История Северной Африки (Тунис, Алжир, Марокко). Том 1. С древнейших времен до арабского завоевания (647 год)

I. Физико-географическая среда

Страна и ее обитатели. Северная Африка, которая включает Марокко, Алжир и Тунис, обладает географическим единством, обусловленным горной системой Атласа, этническим единством, определяемым берберским населением, но лишена точно определенного гражданского состояния.

Эту северную часть Африки, населенную белыми людьми, древние греки называли Ливией в отличие от Сахары, страны чернокожих. Слово же «Африка», прежде чем оно приобрело это значение, применялось римлянами для обозначения провинции, территория которой соответствовала северо-восточной части Туниса. Лишь позднее словами «Африка» и «Ливия» стали называть весь континент в целом.

Арабы, пришедшие с Востока, окрестили все страны, лежавшие к западу от Египта, «островом Запада» — Джезират аль-Магриб, а крайний запад Марокко — «Дальним Западом»— Магриб аль-Акса.

В средние века и в новое время эта часть Африки была известна как Варварийские государства, или Бар-бария.

В XIX веке географы создали два новых термина. Один — «Малая Африка» — подчеркивал, что речь идет о малом континенте, как бы заключенном внутри большого, второй — «Страны Атласа» — обращал внимание на важность тектонического строения этой части Африки. Исходя из политических соображений, часто употребляют термин «Французская Северная Африка», а иногда выражение «Африканский Север» — новое и совершенно излишнее видоизменение названия «Северная Африка».;

Название «Берберия» остается наиболее предпочтительным, так как, хотя берберов можно встретить и за пределами Северной Африки, ее население почти целиком состоит них.

Берберы сами не называли себя так. Они получили это название, помимо собственного желания, от римлян, которые считали их чуждыми своей цивилизации и называли варварами (Barbari). Арабы несколько видоизменили это слово. Оно стало звучать, как брабер, берабер (в единственном числе — бербер, берберы).

Греки относили название народа, жившего между Сиртским заливом и Нилом, — лебу или ливийцы — ко всем коренным жителям Северной Африки. Карфагеняне и евреи использовали аналогичное название. Римляне же всех обитателей Берберии называли маврами, хотя первоначально так именовали только жителей северного Марокко.

В наше время немногие знают, что Марокко, Алжир и Тунис населены берберами, которых в обиходе ошибочно называют арабами. Сами же туземцы часто называли себя амазиг (тамазигт в женском роде, имазиген во множественном числе), что означало «свободные», «благородные» и задолго до римского нашествия служило названием нескольких племен.

Массив возвышенностей. «Остров Запада» представляет собой огромный четырехугольник возвышенностей, зажатый между водами Атлантического океана, Средиземного моря и песками Сахары. Если в начале доисторического периода его население, может быть, и могло сообщаться с Европой через перешейки, еще соединявшие в ту пору оба континента, и с Центральной Африкой через пустыню, которая была не столь сурова, как в наши дни, то в исторический период островная обособленность этой территории затрудняла проникновение сюда внешних влияний, делала это проникновение более ожесточенным и придавала местным обычаям большую сопротивляемость наступлению веков.

Этот четырехугольник имеет стороны неравной величины. Так, от мыса Спартель до мыса Бон — около 1550 км, от мыса Нун до Габеса — 2200 км, от мыса Спартель до мыса Нун — более 1000 км и от мыса Бон до Габеса — менее 400 км. Площадь всех стран Магриба составляет 930 000 км².

За исключением западной части Марокко и восточной части Туниса в Северной Африке мало низменных равнин; преобладают возвышенные равнины и плато, окруженные горами, которые входят в систему Атласа. Название это, очевидно, местного происхождения, но, заимствованное из древней географии Марокко, оно было распространено современными авторами на всю систему североафриканских горных хребтов.

Свыше половины территории Берберии находится на высоте более 800 м над уровнем моря; при этом средняя высота, составляющая в Тунисе только около 300 м, достигает в Марокко 800 м, а в Алжире 900 м над уровнем моря. Однако наличие высоких гор отразилось на этих показателях лишь в очень незначительной мере. Так, если в Марокко Джебель-Тубкаль достигает высоты 4165 м, то самая высшая точка Алжира Джебель-Шелия (в Оресе) поднимается лишь на 2328 м, а в Тунисе Джебель-Шамби — только на 1590 м. Это означает, что высота 800–1200 м является наиболее характерной для Берберии.

В некоторых местах горы резко поднимаются над равниной. Митиджийский Атлас возвышается на 1400 м над маленьким городком Блида, прилепившимся к его подножию. Разница в уровнях выступает еще резче, если сопоставить вершины Джурджуры и долину Суммама, которая огибает его с юга, Атлас и Марракешскую Хаусу, Риф и море. Но чаще всего вершина горы представляет собой лишь верхний ярус ряда восходящих террас и возвышается над ними сравнительно на небольшую высоту. Примером может служить Джебель-Сиди-Окба (1700 м) в горах Амура, над равниной Афлу (1426 м). То же самое относится к горным цепям, окаймляющим с севера котловину Ходна (1890 м в Джебель-Бу-Талеб), которые поднимаются над равнинами Сетифа (Сетиф, 1074 м).

Две характерные особенности рельефа часто имели решающее значение для судеб Берберии. Расчлененность территории на отдельные автономные части не только препятствовала на протяжении веков ее политическому единству, но благоприятствовала, например в Кабилии и Оресе, образованию самобытных групп населения, которые вплоть до сегодняшнего дня устояли против воздействия истории. С другой стороны, расположение горных цепей с запада на восток делает сравнительно легкими связи между западом и востоком Берберии и в то же время служит препятствием для сообщения между побережьем и глубинными районами страны. За исключением атлантического побережья Марокко и восточной части Туниса, Магриб обращен к окружающему его миру своей неприветливой стороной. «Море у ее [Африки. — Ред.] берегов бурно и лишено хороших гаваней», — писал еще Саллюстий. Понятно, почему все завоеватели проникали в Берберию со стороны ее западных или восточных рубежей. Единственное исключение составили французы, и, может быть, именно это обстоятельство служит отчасти причиной тех трудностей, с которыми они столкнулись при завоевании Северной Африки.

Орогенез. Эта конфигурация, сочетающая в себе целостность и расчлененность, столь тяжелым грузом давившая на историю Берберии, находит свое объяснение в образовании рельефа.

Как ни просты нынешние очертания африканского континента, в течение длительного периода он претерпел множество изменений. В палеозойскую эру и даже еще ранее ряд колебаний земной коры и складчатых движений, за которым следовали фазы эрозии, последовательно изменяли его облик. После того как послегерцинский пенеплен осел и погрузился в воду, на месте Берберии возникло как бы Средиземное море, перерезанное островами и мелями. Оно было вытянуто в направлении с запада на восток вдоль берега африканского континента, основная масса которого оставалась над водой.

Последовавшая затем длительная фаза образования осадочных пород продолжалась до начала третичного периода, в течение которого Берберия оформилась и попала, если можно так выразиться, в геологическую зависимость от Европы. В одно время с Пиренеями образовался своего рода Предатлас — сложный горный хребет, с более или менее ярко выраженными складками мезозойских и третичных отложений и остатками древнего послегерцинского пенеплена, поднявшимися из воды одновременно с ними. Это первое образование горных складок имело своим следствием отступление Средиземного моря на север, но окончательно вся система в ее нынешнем виде сложилась только после ряда новых складкообразований во второй половине третичного периода, одновременно с образованием и изменением Альп. Только в четвертичном периоде Африка отделилась от Сицилии, и произошел провал, в результате которого Риф отделился от Сьерры-Невады и возник Гибралтарский пролив. Однако следует отметить, что и впоследствии рельеф Северной Африки претерпевал изменения под воздействием двух важнейших факторов: эрозии, которая с большей или меньшей силой разъедала почву в зависимости главным образом от изменений уровня моря, и осыпей, нагромождавшихся в местах, лишенных стоков к морю, в частности на высоких равнинах, простирающихся между двумя цепями Атласа.

Климат. Своенравная и всесильная власть климата ощущается людьми в еще большей мере, чем влияние рельефа, который его предопределяет.

Смена зимнего сезона летним, часто наступающим в этих краях рано, и чем дальше на юг, тем раньше, происходит внезапно. На побережье средняя температура августа почти никогда не превышает 25°, но жара не ослабевает и ночью, и влажный воздух часто затягивает горизонт серой дымкой. Зима, как правило, мягкая и ясная, совершенно не приносит людям той тонической разрядки, какую она дает в Европе. По мере продвижения в глубь страны контрасты усугубляются. Летом увеличивается амплитуда суточных колебаний температуры, воздух становится суше и температура повышается, достигая довольно часто 40° и даже 45° на тех же равнинах Восточного Алжира, которые зимой порою на несколько дней исчезают под снегом.

Для человека, однако, наибольшее значение имеет количество выпадающих осадков. Если Марокко в основном открыто влиянию Атлантического океана, то в Алжире и Тунисе рельеф позволяет получать достаточное количество осадков только узкой полосе побережья. Как правило, изогиета 400 мм следует параллельно северному побережью в 100–200 км от него (лишь в виде исключения отдаляясь на большее расстояние); за этой полосой начинается область степей.

Это было бы еще не так плохо, если бы атмосферные осадки представляли собой в этих местах более или менее постоянный дар небес, как, например, воды Нила. Но количество выпадающей влаги резко меняется год от года; иной год осадков выпадает в три раза больше, чем в предшествующем году, или даже еще больше. В Джельфе в 1913 году было зафиксировано 99 мм осадков, а в 1893 году — 775 мм. Напомним, что осадки выпадают почти исключительно в холодное время года. Случается, однако, что все дожди проливаются в течение нескольких часов, сразу заполняя бурлящей водой высохшие уэды. Поэтому нет ничего удивительного в том, что урожай зерновых в Марокко составил в 1941 году 38 млн. центнеров, а в 1945 году лишь 4,5 млн. центнеров. Даже барака[2] марабутов[3] порой бывает бессильна перед строптивым небом.

Растительность. Как и во всех странах, издревле населенных людьми, современный растительный покров Северной Африки являет собой результат как естественных условий, так и вмешательства людей. И часто нелегко бывает определить, в какой мере на протяжении последних тысячелетий человек вторгался в деятельность природы. И все же, несмотря на всю колоссальную деятельность, человеку не удалось коренным образом изменить то, что предопределено рельефом и климатом.

Представляется бесспорным, что за исторический период площадь лесов (в настоящее время составляющая около 6 млн. га) уменьшилась. Расширение площади под сельскохозяйственными культурами, потребность человека в топливе и сырье, развитие скотоводства — достаточно серьезные причины обезлесения, по крайней мере относительного. Во многих местах лес безусловно уступил место пустошам и маккиям[4].

Безразличное отношение кочевников к лесам, а также войны, которые они вели, повлекли за собой гибель деревьев, особенно оливковых, в тех местностях, где, судя по найденным обломкам прессов, они были в древности распространены. Однако, справедливости ради, следует отметить, что, за исключением лесных массивов на нескольких горных вершинах, в Северной Африке, во всяком случае в исторический период, никогда не было обширных лесов. Кроме того, кое-где по сравнению с древними временами, лесной покров даже увеличился.

По сути дела, первостепенная роль в развитии человеческого общества на территории Северной Африки принадлежит степи, преобладание которой даже несколько усилилось на протяжении последних тысячелетий. В зависимости от того, насколько утверждается господство степи, создаются различные условия жизни. В одних местностях она держит людей на почтительном расстоянии от себя; в других — заставляет их вести кочевой образ жизни, порядок которого подчиняется смене времен года; в третьих — вынуждает людей терпеливо смиряться со скудостью их стад. Несмотря на высокогорный характер страны, что должно бы ограничивать степь, по крайней мере добрая половина территории Северной Африки находится в ее безраздельном владении.

Однако не следует принимать нынешний пейзаж за нечто извечно данное. Немногим более ста лет назад, например, Митиджа еще была местами покрыта болотами. Иной вид имела и оголенная местность, расстилающаяся ныне перед оливковыми рощами Сфакса. В древности на территории Северной Африки не было некоторых современных пород деревьев: например, эвкалипта, завезенного из Австралии лишь в XIX веке, американских ксерофил, насажденных испанцами 300–400 лет назад. Вместе с тем можно с уверенностью сказать, что крепостные стены некоторых римских городов, например Тимгада или Джемилы, были обращены отнюдь не к пустынному горизонту, на фоне которого высятся сейчас их развалины.

Основное деление Северной Африки. Несмотря на общность условий, предопределяющих единообразие физико-географической среды и населения, Северная Африка отнюдь не представляет собой нечто однородное.

В настоящее время различают Марокко, Алжир и Тунис, границы которых далеко не всегда совпадают с природными рубежами. Тем не менее это отнюдь не произвольное деление. На протяжении трех тысячелетий четко выделялось своеобразие двух окраин, между которыми вклинилось, если можно так выразиться, негативное государственное образование, именуемое ныне Алжиром. Конечно, в какие-то периоды времени те или иные политические образования поглощали их, искажая присущие им индивидуальные черты, но в конечном итоге они восстанавливались, и эта устойчивость, в общем, находит свое объяснение в географических условиях.

II. Марокко, Алжир и Тунис

Марокко. Рельеф Западного Марокко поразительно сходен с рельефом Испании. Если бы можно было перегнуть поверхность земного шара по линии Гибралтарского пролива, как рисовал в своем воображении Теобальд Фишер, то Риф совпал бы с Бетическими Кордильерами, низменность Таза-Себу-Гарб — с Андалусией, Средний Атлас — с иберийской месетой, высокий Атлас — с Пиренеями. К Алжиру же Марокко как бы повернулось спиной. Естественный рубеж между этими двумя странами проходит по западной границе Восточного Марокко, которое хотя и не принадлежит по административному делению к Алжиру, географически тяготеет к нему, как продолжение Высоких Плато.

Северное Марокко представляет собой гористую местность, не столь высокую, как горы Атласа, но резче выраженную на фоне Средиземного моря и окружающей низменности. Здесь выделяется дугообразная горная цепь длиною 300 км, обращенная своей вогнутой стороной на север. Это — Риф. Гибралтарский пролив — в прошлом горное ущелье, залитое морем, — лишь узкой полосой отделяет североафриканские отроги от европейской горной цепи, и Бетические Кордильеры в Андалусии составляют продолжение марокканского Рифа. На юге Рифа горные массивы располагаются один за другим в виде правильных концентрических дуг. Здесь, в Зерхуне, сохранился храм основателя династии Идрисидов.

Между Атлантическим океаном и подножием Атласа простираются равнины и плоскогорья. На севере, в Гарбе, между Танжером и Фесом плоскогорья выделяются менее резко на фоне окружающего пейзажа, где холмы окружают аллювиальные равнины. Долины реки Себу и ее правого притока Инавена составляют западную часть важного пути, пересекающего страну с востока на запад, по которому восточные завоеватели достигали Атлантического побережья. Расположение Феса и Мекнеса на перекрестке больших дорог в значительной мере определило судьбу этих городов. Город Таза господствует над проходом между горами Рифа и Среднего Атласа.

На юге, в марокканской месете, между Атлантическим океаном и Атласом поднимаются ярусами плоскогорья древнего массива столовых гор, покрытые в горизонтальном направлении мезозойскими и третичными отложениями. Начинаясь у океана прибрежной равниной, этот горст то тянется узкой полосой в районе Рабата и Могадора, то расширяется до 80 км у Дуккалы и, постепенно возвышаясь, переходит в обширное каменистое плоскогорье высотой 700 ж, рассекаемое каньоном Умм-ар-Рбии.

Система Атласа состоит из большой горной цепи протяженностью 700 км: Высокого Атласа, тянущегося с юго-запада на северо-восток, где он разветвляется на Средний Атлас, идущий в направлении на северо-восток, и плоскогорий Анти-Атласа, устремляющихся к юго-западу. Взаимосвязь между этими тремя хребтами окончательно еще не выяснена. Цепь Высокого Атласа, имеющая кристаллическое строение в западной части, поднимающаяся на 3000–4000 м над равнинами Марракеша и Суса, к востоку от Глауа, где высота древних скал уменьшается, приобретает тяжеловесные очертания, типичные для юрского периода. Средний Атлас представляет собой высокий горный массив, состоящий из известковых отложений юрского происхождения. Кристаллический пенеплен центрального массива исчезает на востоке под проницаемыми и изрезанными трещинами плато Бени-Мтир и Бени-Мгильд, покрытыми лавой недавно действовавших вулканов, конусы которых придают пейзажу типичный для него «лунный» облик. Складчатость фактически имеется только на южной и восточной оконечностях массива. Что касается Анти-Атласа, то это скорее месета, чем горная цепь. На юго-западе его последние отроги возвышаются над Атлантическим океаном недалеко от мыса Нун. Связующим звеном между Анти-Атласом и Высоким Атласом служит большой вулкан Сируа. У подножия Анти-Атласа простирается равнина Суса, а плоскогорья Дра и Тафилалета являются его продолжением на востоке.

Одной из особенностей марокканского рельефа является двойной ряд равнин; один из них тянется от устья Тенсифта до Мулуи и состоит из приатлантической равнины, равнин по течению Себу (Гарб), коридора Тазы и долины Нижней Мулуи, которая, несмотря на некоторые препятствия, образует великий путь от Атлантического побережья к Алжиру; второй ряд состоит из равнины Хауса, по которой течет Тенсифт, и большой равнины Тадла, легко сообщающихся между собой.

Климат также придает Марокко известное своеобразие. Горы и равнины, расположенные амфитеатром, позволяют проникать влиянию Атлантического океана далеко в глубь страны. Несомненно, сухость значительно увеличивается к югу от Умм-ар-Рбии, но все же к северу от Атласа только в виде исключения выпадает менее 200 мм осадков, и географы с самых древних времен не перестают удивляться бесспорно странному для Северной Африки явлению — рекам, полным воды. «Себу — прекрасная река», — отмечал Плиний.

Алжир. С начала завоевания в Алжире различали три зоны, расположенные в общем параллельно побережью: Телль-Атлас, Высокие Плато или, правильнее, Высокие Равнины, и Сахарский Атлас. Только значительно позднее стало известно, что обе цепи Атласа соединяются на востоке Алжира.

Каждая из этих двух горных цепей имеет свои особенности. В Телль-Атласе бросаются в глаза мощная складчатость и значительные перемещения почвы. Наоборот, складки Сахарского Атласа значительно проще по своей структуре, и переход к платформе пустыни незаметен. Что касается Высоких Равнин, то их столообразная структура и рельеф исчезли под огромными массами аллювия Телль-Атласа, которые затопили плато.

По мнению географов, еще большее различие существует между Западным и Восточным Алжиром.

Только в Западном Алжире мы встречаемся с классическим случаем Высоких Равнин, которые заключены между двумя цепями Атласа. Снова двойной ряд равнин: прибрежная низменность Шелифа, которая продолжается на запад равниной Сига и Оранской себхи[5], о одной стороны, и межгорная низменность, на которой выделяются равнины Маскары, Сиди-бель-Аббеса и Тлемсена — с другой, окаймленная хребтами Телль-Атласа: на севере прибрежными горными цепями Оранского Сахеля и Дахры; на юге — горами Тесеалы и Уарсениса, который является наиболее крупным массивом Западного Алжира, ограничивающим долину Шелифа.

Котловины Высоких Равнин, не имеющие выхода ни к морю, ни к Сахаре, представляют собой замкнутые бассейны с монотонным рельефом, в которых застаиваются большие шотты[6].

На юге короткие, идущие один за другим хребты Сахарского Атласа: Ксур, Амур, Улад-Наиль тянутся от самой границы Марокко до Ходны. Они разделены широкими коридорами, облегчающими сообщение, и возвышаются на тысячу метров над сахарской платформой, которая исчезла под массой смытого с гор аллювия.

В восточной части Алжира строение рельефа теряет свою равномерность. Побережье в общем живописно, но негостеприимно. Только на противоположных концах этого района находятся прибрежные равнины: на западе это Митиджа, расположенная позади холмов Алжирского Сахеля; на востоке — равнина Бона, расширяющаяся к югу от массива Джебель-Эдуг. Чаще всего горы поднимаются от самого берега моря — это мощный Кабильский массив, к которому примыкают на юге известняковые гребни Джурджуры, а далее на востоке горы Бабор и расчлененные массивы, которые простираются между мысами Бугарун и Кап-де-Фер.

За прибрежной зоной, от Шелифа до тунисской границы, горы Телля ничем особенно не примечательны. Их вершины редко превышают 1800 м; кое-где в них вкраплены небольшие равнины, следы высохших бассейнов (долины Милы и Гельмы). Пути сообщения в силу необходимости пролегают через горные проходы, часто глубокие и узкие, как, например, ущелье Палестро или другое ущелье, которое местные жители называют Бибан (после экспедиции герцога Орлеанского в 1839 году оно получило известность под названием Железные ворота).

Впадиной Ходна заканчиваются Высокие Равнины. Обе цепи Атласа, соединяющиеся на меридиане Бона, и их отроги смягчают характер местности, которую называют Высокие Равнины Константины, и придают ей своеобразную неопределенность.

Для Сахарского Атласа, узкие и заостренные гребни которого направлены с юго-запада на северо-восток, характерна такая же обрывистость склонов, как и для Телль-Атласа. К Сахарскому Атласу относится раскинувшийся высоким веером массив Орес, прорезанный узкими долинами. Здесь находится высшая точка Алжира (Джебель-Шелия, 2328 м). Между Оресом, с одной стороны, Белезмой и горами Зибан — с другой, через долину уэда аль-Кантара открывается к югу проход, связывающий Высокие Равнины с пустыней.

Тунис. Современная граница между Алжиром и Тунисом не совпадает с естественным рубежом, который лежит значительно дальше на запад, примерно на линии меридиана города Бон; приблизительно по этому рубежу проходила когда-то граница Римской Нумидии.

Гористая зона продолжает хребты Сахарского Атласа в Тунисе, пересекая страну с юго-запада на северо-восток; постепенно понижаясь, она мало-помалу переходит в холмы полуострова мыса Бон. Эта зона, получившая название Дорсал, фактически разделяет Тунис на две части: область Телля и область степи. В Тунисском Телле, являющемся естественным продолжением Алжирского Телля, равнины, расположенные в бассейне Меджерды и ее притоков, окаймлены с севера и юга двумя горными районами. Один из них состоит из лесистых горных хребтов умеренной высоты, только в западной части достигающих 1200 м. Это — Крумирия и Могодс. Другой — его называют иногда Высоким Теллем — представляет собой сплетение обнаженных гор, как правило, с громоздкими очертаниями, перемежающихся небольшими равнинами. Что касается районов, расположенных по течению Меджерды, то они представляют собой ряд небольших отдельных равнин. Только на востоке равнина расширяется, окаймляя Тунисский залив. Здесь были основаны две великие исторические столицы страны — Карфаген и Тунис.

К югу от Дорсала господствует степь, разделяемая на две части. На западе раскинулась Верхняя Степь, идущая до Гафсы, южнее которой начинается уже пустыня.

На востоке находится Нижняя Степь — огромная равнина, простирающая свое мрачное однообразие от гор до самого моря. Исключение составляет район Суса (Сахель), которому холмы придают вид, сходный с телльским пейзажем.

Расположение этих равнин заслуживает даже большего внимания, чем самый факт их существования. Легко сообщающиеся между собой и лежащие, как и марокканская равнина, на берегу моря, они вместе с ней составляют единственную «открытую» область Северной Африки. Но если Марокко повернуто спиной к району, который до XV века был главной ареной истории, то Тунис, расположенный на самом стыке двух бассейнов Средиземного моря, на расстоянии каких-нибудь 140 км от Европы, с равной легкостью подпадал под влияние то Востока, то Запада.

Задний план. Хотя географические границы Северной Африки совершенно определенны, устанавливаемые ими рамки отнюдь не ограничивали ее на протяжении истории. С тех пор как, согласно легенде, братья Филены[7] героической жертвой отметили границу между Карфагеном и Киреной, Большой Сирт стал тем рубежом, у которого заканчивалась «Африка». И эта зависимость нынешней северной Триполитании от территорий, расположенных западнее ее, неоднократно возобновлялась на протяжении веков. К тому же эта территория представляет собой те же самые степные равнины, что и юг Туниса, вслед за которыми начиная от впадины Джерида по берегу моря простирается Джеффара, ширина которой почти нигде не превышает 200 км и, подобно равнинам юга Туниса, переходит в плоское побережье; на юге все тот же край сахарской платформы, которая образует горы Ксур и известняковый кряж, известный под названием просто джебель, продолжающий их до подступов к Триполи.

С другой стороны, и Сахару невозможно отделить от Северной Африки, по крайней мере в некоторые периоды ее истории. Если Сахарский Атлас образует орографический рубеж, за которым начинаются скалистые, лишенные растительного покрова плоскогорья хаммады[8], каменистые поверхности обширных регов[9] или пески эргов[10], то его никоим образом нельзя рассматривать как климатическую или тем более этнографическую границу. Именно пришельцы с севера осуществили необычайную колонизацию Мзаба, и, наоборот, жители юга, например племя Саид Атба, перекочевывая из Уарглы в Серсу, каждый год на несколько недель «оживляют» древнюю Зенетию. Сосуществование кочевников и оседлых жителей оазисов, столь характерное для Сахары, не представляет, однако, специфически сахарского явления. Оно имело место на территории всего южного Магриба. Извилистая линия, местами достигающая Телля, которая показывает на наших картах границу распространения кочевников, не всегда зависела от извечных законов природы, по крайней мере в своих деталях, и выявление закономерностей ее отклонений — одна из важных проблем, которые ставит перед нами история Магриба.

III. Географические условия исторического развития

Зависимая страна. Рельеф Берберии облегчал полководцам всех времен быструю оккупацию страны через Высокие Равнины, простирающиеся от Сиртского залива до Атлантического океана. «К несчастью, эта единственная артерия слишком длинна и слишком тонка; она закупоривается и прерывается, нарушая сообщение. И победа, начавшаяся столь блестяще, оказывается недолговечной» (Э.-Ф. Готье).

В Магрибе, где пригодная для жизни человека территория составляет — по словам Э.-Ф. Готье — «огромную ленту, длиною в 3000 км, а шириной едва в 150 км, расположенную весьма нелепым образом», естественно, не могло быть географического центра, к которому тяготели бы различные провинции. Риф, Сус, Крумирия изолированы от соседних областей. Реки, о которых говорят, что они часть года «текут всухую», в общем служат плохими путями сообщения, и их экономическое значение крайне невелико. Географическая разобщенность способствовала партикуляризму, сохраняла контрасты, препятствовала смешению населения.

Марокко. Отнюдь не невозможно проследить влияние географических условий Магриба на его историю. В отношении Марокко для этого достаточно изучить работу Ж. Селерье по данному вопросу, опубликованную в «Memorial Henri Basset».

Хотя значение естественных рубежей весьма относительно, тем не менее можно определенно говорить о наличии географического Марокко. Это Западное Марокко, представляющее собой «естественно ограниченную область с ярко выраженными индивидуальными особенностями».

Несмотря на преграды, мешавшие беспрепятственному сообщению с Атлантическим океаном, Рифом, Атласом и Сахарой, эта часть Марокко отнюдь не находилась в состоянии крайней изоляции, как было принято считать в исторической науке. Только по воле султанов в XVIII и XIX веках закрылась граница, которая прежде, со времен Альмохадов и Меринидов, была широко открыта. Над Марокко постоянно довлели противоречивые влияния Европы, Африканского Средиземноморья и тропической Африки.

Марокко составляет неотъемлемую часть Африки. Поэтому, несмотря на естественные преграды, большую роль в его истории играли влияния Сахары и даже вторжения ее обитателей. Но Марокко не было рабом африканского континента. В любой момент оно могло обратить свой взор если не в сторону Атлантики, то во всяком случае в сторону Средиземного моря, которое близ марокканского побережья сужалось настолько, что можно было видеть влекущую к себе землю Испании. Если уже в древности марокканское побережье деятельно участвовало в жизни Средиземного моря, то в средние века его история тесно связана с историей Испании. Только после реконкисты Марокко, отброшенное к своим африканским границам, было вынуждено замкнуться в себе, тем более, что на противоположном берегу оно видело своих религиозных противников, готовившихся к вторжению. Став оплотом ислама в Западной Берберии, Марокко утратило контакт с христианской Испанией. В то же время вторжения с востока не принесли Марокко преимуществ, которыми оно могло бы воспользоваться. Его территория служила перевалочным пунктом, а не местом расселения чужеземцев, которые предпочитали обосновываться в тех городах, где образ жизни и цивилизация не зависели от образа жизни племен. Это объясняется тем, что для берберской деревни представление о горожанине отождествлялось только с возможностями грабежа богатств дворцов, домов и суков[11].

Это двойное африканское и средиземноморское воздействие на Марокко сказывается и на его климате, который, действуя на людей, влиял и на его историю. Извечное соперничество двух областей — Фесской и Марракешской — отображало противоречия между средиземноморским Севером и африканским Югом, опиравшимся на свои оазисы. «Между Джебилетом и Средним Атласом существует замечательный проход, представляющий собой тем больший интерес, что он расположен на стыке богатых районов Тадлы, Хаусы и Дира и что там две полноводные реки аль-Абид и Тесаут соединяются с Умм-ар-Рбия. Броды этих рек неоднократно были свидетелями кровопролитных сражений» (Ж. Селерье).

В этой постоянной борьбе, в противоположность процессам, происходившим в Алжире, выковалась жизненность марокканского государства. Оседлые жители дальнего Магриба (или бывшие кочевники, осевшие на равнинах) оказывали энергичное сопротивление посягательствам со стороны сахарских кочевников, продвижению которых и без того мешало грозное препятствие в виде гор Атласа. Консолидация оседлых жителей на открытых равнинах способствовала упрочению власти, без труда добивавшейся подчинения. Эти равнины составляли биляд аль-махзен[12] Однако из-под власти правительства ускользали непроходимые горы, биляд ас-сиба[13]. Население берберских гор успешно сопротивлялось арабизации, которая в VIII веке при Идрисе I началась на равнинах, и находилось в состоянии постоянной осады. Время от времени осажденные, предводительствуемые основателями империй, неудержимой лавиной устремлялись вниз. При самых различных перипетиях история Марокко сводится к неискупимой борьбе между горами и равнинами.

Марокко имело несколько политических и династических столиц, отвечавших определенным потребностям. Танжер — порт, если не колония финикийцев, был до восстания Западной Мавритании против берберского царя Богуда ее главным городом, а в римскую эпоху стал столицей провинции Тингитаны, включавшей северную часть Марокко. Важная роль Танжера при португальцах, испанцах, султанах и в настоящее время, когда он имеет международный статут[14], объясняется его расположением в том месте Гибралтарского пролива, где он расширяется при выходе в Атлантический океан. Танжер был для Магриба не столько столицей, сколько часовым на подступах к нему.

Судьба двух других городов — Феса и Марракеша — сложилась иначе, но столь же блистательно. Фес — творение Идриса I и Идриса II, унаследовал роль Волюбилиса. Его преимущество правильно отметил Э.-Ф. Готье: он обладал водой, столь необходимой для восточных городов, жители которых не умели ни направлять к себе воду издалека по трубам, ни обеспечивать водоснабжение большого населенного пункта. В этом крылась основная причина преуспевания города, и даже в настоящее время фаси[15] отстаивают свои водные богатства от посягательств колонистов Саиса, требующих создания ирригационной сети. Кроме того, город располагает строительными материалами. Наконец, положение Феса, расположенного на пересеченной местности, благоприятствующей его обороне, представляет особые преимущества тем, что он находится на перекрестке дорог, ведущих к Марракешу. Рабату, Танжеру и проходу Тазы. Естественно, что властители Феса неизменно становились властителями Марокко. Ни один другой город не представлял Марокканское государство в такой мере, как Фес. Он был в полном смысле этого слова политической, интеллектуальной, религиозной и экономической столицей государства. Правда, в настоящее время его торговое будущее представляется неопределенным. Всего в 60 км от Феса, в том же удачно расположенном районе, султан Мулай Исмаил в конце XVII века основал на месте старого поселения новый махзенский, или имперский город Мекнес. Этот город, также стоящий на перекрестке дорог, как и его сосед, наделен источниками воды и каменными карьерами и может стать со временем, по выражению маршала Лиоте, «поворотным кругом железных дорог Марокко».

Если для севера страны столицей являлся Фес, то юг воплотил свое стремление к могуществу в Марракеше. Город, заложенный в 1062 году Ибн Ташфином, как база сахарских Альморавидов в борьбе против извращений ислама превратился в столицу династий, основой могущества которых был крайний юг Марокко. Марракеш остался часовым Высокого Атласа, прислушивающимся к шорохам пустыни, и перевалочным пунктом для товаров, идущих в горы и оазисы. Его роль как торгового центра должна в ближайшем будущем возрасти настолько, что уже сейчас поставки для него товаров представляются той лакомой добычей, которую оспаривают порты Атлантики. Он будет контролировать сеть дорог, ведущих «одна через Имин-Танут и Тизи-н-Машу к Агадиру, вторая через Гундафу и Тизи-н-Тест к Таруданту, третья через Глава и Тизи-н-Телуэт к Дра» (Ж. Селерье).

В период французской оккупации небольшой порт Касабланка, гавань провинции Шауя (Шавийя), стоянка на пути в Западную Африку, стал торговой столицей Марокко, а Рабат, утративший свой блеск эпохи Альмохадов, но единственный из махзенских городов, сохранивший связи с океаном, — административной столицей.

Таким образом, в Марокко всегда существовали параллельно две крупные столицы, отдаленные от центра страны. Никогда на всем протяжении истории у него не было центральной-столицы, если не считать легендарный Мединат-у-Даи, гигантский город Тадлы, разрушенный Альморавидами. Возможно, где-то в этом прибрежном районе, в долине главной реки Марокко Умм-ар-Рбии, и должна была находиться, как утверждает Э.-Ф. Готье, подлинная столица Марокко.

Алжир и Тунис. В отличие от Марокко, историю которого можно рассматривать обособленно, Тунис и Алжир неразрывно связаны между собой; ничто не разделяло их, и они всегда переживали одинаковые трудности.

Более четверти века назад Э.-Ф. Готье пришел к выводу, что существует резкая противоположность с точки зрения исторических условий и образа жизни между территориями, расположенными по ту и по эту сторону от так называемой «цепи лим», то есть гигантской гористой дуги, пересекающей Алжир от Уарсениса до Ореса. По правде говоря, мы не можем разделить эту точку зрения. Внимательное изучение лим показало, что не более одной трети их протяженности совпадало с горами, которые к тому же вряд ли служили границей в какой-либо период истории.

Объяснение этого контраста, порой очень значительного, следует искать в других причинах. Ж. Дэпуа убедительно показал, что благодаря возможностям орошения, которые создает наличие воды в Телле на всем пространстве от Омаля до Кайруана, «длинная полоса Сахары» вырвалась из-под влияния пустыни. Именно эта полоса совпадает с границами оседлого образа жизни: к югу от нее очаги оседлости встречаются только в наиболее благоприятных местах оазисов, В конечном счете создание лим было продиктовано стратегическими условиями обороны этой местности, так как только непреодолимое препятствие могло остановить кочевника на его пути. Следовательно, большее или меньшее распространение кочевничества на протяжении истории — явление политического порядка.

Несомненно, Берберия знала оседлый образ жизни, начиная с эпохи палеолита. Но и кочевой образ жизни также восходит к доисторическому периоду. По крайней мере еще во II веке н. э. берберы занимались одновременно и землепашеством и пастушеством. Города долгое время оставались черенками, посаженными финикийцами на африканской почве, и только когда нумидийские цари заставили кочевников осесть, стали развиваться местные центры, например Цирта (Константина). Однако, несмотря на громкое название regiae (царская резиденция, столица), эти берберские столицы были всего лишь скромными провинциальными городками, если их сравнить с Карфагеном, основанным финикийцами в конце IX века до н. э. в таком месте, которое обеспечивало ему исключительное положение на море и беспрепятственные связи с Сахелем и степью. Будучи крупным торговым центром, затем одним из главных городов римской империи, Карфаген оказывал воздействие на весь. Магриб. Влияние пунийцев, не прекращавшееся на протяжении многих веков, сильно давало себя знать вплоть до Тебессы, Гельмы, Константины, района Бона. Влияние же римского Карфагена постепенно охватило весь Магриб.

Римская колонизация создавала новые центры помимо Карфагена. В Нумидии, где прежние пастухи-кочевники энергичными усилиями Масиниссы были превращены в земледельцев, римляне унаследовали его столицу Цирту, прекрасную крепость, защищенную крутыми склонами оврагов, но имевшую удобное сообщение с портами и крупными городами Нумидии. В конце I века н. э. была основана колония Ситиф (Сетиф), двумя столетиями позже превратившаяся в столицу Мавритании Ситифенской. Построенный на огромной равнине, изолированной от моря Баборским массивом, в эпоху, когда Pax Romana ограждал его от опасностей, Ситиф стал торговым и административным центром.

В Мавритании главным городом была Цезарея (Шершель), древняя столица Юбы ΙΙ Порт, прислонившийся к горному массиву, легко сообщался с Митиджей, но связь с западными и южными областями была для него затруднена. Благодаря Юбе и римской администрации, поощрявшим в Цезарее развитие искусств, город на протяжении четырех веков пользовался большим престижем.

Ни вандалы, ни византийцы не испытывали необходимости основывать новые города. Арабские завоеватели VII века, напротив, стремились создать плацдарм, который служил бы им базой для дальнейшего победоносного продвижения. В центре Туниса, между морем и горами, они построили в степи город Кайруан.

Карфаген не устоял под натиском налетевшею на Африку шквала, но городская цивилизация, которую он олицетворял, не погибла. В непосредственной близости от него, на том месте, где когда-то находился древний Тунес, вырос новый город Тунис. Укрытый от нападения с моря благодаря своему расположению в глубине залива, Тунис достиг в XIII веке могучего подъема.

Чтобы утвердить свое автономное существование, более или менее эфемерные династии, сменявшие одна другую на протяжении всего магрибского средневековья, старались основать каждая свою собственную столицу — или в ранее существовавшем городе, или на совершенно новом месте, где фантазия властителей имела полный простор. Судьба этих новых городов не всегда складывалась одинаково благоприятно. Тлемсен (древняя Помария), восстановленный Идрисидами и Альморавидами, столица Абдальвадидов и Меринидов (XIII–XV века), долгое время являвшийся самым крупным городом Западного Алжира, уступил первенство бывшему presidio, крепости Орану. Древние хаммадидские столицы Бужи и Калаа (XI век) теперь всего лишь или маленький городок (Бужи), прилепившийся к склонам необыкновенной красоты, или одинокие руины (Калаа), возвышающиеся над откосом. Лишь воспоминания остались от Тахерта Ростемидов или санхаджийского Ашира (X век). Из Других городов проявили жизнеспособность те, существование которых исторически оправдано. Финикийская фактория, ставшая римским Икосиумом, затем турецким городом аль-Джезаиром, в настоящее время является современным городом Алжиоом, то есть столицей страны.

История племен. В Берберии никогда не было постоянной и определенной столицы. Она никогда не могла объединиться, сплотившись вокруг единого центра. При этом ссылаются на ее географическую разобщенность, трудности сообщения, отсутствие сходящихся друг к другу долин, несудоходность рек, суровость моря, ограниченность полезной площади, отсутствие естественного центра, который был бы подсказан рельефом Берберии. Может быть, стоит вслед за Э.-Ф. Готье, констатировавшим быстроту и недолговечность завоеваний, считать основной причиной разъединенности Берберии извечную борьбу между кочевниками и оседлыми жителями, в конторой ни одна из сторон не выходила победителем. Именно эта «неизлечимая двойственность» является, «очевидно, причиной того, что над Берберией постоянно властвовали чужеземцы». Может быть, следует также придавать большее значение, чем это принято в настоящее время, столкновениям между горцами и жителями равнин, столкновениям, которые, естественно, способствовали разобщению страны.

При изучении Магриба мы сталкиваемся не с королевствами, поглощавшими в процессе постепенного развития всю страну, а с объединениями племен, которые под предводительством отважного вождя, в результате нескольких грозных набегов, завоевывали целую империю и распадались под натиском другой федерации племен. Основное ядро этих образований составляли не город или определенная территория, а племя, обособленное от своих соседей, или, наоборот, объединившееся с ними. О внутренней жизни этих племен мы знаем очень мало, хотя нам и известно об их существовании. Поэтому ничего не может быть более обманчивым, чем лишенная хронологии история Магриба, написанная острием меча. Но сколько бы мы ни осуждали такой метод, при отсутствии документальных данных нельзя избежать изложения истории сражений. Поэтому, когда открываются иные пути, быть может позволительно, как старому Силену, бросить поводья и дать возможность своему ослу самому выбрать дорогу.

Ни одно из этих племенных объединений не было устойчивым, хотя некоторые местные цари проявили себя выдающимися государями. Тем не менее берберы, очевидно, понимали, что составляют единый народ, так как называли себя одним общим именем. Дважды истории Магриба, первый раз при агеллиде Масиниссе во II веке до н. э., а второй — при династии из племени санхаджа в XI веке н. э. берберы были близки к тому, чтобы осуществить объединение Магриба собственными силами. Обе попытки были парализованы, одна — захватническими вожделениями Рима, вторая — вторжением хилялийских арабов. На этом основании и был сделан вывод, что удачный исход невозможен.

Бербер, однако, отнюдь не является человеческим существом низшего типа. Выдающиеся деятели, вышедшие из среды этого народа, служат убедительным подтверждением его полноценности. И все же утверждают, что «эта раса, обладающая непреодолимой жизнеспособностью, не имеет позитивной индивидуальности», что даже в мелочах она ограничивается ролью «вечного отражателя», что проблема, стоящая перед исследователем Магриба, сводится к выявлению «цепи отдельных поражений, приведших к полному поражению» (Э.-Ф. Готье).

Как мы убедились, над бербером довлело проклятие географических условий, а не этническая неполноценность. «Автономная цивилизация, — пишет со своей обычной уверенностью Э.-Ф. Готье, — искусство, литература, самый язык, самосознание народа, организованное государство, — все это обходится слишком дорого при капитализме. Магриб никогда бы не мог добиться этого, предоставленный самому себе. Эта страна соли никогда не располагала средствами, необходимыми для поддержания огромного политического и общественного здания, составляющего неотъемлемую основу всякой цивилизации».

Допустим, что так. Но разве неудача попыток дает право говорить о неизбежности этой неудачи и не правильнее ли в таком случае осудить всякую иностранную оккупацию, которая по логике вещей обречена завершиться такой же катастрофой, как все предшествовавшие завоевания? Какие результаты дала бы политика Масиниссы и последующих агеллидов, если бы они имели возможность поддерживать миролюбивые отношения со Средиземноморьем, не столкнулись бы с захватнической политикой Рима и могли бы всю свою энергию направить на организацию Магриба? Если бы Берберия нуждалась в установлении контактов с другими странами, нам, наверно, не пришлось бы делать выводы о необходимости ее подчинения. Короче говоря, создается впечатление, что с помощью науки пытаются оправдать положение, из которого извлекаются определенные выгоды. Следует остерегаться исторической метафизичности, которая может казаться слишком легко примиримой с политическим реализмом. Немало авторитетных суждений о русских мужиках, турках, китайцах или индийцах опровергнуты самой жизнью. Поэтому историк должен остерегаться окончательных выводов и ограничиваться беспристрастным изложением того немногого, что мы знаем о прошлом Берберии, стремясь, если не разрешить, то по крайней мере поставить проблемы.