Истории, которые смеются сами

В тот самый день, когда лес уже начал забывать о тишине, а пчёлы снова жужжали в ульях, произошло нечто странное.

На поляну, где раньше стоял старый дуб с объявлениями, пришёл незнакомец.

Он был высоким, стройным, с длинным хвостом, в пальто до пят и шляпе, из-под которой торчали усы, как у дирижёра. В одной лапе он держал чемодан, в другой — указку.

— Добрый день, — сказал он, не повышая голоса. — Я — Бородач.

— Бородач? — переспросил Шустрик, выглядывая из-за куста. — У тебя же нет бороды!

— Это фамилия, — ответил тот. — А не признак.

Шурочка открыла блокнот:

«Замечено: если кто-то говорит, что борода — это фамилия, значит, он либо шутит, либо очень серьёзен. А если и то, и другое — значит, он останется».

— Я — хроникёр, — объяснил Бородач. — Записываю истории тех, кто делает мир ярче.

— А мы такие? — спросил Тимоха, поправляя шляпу.

— Вы — первые, кого я вижу, кто танцует, чтобы спасти мёд, — сказал Бородач. — Это уже легенда.

— Это был эксперимент! — выпалил Шустрик. — Я проверял, можно ли плавать в мёде!

— Можно, — сказал Тимоха. — Но потом вылезти — уже нет.

Бородач достал из чемодана камеру на треноге.

— Разрешите запечатлеть?

— Только не в профиль! — взвизгнул Шустрик. — У меня ухо торчит!

— Тогда в три четверти, — сказал Бородач. — Как в театре.

На следующее утро Бородач пошёл в библиотеку — к сове Бубо.

— Вы изучаете лес? — спросила она, протирая очки.

— Я изучаю смех, — ответил он. — Как он появляется, что его вызывает, и почему он важнее мёда.

— Это невозможно, — сказала Бубо. — Смех — хаос. Его нельзя измерить.

— Можно, — сказал Бородач. — Если смотреть на танец Марианны.

Через час он стоял на поляне, направив камеру на Марианну, которая репетировала «Прыжок в неизвестность».

— Остановитесь! — крикнула она. — Вы нарушаете эстетику момента!

— Я фиксирую её, — сказал Бородач. — Чтобы показать: искусство — не просто движение. Это наука о красоте.

— Это называется «вторжение в личное пространство», — сказала Шурочка, делая запись.

— Это называется «документальный фильм», — ответил Бородач. — Эпизод первый: «Толстая кошка в розовом платье и её борьба с объективом».

День за днём Бородач снимал:

· как Шустрик падает в куст,

· как Мишка лакомится мёдом,

· как Тимоха пытается починить самокат,

· как Колюша разговаривает с грибами.

Но однажды он снял Шурочку, когда она сидела у ручья и не записывала.

— Почему ты не пишешь? — спросил он.

— Потому что иногда нужно просто быть, — ответила она. — А не замечать.

— Но это против правил хроникёра, — сказал Бородач.

— А это против правил жизни, — сказала Шурочка.

Бородач замер.

Потом опустил камеру.

— Вы правы, — сказал он. — Я забыл, что нельзя снимать душу. Только то, как она проявляется.

На следующее утро Бородач не снимал.

Он просто стоял на поляне, держа в лапах фотографию — не снятую им, а подаренную Шурочкой.

На ней были все:

· Шустрик с очками без стёкол,

· Шурочка с блокнотом,

· Мишка с бочонком,

· Тимоха в шляпе,

· Колюша с кристаллом,

· Марианна в позе балерины,

· и он сам — с камерой, но улыбающийся.

— Спасибо, — сказал он. — Теперь я понял: Я не хроникёр. Я — участник.

— Тогда ты уже не гость, — сказала Марианна. — Ты — свой.

С тех пор Бородач стал частью Леса Чудес.

Он всё ещё снимал. Но теперь — только с разрешения.

И чаще всего — смех, который начинался с танца.

А на двери его домика появилась табличка:

«Бородач. Хроникёр чувств.

Вход — по улыбке».

Замечено: итог главы