Каста (СИ)

Глава 11 Лис

Собственное дыхание оглушало — сбившееся, полное напряжения, надрыва. Рассмотреть, что вокруг, не было ни единой возможности. Перед глазами мелькали ветви, хлестали по щекам, пока Лето нёсся, не разбирая дороги, совершенно не видя, куда ступает впотьмах, грозя переломать себе ноги.

Лето не видел, кто гнался за ним, но чувствовал намертво прилипший к затылку взгляд, скуливший нетерпением вонзить зубы в сочное мясо, разорвать на части когтями, напиться крови… И ещё долго обгладывать белые кости, пока не прискучит, чтобы переломить их одним мощным нажимом челюсти и проглотить, словно Лето никогда не существовал.

Холодная испарина облизывала голодным языком. Ужас заглушал мысли, превратив сознание в спасавшегося бегством зайца; но как бы отчаянно ни бежал Лето, изо всех сил ударяя пятками оземь, сколько бы ни работал локтями, он уже знал, что всё бесполезно. Чудовище играло с ним, наслаждаясь погоней, у которой мог быть только один исход.

Зверь давно подстерегал свою жертву; принюхивался, изучал повадки. Таился целую вечность ради этого броска. Одного-единственного. Ещё миг, одно жалкое мгновенье — и преследование оборвётся визгом, боль вопьётся в тело и начнет безжалостно истязать плоть, пока агония не сожрёт остатки разума нестерпимой мукой и Лето станет молить о смерти…

Он резко распахнул глаза и сел. Спрятал лицо в ладонях, глубоко потянул носом воздух, заставляя себя успокоиться усилием воли. Беспокойное сновидение одолевало всё настойчивее.

Ещё в детстве Лето часто посещал один и тот же сон. Он шёл по лесу незнакомыми тропами, понимая, что держит путь прочь от стен города, но не имея понятия куда хочет попасть. Эта бесцельная прогулка, которая начиналась приятно и даже умиротворяюще, заканчивалась тем, что Лето вдруг осознавал, что в чаще он не один. И, наверное, это не должно было вызывать тревогу — какие только звери не водились в лесу, но Лето больше не мог думать ни о чём, кроме своего невидимого преследователя, наблюдавшего из укрытия.

Не сбавляя шаг, Лето озирался и всматривался в каждый куст, за каждый пригорок. Шум по-прежнему наполнял собою лес, под густые кроны проникали зеркальные пятна солнца, но как бы ни вглядывался Лето, отыскать опасность он не мог. И всё же чувствовал смертельную угрозу, ускользнуть от которой не было ни малейшей надежды. Он всё продолжал брести вперёд, углубляясь в чащу.

Чем старше становился Лето, тем сильнее сгущались тени его сновидения. Ветви поблекли, собрав под собой клочья тумана, что клубились и вытягивались, пока однажды не проглотили последние лучи, уступив место мраку. Всё отчётливее ощущал Лето чужое присутствие, всё меньше мог разглядеть перед собой, пока не стало видно ни зги. Бесшумно ступавший по его следам зверь разросся до размеров чудовища, расстояние сократилось до одного прыжка. Оно уже дышало в затылок, и вот Лето узнал, что такое леденящий душу страх. Страх заставил его спасаться бегством, заставил позабыть обо всём, кроме желания спасти свою жизнь. И Лето бежал. Бежал не оглядываясь.

Лето ненавидел этот кошмар, с раздражением понимая, что тот всё чаще является к нему по ночам.

Бросив взгляд на соседнюю сторону кровати, он привычно не обнаружил Хюрема. Словно дождавшись момента, когда о нём вспомнят, омега возник в комнате, бесшумно прикрыв за собой дверь. Увидев, что Лето уже проснулся, он больше не пытался вести себя тихо, подошёл к сундуку, распахнул крышку и стал стаскивать грязную одежду.

— Снова кошмары? — спросил Хюрем, роясь в чистых вещах.

— Ерунда, — отмахнулся Лето, недовольный тем, что наблюдательность омеги не знала предела.

За то время пока они с Хюремом делили ложе, Лето дважды просыпался в холодном поту, и вот снова ему пришлось пережить загонявшую сердце погоню. Всё было бы не так обидно, если бы не позорный страх, овладевавший Лето в такие моменты. Страх — чувство, неведомое воину-раждану. Страх — чувство запретное. Что подумает о нём Хюрем, узнай он, что его альфа — его истинный — боится несуществующей тени?

— Расскажешь?

— Не о чем.

Это постыдное для себя обстоятельство, пятнавшее безупречный образ воина, старательно культивируемый Лето, было последним, что он бы хотел обсуждать с омегой. И терзаний совести он по этому поводу не испытывал. Кошмар, в конце концов, был всего лишь сном, да и сам Хюрем не спешил распахивать перед Лето створы, ведущие в глубины его души.

Первые же ночи физической близости позволили завязать необъяснимое понимание, но вместо того, чтобы обрушить разделявшие двоих стены, острие недомолвок стало колоть грудь Лето всё сильнее, неустанно увеличивая нажим. С тех пор прошло больше месяца, и, несмотря на то, что теперь Лето ощущал настроение и состояние Хюрема как своё собственное, он по-прежнему чувствовал рубящую их миры пропасть.

Хюрем так и не признал истинность, как и не желал говорить о собственном прошлом, подкинув Лето ту же самую историю, которую успел рассказать старшему субедару. Никаких новых подробностей в выдуманной жизни не появилось; ничего, что помогло бы оценить Лето степень доверия и собственную значимость для омеги.

Конечно, Лето обещал быть терпеливым, обещал быть рядом и выслушать, когда Хюрем будет готов объяснить. Вот только альфа не рассчитывал, что молчание, не имевшее в его понимании достойной причины (что такого мог рассказать Хюрем, чего Лето — его половина — не смог бы понять?), растянется на такой долгий срок. Ещё меньше он представлял, что замок, висевший на сундуке секретов Хюрема, может вызывать столько точившей досады.

— Так и будешь бока отлёживать? — спросил Хюрем, бросая Лето чёрную тряпицу, похожую на широкий пояс.

Лето подхватил предмет на лету и, не задумываясь, повязал его на глаза. Он сделал это раньше, чем успел спуститься с кровати, чтобы занять боевую стойку и приготовиться к атаке, и виной тому была отнюдь не небрежность, за которую он мог жестоко поплатиться, точно зная, что случится в следующий момент. Стоило зрению погаснуть, как на него напали.

Лето ушёл от удара с новообретённой лёгкостью. Он знал, что справится, и не хотел облегчить себе задачу, занимая более выгодное положение. Когда Хюрем только начал свои необычные тренировки, Лето сильно доставалось: омега не делал послабления для своего любовника и истинного, не смягчал удары и не растягивал стремительность атаки. Учиться пришлось быстро, и успехи не заставили себя ждать, показывая Лето, как глубоко он заблуждался насчёт собственных умений до момента встречи с омегой. Однако, дело прошлое. Сейчас Лето уворачивался от коварных выпадов Хюрема, едва касаясь окружающих поверхностей.

Альфа откатился по полу в противоположный угол. Углы, изначально невыгодные, если не гиблые, места для боя больше не доставляли Лето сложностей. Комната была маленькой, и как бы хорошо он ни держался, рано или поздно его теснили, заставляя продолжать сражения меж бреющих размахи стен.

Сначала, следуя всем правилам, Лето избегал мышеловок как огня, а оказываясь в них, начинал уступать сопернику. В такие моменты Хюрем давил нещадно, только увеличивая напор. После одной из таких схваток Хюрем обронил, что ещё никогда не видел, чтобы кто-нибудь так неуклюже ворочался в углу, как это делал Лето. Задетая гордость заставила альфу задуматься и присмотреться внимательнее к тому, что делал сам Хюрем, оказываясь в незавидном положении.

Лето ждало потрясение. Вместо того, чтобы тратить больше сил на оборону и пытаться всеми правдами и неправдами выбраться из тупика, Хюрем забивался глубже, и уклонялся с ловкостью паука, пока Лето сбивал костяшки о камень стен, не в состоянии достать соперника. Лето потел в разы сильнее, когда должно было быть наоборот! С тех пор он не просто смотрел на Хюрема, но старался подметить каждое движение омеги, запомнить, обдумать и использовать самостоятельно.

Поначалу, осознав силы омеги, Лето стал уговаривать Хюрема тренироваться по ночам, во время тайных вылазок омеги, но тот отказался. Вместо этого он стал набрасываться на Лето в те моменты, когда альфа меньше всего этого ожидал. Лето мог пересекать двор анаки, направляясь на утренние занятия, когда у Пропилей ему в спину прилетал подлый удар. Ещё неприятнее было падать на каменный и влажный пол купальни, сбитым любимым приёмом Хюрема — подсечкой. Не важно, только ли Лето поел, или ему вставили со всем остервенением в зад, атака могла случиться когда и где угодно, впервые действительно заставляя Лето следовать главному наставлению старшего субедара — всегда оставаться начеку.

Шестое чувство, которое и так, по мнению Лето, было прекрасно развито, изменилось, и теперь даже лишённый зрения, он не испытывал ни капли неудобства. Он будто бы видел кожей: глаза словно выросли на каждом клочке плоти, даря постоянную бдительность, не требовавшую сосредоточенности. И пусть Лето с детства учился слепому бою, только теперь он стал по-настоящему «видеть». И случилось это благодаря Хюрему.

Не оценить такой дар Лето не мог. Пусть обида от недомолвок и сумела отыскать путь в сердце Лето, она была не настолько сильна, чтобы затмить понимание того, что Хюрем о нём заботится, даже если манеру такой заботы мало бы кто понял. Но Лето чувствовал Хюрема не так, как все вокруг, и знал, что удары были подарками воину, способными сделать его сильнее.

Второй причиной, убивавшей сомнения в истинности, были ласки омеги. Его взгляды, его прикосновения, страсть, вспыхивавшая заревом, стоило им остаться наедине. Всё это, и ещё мириады едва уловимых дыханий, скользивших в сторону Лето, шептали о священной связи, намертво привязывавшей одного к другому, желал того Хюрем или нет. Говорил об этом — или предпочитал молчать.

Лето должен был ждать; ждать, как обещал Хюрему, слепо веря в значимость некой причины, сковавшей язык омеги. Разум без устали твердил об этом, но жадная любовь требовала словесной капитуляции. Признания Лето законным альфой, словно так он мог ещё больше овладеть омегой — отобрать ещё одну часть его души. Часть, которую омега не желал отдавать ему. Своему истинному.

Лёгкий покалывающий морозец кусал лица и руки воинов, вытянувшихся стройными линиями вдоль южной стены гарнизонов в ожидании старшего субедара. Хюрем, замерев по левую руку от Лето, с любопытством стрелял взглядом, сразу подметив блуждавшее среди раджанов оживление.

Необычное возбуждение вряд ли объяснялось погожим днём, щедро разливавшим горячее солнце на припорошённый снегом двор. Хюрем бы спросил об этом Лето, но на горизонте уже показалась высокая фигура Зарифа Карафы, отряд ожидал приближение своего командира в почтительном молчании.

— Приветствую, отряд! — бодро пробасил Карафа, с прищуром оглядывая воинов.

Ответ не заставил себя ждать, и Хюрему захотелось сделать шаг в сторону от клокочущей энергии, сметавшей с ног.

— Что ж, не будем откладывать, — произнёс старший субедар нарочито растянуто. — Праздник зимнего солнцестояния на носу, а это значит — быть Охоте.

Все, как по команде, довольно и зычно протянули нараспев: «о-хо-та, о-хо-та»!

Хюрем понял, что отряд с нетерпением ожидал события, о природе которого ему предстояло узнать прямо сейчас. Покосившись на Лето, он не заметил на лице альфы признаков интереса, о том же говорил и вихрь, закручивавшийся натужной спиралью невесёлых мыслей — Лето был далеко отсюда.

Хюрем не мог не гордиться тем, что мальчишка схватывал его уроки на лету. Напади он на него прямо сейчас, и о чём бы ни думал Лето, он бы успел среагировать. Не менее занимательно проводили они ночи, позволяя себе сходить с ума раз за разом. Казалось бы, живи и наслаждайся молодостью, моментом… Но Лето был не таков, продолжая накручивать себя нежеланием Хюрема признавать истинность.

Омега уже не раз задумался над тем, чтобы признать очевидное, но каждый раз, чувствуя момент, всегда приходивший в объятьях Лето, не мог раскрыть рта.

— Итак, сначала предстоит выбрать Лиса, — привлёк к себе голос старшего субедара. — Добровольцы? — по отряду прокатилось недовольное бурчание, похоже, эта роль была не из завидных.

— Может, Хюрем попробует? — предложил кто-то позади с толикой плохо скрываемой язвительности — после случившегося между Лето и Толедо сочувствующих омеге поубавилось.

Едва ли Хюрема можно было обвинить в возникшем между товарищами разногласии, однако кого ещё следовало сделать козлом отпущения в ссоре между мнимыми друзьями?

Остальные одобрительно загалдели, по-видимому, рассчитывая на то, что омега может согласиться по незнанию. Или, может быть, взять на себя обременительную роль в качестве искупления?

— Может, и попробую, — беспечно откликнулся Хюрем. — В чём суть?

Покосившись на Лето, Хюрем поймал взгляд альфы — тот прислушивался, не пытаясь вмешаться. Скорее всего, вынес решение Хюрем, до того, как старший субедар успел открыть рот, ничего особенного в роли Лиса нет, и альфы недовольны чем-то определённым.

— Охота — традиционное развлечение перед праздником. Обычно мы выбираем Лиса жеребьёвкой, и на следующий день, то есть завтра, Лис, с форой в два часа, покидает Барабат и прячется в окрестностях так хорошо, как сумеет. Отряд выходит позже, разбивается на группы, пары или ищет след поодиночке. Те или тот, кто схватит Лиса первым, считается Лучшим охотником, — твёрдо произнёс старший субедар. — Мы чествуем победителя на празднике солнцестояния. На следующий день отдыхаем, ни тренировок, ни занятий. Победитель получает три свободных дня. Тебе же, — с ударением обратился Карафа к Хюрему, — в случае, если ты согласишься быть Лисом, будет положено два отгула.

Слушая объяснения, Хюрем вспомнил, что в последние дни в гарнизоне шумели младшие отряды. Вот и сегодня с того места, где стоял строй, было видно, как третий младший спешно покидал анаку. Не похоже было, чтобы они выдвинулись на утреннюю пробежку. До праздника оставалось четыре дня. Как раз достаточно, чтобы каждый из трёх старших отрядов побегал по лесу преследуя дичь, и получил сутки на то, чтобы подготовиться к событию.

— Два дня лучше, чем один. Почему никто не хочет быть Лисом? — прямо спросил Хюрем, оглядывая остальных.

Альфы корчили кислые рожи, обмениваясь понимающими взглядами.

— Немного чести в том, чтобы прятаться, — прояснил старший субедар отсутствие всякого желания у раджанов выбирать себе незавидную роль.

Хюрем всё понял. Раджаны, тем более высшие, не привыкли быть преследуемой дичью.

— Как долго длится охота? — всё ещё раздумывая стоит ли согласиться, спросил он.

— Всё зависит от Лиса. Иногда находят быстро, за несколько часов. Бывало, что искали до заката.

— А что, если Лиса не находят?

Несколько сдавленных смешков треснули за спиной Хюрема, но старший субедар не сделал замечания, снисходительно посмотрев на омегу.

— Лиса находят всегда.

— Я должен знать, как долго выжидать, прежде чем вернуться в анаку, вот и всё, — спокойно произнёс Хюрем, одновременно согласившись на участие и заявив, что его найти им не по силам.

Вокруг загудело задиристое улюлюканье. Слова Хюрема заставили альф взвиться в приступе азарта, будто они были готовы сорваться с места хоть сейчас и растерзать заносчивого омегу.

Старший субедар прокашлялся, заставляя отряд умолкнуть, и задумался о словах Хюрема со всей серьёзностью, чему бы никогда не поверил ни один из вверенных ему воинов.

— Что ж, раз уж ты принял предложение, определим, что в случае, если тебя не поймают до рассвета следующего дня, времени начала охоты второго старшего отряда, ты можешь вернуться.

— И стану считаться победителем, — добавил Хюрем. — Кто-то же должен получить причитающиеся три дня.

Зариф Карафа цокнул бы языком, если бы за это время не успел немного узнать омегу. Впрочем, на смехотворное заявление отозвались остальные.

— Не жирно ли будет? — донёсся сбоку хорошо знакомый Хюрему голос.

Омега развернулся, скосив на Толедо скучающий взгляд.

— Думаю, такая награда послужит залогом того, что мне не придёт в голову поддаться самому сильному воину, — произнёс Хюрем с кристально прозрачным намёком на то, кого имел в виду.

Раджаны присмирели, только сейчас понимая, что Хюрему ничего не стоило подсказать Лето, где искать. Лето был наследником и его любовником, многие понимали, что угождая Лето, Хюрем стелет себе мягкую солому.

Портить удовольствие от долгожданной охоты никому не хотелось. Эта простая забава не только вносила весомую долю разнообразия в привычный быт, но и уравнивала всех. Без разницы, был ты сыном жреца или простым воином. Открыто никто и никогда бы не признался, но, имея возможность посоперничать с тем, кого однажды назовут Самым сильным воином, не важно, в спарринге ли или в охоте, каждый хотел получить свой миг превосходства. Соперничество, стремление быть лучшим, победить, горело в крови любого воина-раджана.

— Пусть забирает дни, — выкрикнул кто-то, и остальные согласно замычали.

— Решено, — добавил Карафа. — Завтра на рассвете, как только первые лучи коснутся вершины Пропилей, мы станем тебя искать. Если, — он сделал небольшую паузу, обводя взглядом остальных, — Лис не будет найден к рассвету следующего дня, то будет считаться победителем.

Хюрем ощущал, как от томительного возбуждения потрескивал воздух. Омега мог побиться об заклад, что гончие уже взяли след. Охота обещала быть интересной.