Иван IV Грозный: Царь-сирота

ВЕНЧАНИЕ НА ЦАРСТВО

Источники того времени рисуют Ивана Васильевича молодым человеком, рано повзрослевшим и вымахавшим с коломенскую версту. Позднее, видимо, он несколько растолстеет. Более поздний источник сообщает о государе в зрелом возрасте следующее: «Царь Иван образом нелепым (не отличался красотой), очи имел серы, нос протягновенен и покляп (изогнут), возрастом (ростом) велик был, сухо тело имел, плещи высоки имел, грудь широкую, мыщцы толсты». Что же касается внешнего благообразия, то оно, вероятно, было подпорчено дурной привычкой скоро и бурно впадать в ярость, каковую государь приобрел на закате жизни. Когда он был молод, его считали красивым.

Этому красивому юноше, повидавшему за неполные 17 лет много темного и страшного, Господь Бог подготовил два подарка столь важных, столь значительных, что в них молодой государь мог увидеть приглашение свыше: пора покинуть всю эту темень, пора начать новую жизнь!

В январе 1547 года российский монарх Иван Васильевич венчался на царство.

Московские государи с XIV века носили титул «великих князей московских». Однако в дипломатической переписке еще при Иване III начали применять титул «царь», приравнивая его к императорскому. Таким образом, во всей Европе, по мнению наших монархов, с ними мог равняться лишь германский император, да еще, может быть, турецкий султан, которому менее чести, поскольку он нехристианский правитель. Кроме того, царское звание ставило московских правителей на порядок выше любого знатного рода на Руси, включая многочисленных представителей различных ветвей Рюрикова дома.

Но одно дело — использовать столь высокий титул в дипломатическом этикете и совсем другое — официально принять его. Этот шаг стал серьезной политической реформой, важным поворотом в мировоззрении русского общества и сильным ходом в укреплении позиций лично Ивана IV.

«Книжные люди» того времени понимали: на их глазах происходит перенос византийского политического наследия на Русь. В Москве появляется новый «удерживающий», чье место на протяжении века, после падения Константинополя, пустовало. Политика соединялась с христианской мистикой, ибо «удерживающий» или «катехон» предотвращает окончательное падение мира в бездну, к полному развращению и отходу от заповедей. Если нет его, значит, либо должен появиться новый, либо Страшный суд близится, а вместе с ним и конец старого мира.

Таким образом, на плечи семнадцатилетнего государя легло тяжкое бремя.

Когда-то, много поколений назад, существовали великие православные цари, защитники Церкви, повелители Империи. Об их деяниях написано в древних хрониках и русских летописях. Они стояли во главе государства, наследовавшего величественному Риму. В те золотые годы Империи, когда христианский идеал органично соединялся с текущей исторической реальностью, константинопольские правители не позволяли простой корысти взять верх над верой, высокой культурой, честью, долгом, интересами державы. Они поддерживали порядок больше тысячи лет, а потом сгинули, став жертвой агарян. Но Русь, благодаря заступничеству Пречистой Богородицы, устояла.

И, следовательно, есть куда перейти «царственности».

Истинный царь, по представлениям того времени, самодержавен, что значит: независим от внешних сил и полновластен в отношении подданных. Никакой закон не связывает его. Но смысл его трудов нерасторжимо связан с верой. По христианским понятиям, царь — ставленник Бога на земле, Божий служилец, персона, руководствующаяся правилами веры в каждодневной политической деятельности. Он ведет за собой народ по дорогам, которые указал Господь. Народ же обязан повиноваться ему. Но если царь нечестив, если он глубоко греховен, тем более если он отступничает, ни во что ставя правую веру, то он просто не нужен. Следует его поменять на другого, лишенного этих недостатков. Бог отходит от него, попуская несчастья, падающие и на правителя, и на его народ.

Таким образом, царь, который не служит Богу «по всякий день», — не царь вовсе.

Истинный царь «ходит вслед Господа Бога» (Цар. 12:14).

Авторитетнейший современный русский монархист Леонид Петрович Решетников выразил мысль об идеальной сути самодержавия с блеском: «Самодержавие часто представляют как некий восточный деспотизм, ничем не удерживаемый и никем не ограниченный. Однако на самом деле понятие «самодержец» несло в себе в первую очередь духовный, а не политический смысл. Самодержец имел самое тяжкое, самое жесткое ограничение своей власти — ограничение верой, ответственностью за народ — Божие достояние… Самодержавие означало полное самоотречение во имя России, абсолютную личную ответственность за все, что в ней происходило, полную бескорыстность монаршего служения».

В Ветхом Завете сказано: Бог дал евреям царя, когда те отвергли самого Бога, не желая, чтобы Он царствовал над ними. Но царь поставлен все-таки по разрешению Божьему. Следовательно, власть его, даже самая обременительная, законна. И беззаконной она становится только тогда, когда обращается против своего небесного источника. Первым царем над народом Израиля поставлен был Саул, сын Киса, из земли Вениаминовой, красивейший во всем народе и всех превосходивший ростом. По воле Божьей, он защитил народ от злых врагов — филистимлян. Но израильтяне бунтовали против царя своего. Да и сам царь оказался несовершенным орудием Божьей воли, поскольку далеко не всегда понимал, чего хочет от него Господь и как ему поступить правильно; случалось царю прямо идти против воли Бога. И был отвергнут Богом Саул, одержим злым духом, царское же достоинство отобрано у него. Он озлобился, превратился в ложного царя и, защищая власть, которая более не принадлежала ему, убивал священников, обращался к колдовству. В день решающей битвы с врагами евреев он пал вместе с тремя сыновьями, ибо Господь отвернулся от него. Его заменил «истинный царь» — Давид.

Жизнь первого царя евреев Саула в Московском царстве отлично знали по библейским текстам. И главный завет для первого русского царя на все его будущее правление состоял в том, чтобы слушать Бога и не становиться новым Саулом. Иван Васильевич в своих посланиях не раз ассоциировал себя с «истинным царем» Давидом — полной противоположностью Саулу.

Но выполнить этот завет получилось лишь отчасти.

За принятием царского титула видится и мудрость митрополита Макария, короновавшего молодого монарха, и, возможно, острый ум князей Глинских.

Церемония венчания прошла с большой пышностью в кремлевском Успенском соборе[12]. Через несколько дней государь выехал на богомолье в Троице-Сергиев монастырь.

Царский статус Ивана IV европейские страны признали не сразу, процесс признания происходил в дипломатической борьбе. Чрезвычайно важным этапом стало подтверждение царского титула патриархом Константинопольским Иоасафом. Это случилось в 1561 году. Таким образом, первый по чести среди владык православного мира признал «переход царственности» от Второго Рима к Риму Третьему.

Тогда же, в 1547-м, Иван Васильевич женился на девушке Анастасии из могучего боярского рода Захарьиных-Юрьевых и был счастлив в браке с нею. Царица Анастасия стала для него «лозой плодовитой», родив более детей, чем в дальнейшем все последующие супруги царя вместе взятые. Она отличалась богомольностью, с удовольствием вышивала собственными руками покровцы для церкви.

Иван Васильевич испытывал глубокое нежное чувство к своей жене. Обретя любимого человека, государь также нашел сильных союзников в лице богатой и влиятельной семьи, из которой она происходила. Впоследствии из этого же рода вырастет династия Романовых.

Нельзя сказать, чтобы свадьба и венчание на царство моментально исправили характер Ивана IV. Но способствовали этому.

Государь до тех пор был юношей у власти — без твердого определения, кто он есть по отношению к своей же аристократии, по каким образцам должна строиться его жизнь, что в ней будет играть роль непреложных законов, а чему уготована судьба маргиналий на полях биографии. Принятие царского титула и женитьба мощно встроили его в социальный механизм Русской цивилизации. Ивану Васильевичу фактически предложили настоящую полновесную роль на всю жизнь — роль главы собственной семьи, в перспективе же — светского главы всего православного мира. Последнее выводило Ивана Васильевича из статуса «старшего» в разветвленном роду Рюрика и ставило, как уже говорилось, недосягаемо высоко в отношении всей русской знати.

Подобное возвышение налагает значительные ограничения на монарха — на его образ жизни и даже на образ мыслей. В течение нескольких лет молодой государь приносил Церкви покаяние за прежнее беспутство и «врастал» в свою великую роль.

В начале — середине 1550-х годов Иван Васильевич выглядел как человек, идеально этой роли соответствующий. Один итальянец оставил весьма привлекательный его портрет: «Князь и великий император по имени Иван Васильевич имеет от роду 27 лет, красив собою, очень умен и великодушен. За исключительные качества своей души, за любовь к своим подданным и великие дела, совершенные им со славою в короткое время, достоин он встать наряду со всеми другими государями нашего времени, если только не превосходит их… Император руководствуется своими несложными законами, по которым он с величайшей справедливостью царствует и управляет всем государством… Император запросто разговаривает и обращается со всеми; он обедает со всеми вельможами всенародно, но с истинным благородством: с царским величием он соединяет приветливость и человечность».

Укрепиться в это роли заставил его страшный московский бунт 1547 года.

12, 20 и 21 апреля в Москве вспыхивали большие пожары. Последний из них приобрел катастрофический масштаб. Рвались пороховые погреба, пылали церкви, падали колокола, были объяты пламенем Пушечный двор, Гостиный двор, Соляной двор, Оружейная палата, Постельная палата, Казенный двор, царская конюшня и добрая половина города. Горело Замоскворечье и Заяузье. Митрополита Макария пришлось спасать от нестерпимого жара, выводя из Кремля через подземный «тайник». Из крепостного тайника его попытались спустить на веревках к Москве-реке. Но вожжи оборвались, и митрополит, ударившись оземь, чуть не отдал Богу душу.

В огне погибли 1700 москвичей…

Царь, к счастью, пребывал под городом, в селе Воробьеве, и не пострадал. Это бедствие, не случавшееся в Москве ни разу на памяти современников, воспринято было как Божья кара за грехи и, в частности, «беззакония». Среди москвичей разразился жестокий мятеж. Этот бунт острием своим был направлен на группировку, поддерживавшую царя, в частности Глинских, которых вовремя пущенные слухи обвиняли в колдовстве и беззакониях. Возможно, партия Шуйских или иная группировка знати спровоцировала посадских людей на это страшное, бессмысленное, разрушительное выступление. Игры «великих людей царства» наложились на брожение низов, раздраженных нестроениями последних лет. Историк Сигурд Оттович Шмидт считает, что в тот момент «повсеместно выявлялось широкое недовольство политикой правительства» — в «публицистике» и в бунтах.

Летопись рассказывает о мятеже кратко, без особых цветов красноречия: «Черные люди града Москвы от великие скорби пожарные восколебашася, яко юроди, и пришедше в град и на площади убиша камением царева великого князя болярина князя Юрья Василиевича Глинскаго и детей боярских многих побиша, и живот княжей розграби-ша, рекуще безумием своим, яко «вашим зажиганием дворы наши и животы погореша». Царь… повелел тех людей имати и казнити; они же мнози разбегошася по иным градом». Иван Васильевич пережил смертный ужас: к нему в Воробьеве явилась бунтовская чернь и потребовала выдать «главную колдунью» княгиню Анну Глинскую и ее сына князя Михаила Васильевича Глинского, оставшегося главой рода. Недалеко было и до того, что руки мятежников потянутся к государеву горлу…

Впоследствии царь станет с ужасом вспоминать события 1547 года: «…вниде страх в душу мою и трепет в кости моя, и смирися дух мой, и умилися, и познах свои согрешения». Иван Васильевич получил представление о том, как страшна может быть народная стихия, как дорого может обойтись любой повод для массового недовольства.