Каста (СИ)

Глава 28 Стая

Мидаре повсюду искал Хюрема. Омега должен был быть среди присутствующих, и его во что бы то ни стало следовало отыскать. В руках Мидаре сжимал две чаши, одна из которых в этот вечер окажется для Хюрема последней.

— Хюрем! — окликнул Мидаре, наконец завидя жертву и подготовив повод заранее. — Тот услышал, несмотря на шум и музыку, и направился в сторону позвавшего. — Ты не видел Виро?

Прислужник огляделся и пожал плечами, не имея, должно быть, понятия, где находится молодой господин.

— Ладно, отыщу сам, — быстро отмахнулся тот. — Знаешь, Хюрем, я много думал обо всём случившемся, и решил, что стоит попытаться оставить прошлое в прошлом, — выстрелив давно обдуманными фразами, Мидаре протянул Хюрему чашу, наблюдая, как тот, пойманный движением, опускает взгляд к предложенному напитку.

— Я счастлив за Виро и не хочу думать ни о чём другом, — с этими словами Дорто буквально всучил вино в руки Хюрема. — Выпьем — «за примирение», — собирался закончить он, но так и не выдавил слов, ощущая невероятное напряжение.

Резко пригубив вино, Мидаре глотнул, а когда отнял край сосуда от уст, обнаружил, что Хюрем так и не пошевелился. Волевым усилием подавив растерянность, он растянул улыбку и произнёс:

— Я… предлагаю выпить за примирение.

Хюрем снова опустил глаза к чаше. Мидаре занервничал: может, ему следовало рассказать о замыслах мужу, которого он так и не посвятил в собственные планы, решив в этот раз справиться своими силами.

Хюрем отмер. Поднёс ко рту мнимый символ мира и сделал несколько глотков.

«Кончено!» — возликовал Мидаре мысленно, едва сумев сдержать облегчённый вздох.

Рядом послышался грохот — похоже, кто-то перебрал и упал, перевернув стол. Мидаре инстинктивно отвлёкся, отыскивая взглядом источник шума. Один из омег, приятель Виро, кажется, слегка переусердствовал с горячительным. Родители уже поднимали парня на ноги, но тот едва держался, хватаясь попеременно то за живот, то за горло. Ему явно было плохо.

За спиной раздались возгласы и Мидаре снова обернулся. На этот раз свалился один из домовых, омега не смог определить, кто именно. Захмелевшему бедолаге пытались помочь, но он только стонал и покатывался по земле, не находя сил встать.

Ещё нескольким гостям было худо. Кого-то усаживали и подносили воды, над кем-то вовсю махали опахалом, полагая, что самочувствие испортилось из-за жары.

Мидаре уставился на собственную чашу с подозрением. Нет, он ничего не напутал, явственно помня, как вылил содержимое флакончика в вино, предназначенное Хюрему. Пустая склянка вернулась в карман. Никакой ошибки быть не могло. Да и выбранный яд действовал не так стремительно. Мидаре ожидал, что сможет спокойно удалиться подальше от омеги. Тот должен был ощутить первые признаки недомогания не ранее, чем через полчаса.

А люди вокруг продолжали оседать вниз. Мидаре не на шутку разволновался, видя, что уже больше половины присутствующих на площади согнулись от внезапного недуга. Нужно было немедленно отыскать Исидо и Виро. Сына нигде не было видно, но вот Мидаре заметил коренастую фигуру мужа, утёсом возвышавшуюся среди моря волнующихся и мычащих тел. Ещё мгновение, и альфа вдруг упал на колени, упёрся кулаками в каменные плиты, удерживая себя из последних сил.

Мидаре хотел позвать Исидо по имени, но язык не послушался. Сделал шаг, стремясь поскорее сократить разделявшее расстояние, но ноги охватила слабость, и он неуклюже повалился вниз. Голова кружилась, внутренности закипали и ворочались. Сомнений не оставалось — это могло быть только действие отравы.

Неуклюже крутя головой вокруг — тело слушалось омегу всё меньше, Мидаре наконец понял, что всех их отравили, выбрав для ужасающей подлости священный праздник Касты! Его глаза на миг встретились с глазами мужа, и Мидаре понял, что и Исидо догадался о происходящем. Яд, должно быть, подмешали в еду или в питьё. Это казалось очевидным, вот только… только было слишком поздно. Они уже не могли помочь себе сами. Но кто же тогда протянет им руку помощи? Кто? Может быть, были те, кто не прикасался к праздничной трапезе?

Силы покинули Мидаре, и мышцы его тела бессильно опали. Над ним вдруг возникло лицо. Лицо, которое он отлично знал. Хюрем смотрел на него сверху, и Мидаре думал, что тот, должно быть, не понимает, что творится. Вот только на лице Хюрема не было ни волнения, ни замешательства. Впрочем, это было не важно, Хюрем всё равно не сможет помочь, ведь и сам он отравлен его собственной рукой.

«Виро», — мелькнула тревожная мысль, когда очертания застывшего Хюрема поплыли и исчезли, затянувшись тьмой. Последним, на что уповал Мидаре, была великая сила Аума. Всемогущий бог мог ещё раз проявить своё безграничное милосердие и позволить их с Исидо последнему сыну выжить.

Хюрем наблюдал за тем, как корчится от яда Мидаре. Вот голубые глаза закатились, и он не смог выдохнуть. Спазм, должно быть, захватил лёгкие, лишив омегу способности дышать и тем окончив его дни. Хюрем наблюдал за этой картиной не впервые, и на этот раз, как и в любой другой, не ощутил ничего. Бывший господин только что сам пытался напоить его дрянью и Хюрем сделал эти несколько глотков, сразу догадавшись о коварном расчёте, но не видел причин отказывать телу в том, чтобы переварить порцию отравы и стать сильнее.

Его с детства приучали к ядам, заставляя тело вырабатывать устойчивость к любым веществам, которые мог принять организм. Те же яды, что считались смертельными — и привычка травить себя регулярно лишь оттягивала неизбежное — разлагались не только телом, но и духом, с помощью специальных техник. Их Хюрем тоже давно освоил. Однако, предложенное Мидаре угощение не способно было нанести существенный вред. От таких токсинов у Хюрема даже не поднялась температура. Впрочем, опознав смесь и поняв, что никаких энергетических затрат не потребуется, Хюрем вернулся к происходящему.

К тому времени почти все раджаны и домовые, находившиеся на площади, лежали замертво. Многие успели испустить дух, кто-то ещё продолжал бороться. Те, кто не пил в эту ночь, пытались помочь остальным, но, не зная беды и не имея под рукой противоядия, сделать это было невозможно. Время пришло, и Хюрем, переглянувшись с омегами, обслуживавшими столы в этот вечер, подошёл к стене лент, реявших на древках, схватился за основание одного. Рванул, и в руках у него возникло копьё с острым железным наконечником — пришла пора добить остальных.

Расправа была короткой и быстрой. Омеги, прекрасно подготовленные к событию, нападали по одному или парами на тех, кто не пил в тот вечер. Умертвить домового не составляло никакого труда — те не умели за себя постоять. Не спасли себя и раджаны, слишком ошеломлённые случившимся и пребывающие в значительном меньшинстве. Стая раздавила едва вспыхнувшие очаги сопротивления, не дав тем оформиться.

Но этим дело не кончилось. Предстояло убедиться, что принявшие яд мертвы. Отрава хоть и была надёжной, но Стая не допускала случайностей, поэтому следовало проткнуть каждое из затихших или всё ещё поскуливавших тел дважды, нанося удар в живот и в горло.

— Я закончу здесь сам, — отчётливо произнёс Хюрем, когда один из собратьев занёс копьё над старшим субедаром.

Переведя взгляд с жертвы на Хюрема, омега послушно кивнул и удалился прочь.

Приблизившись, Хюрем замер у тела Зарифа Карафы.

Глаза альфы налились кровью, он бешено водил розоватыми шарами, оглядывая пустоту, и как рыба, выброшенная на берег, хватал воздух. Ещё минуту или две и всё закончится.

Старший субедар заметил недомогания у гостей почти сразу. Хватило минуты, чтобы понять, что дело нечисто. Отставив собственную чашу, Карафа хотел дать приказание стражникам, как вдруг понял, что слабость, гулявшая по телу, была вызвана отнюдь не горячительными напитками. Он не мог подняться, балансируя в том положении, в котором сидел.

Карафа обернулся к жрецу, пытаясь сказать, что тому следует немедля прекратить есть и пить, пусть он и видел, что Лиадро Годрео пировал в свое удовольствие, как делали все на празднике. Обернувшись же, он не смог произнести ни слова, тщетно пытаясь совладать с онемевшим языком. Досада разлилась в груди, когда Зариф Карафа поднял взгляд на того, кому служил верой и правдой.

Лиадро Годрео, сидя во главе стола, откинулся на высокую спинку кресла и глядел на своего субедара усталым взглядом человека, совершившего невероятное физическое усилие. И усилие это заключалось лишь в том, чтобы удерживать веки поднятыми. Немой разговор длился несколько долгих мгновений. Оба мгновенно поняли, какой бесславный конец подстерёг их в такой славный день, и теперь глядели друг на друга с горечью сожаления, что уходить приходится вот так, толком не простившись. Они успели обменяться взглядами, как если бы, уносясь в спешке, крикнули друг другу «прощай» и кинулись навстречу новой судьбе. Но их не ждало ничего кроме вечности. Лиадро Годрео закрыл глаза.

Взгляд Карафы помутился, и когда из последних сил он попытался отыскать Лето, то не сумел разглядеть ни единого лица. Все они превратились в огромные белые пятна.

Существовала ли хотя бы одна возможность, что его подопечный сумеет избежать страшной судьбы?

Об этом помолился старший субедар великому Ауму, просил о том, чтобы они ещё не скоро встретились в небесных чертогах. Закончив свою молитву, старший субедар вдруг понял, что буря, снившаяся ему по ночам, та необъяснимая опасность, преследовавшая его тучей, только что прогремела. И раскат этот был страшным. Понадобился он один, чтобы раздавить стольких раджанов словно мошек.

Сознание растаяло, превратив Зарифа Карафу в беспомощного старца, отсчитывавшего последние песчинки собственного бытия. Альфа метнул вдруг взгляд на Хюрема, кажется, узнав его после нескольких долгих секунд, и рот его уродливо искривился. Хюрем прочитал по губам то, что так и не прозвучало: Лето.

Всё, о чём думал Зариф Карафа, был его подопечный. Тот, кого он считал сыном, и тот, о спасении кого думал даже на смертном одре. Альфе не суждено было узнать, что он не прогадал, когда позволил Хюрему приблизиться к Лето.

Жёстче сжав челюсть, Хюрем выбросил вперёд копьё, не выпуская древко. Первый удар пришёлся в живот, и Карафа дёрнулся, выпучив остекленевшие глаза. Второй удар в горло достиг альфу, когда жизнь его уже окончилась.

Хюрем отошёл от бездыханного тела, но не для того, чтобы почтить последние секунды жизни или первые мгновенья вечности одного из великих воинов Касты. Омега уже приближался ко второму телу.

Лиадро Годрео оказался мёртв. Будь он жив, для него ничего бы не изменилось, судьба его была предрешена много лет назад. Два удара отыскали точки, слабый поток ещё не до конца свернувшейся крови окрасил торжественный наряд алым. Хюрем двинулся дальше.

Даже распростёртый на земле, с порванной при падении туникой и сбитой на бок косой, Лето был прекрасен. Сегодня Хюрем не видел его, проведя весь день на обрыве за домом Дорто, а посмотреть было на что.

За прожитый рядом с Лето год Хюрем видел, как возмужал альфа. Как вытянулся и отрастил мышцы, не уступавшие видом и крепостью латам. И это был ещё не конец, ведь Лето ещё так юн… вернее, был юн. И конец уже настал.

Острие порвало живот Лето. Второй удар проткнул горло. Хюрем отвернулся от альфы, продолжив добивать раненых.

После того, как полегли все, кто не принадлежал к Стае, омеги принялись стаскивать тела в огромные кучи, образуя погосты, которые вот-вот займутся пламенем.

— Эти пусть лежат здесь? — спросил один из омег Хюрема.

Хюрем окинул взглядом тела, принадлежавшие верхушке Касты — те самые, о которых он позаботился лично.

— Отнесём их в храм и бросим к подножью статуи.

Омеги, стоявшие ближе, ухватили ещё не успевшие окоченеть тела за руки и за ноги и поволокли в указанном направлении. Там сбросили ношу прямо у постамента бога и, окинув их презрительными взглядами, удалились разжигать очистительные костры дабы избавить анаку от скверны Касты.

Стоило остальным рассеяться, как Хюрем подскочил к Лето. Придержав альфу за голову, влил в приоткрытый рот противоядие и потащил бессознательное тело к дальней части храма — той, что оканчивалась обрывом. За двойной анфиладой колонн, гигантской статуей и постаментом храма, в полтора метра высотой, Хюрем мог не волноваться, что его заметят. Скрытый от взглядов, омега спешно привязывал Лето к заранее сплетённой сети, чтобы опустить того вниз, с анаки, прямиком на берег Гремучей, как раз в том самом месте, где бурный поток ударялся о невысокий выступ, занятый городом, и нёсся прочь — вниз, на юго-запад, огибая Гешенскую возвышенность.

Время поджимало. Короткая летняя ночь уже пошла рябью близкого рассвета, но пока ещё можно было надеяться, что Стая, рыская по городу в поисках уцелевших раджанов — тех, кто нёс караул у стены и на улицах в кровавую ночь, не заметит впотьмах необычный груз, спускаемый с высоты. Вот рядом оказалась отметина и Хюрем плавно подался вперёд, напрягая ноги, упёртые во взрытые углубления, скрываемые травой до этого дня. Через несколько секунд омега ощутил, как ослабло натяжение верёвки, говоря о том, что тело достигло нужной точки. Всё случилось так же, как и в ночь, когда Хюрем проделал то же самое с нагруженным мешком в одну из отлучек.

Вытащив небольшой походный мешок, в котором можно было отыскать пару фляг с водой, немного вяленого мяса и другие мелочи, без которых омега не отправлялся в дальний путь, он перехватил верёвку и принялся ловко спускаться вниз, перебирая ногами по склону так, что вниз не сорвался ни единый камень. Оказавшись у основания, ловко высвободил Лето и, выудив из кармана другую склянку, поднёс её к носу альфы.

Лето скривился и попытался отвернуться, но Хюрем удержал, заставив альфу хрипло закашляться и раскрыть глаза.

— Тихо-тихо, — успокоил он Лето, недоумённо глядевшего вокруг. — Говори шёпотом.

Тот кивнул, и Хюрем помог ему подняться.

— Что происходит? — выдавил Лето, не понимая, отчего его не держат ноги, и так плохо, как если бы он снова пришёл в сознание после тяжелого ранения.

— Некогда объяснять, — бросил Хюрем, вглядываясь в тени. — Нам нужно бежать.

— Но… — Лето попытался воспротивиться, разглядывая, чем это запачкана его туника.

— Лето, — Хюрем встал напротив альфы, заставляя того смотреть себе в глаза. — Сейчас мне нужно, чтобы ты доверился мне. Как только мы будем в безопасности, я всё объясню.

Лето чувствовал, как плохо он сейчас соображает, словно голова его была полна наваристого супа. Думать попросту не получалось; оставалось только послушать Хюрема.

Коротко кивнув, альфа стал пробираться зарослями вдоль берега, следуя за омегой и стараясь ступать шаг в шаг. Второй раз Хюрем привлёк его внимание, приложив палец к губам, прося тем самым, чтобы тот постарался не издавать шума. Несколько раз, когда они проходили под улицами, выводившими к невысокому берегу, Хюрем приказывал замереть и притаиться. Наверху слышался гам, но Лето никак не удавалось разобрать, что происходит. Голова продолжала трещать, и редкие силы уходили на то, чтобы не терять след Хюрема, как и на то, чтобы не выдать себя неосторожным шагом.

Он бы решил, что налакался вусмерть, но ещё ни разу Лето не доводилось напиваться до бессознательного состояния. Впрочем, ему удалось припомнить, что накануне он выпивал. Был праздник.

Лето как раз пытался вспомнить больше, когда Хюрем его отвлёк — они добрались до окраины города. В этом месте вырастала крепостная стена, резко забирая на юг, река же выворачивала русло западнее. Жестами Хюрем объяснил, что придётся прыгать в воду.

Сначала прыгнет омега. Лето следовало досчитать до двадцати и нырять следом.

— Попытайся уйти под воду на сколько сможешь. Сверху, со стены, нас не должны заметить, но уже начинает светать, — заканчивал наставления Хюрем, подвязывая мешок плотнее к животу. — Готов?

Лето кивнул. Он едва ли чувствовал себя в состоянии бороться с резвым течением Гремучей, но Хюрем не оставлял выбора, да и без особых размышлений становилось ясно, что омега пытается уйти сам и увести его от опасности. От какой, Лето не мог сообразить, но верил, что скоро во всём разберётся.

Счёт подошёл к концу второго десятка, и он ринулся в воду.

Одному Ауму известно, чего стоило Лето удерживать себя на поверхности после того, как некоторое время, следуя наставлениям, он плыл, или лучше сказать, старался держать голову и плечи под водой, он наконец вынырнул. Если бы не детские проказы, пришлось бы ещё хуже. Но с Гремучей он был знаком не понаслышке и прекрасно знал, какой стороны держаться, чтобы не затянуло в водоворот и тело камнем не пошло на дно. Несколько раз это чуть не случилось, но, перебарывая слабость, Лето выплывал из опасных течений, позволяя реке нести себя вперёд.

Вот его слух привлёк повторившийся свист, и в бледно-оранжевом мареве занимающегося рассвета Лето заметил Хюрема. Тот взобрался на ствол поваленного дерева, доходившего до середины русла, и тянул к нему палку. Лето не промахнулся, зацепив конец, стоило выгрести правее. Ухватившись за плотные ветви, он позволил себе немного отдышаться, а затем, с помощью Хюрема, выбрался на берег.

— Дальше пойдём лесом, — объявил Хюрем и, не дожидаясь ответа, скрылся в кустах.

Лето не оставалось ничего другого, как последовать. Ноги, всё ещё ватные, то ли от внезапно свалившей его хвори, то ли от неожиданного заплыва, отказывались нести. Альфа то и дело спотыкался. Если бы враг был поблизости, ему ничего бы не стоило разыскать их след, ведь Лето брёл через чащу, словно разбуженный по весне медведь. Но никто на них так и не напал, а Хюрем, появлявшийся из подлеска время от времени, чтобы убедиться, что Лето не потерялся, летел дальше. Лето давно бы упустил омегу, если бы не связь, сейчас казавшаяся почти иллюзорной. Ухватившись за неё внутренним взором, словно за ветку в воде, Лето продолжал пропускать камни, сбивавшие носки, и спотыкаться о выходившие на поверхность корневища, но не терял Хюрема. К собственному стыду, он понял, что ослаб настолько, что перестал ощущать запах, исходивший от омеги.

Не меньше семи потов сошло с Лето, прежде чем Хюрем разрешил короткую передышку. Остановившись, альфа рухнул, как подкошенный, прикрыл глаза от прямых лучей солнца, на деле же от жуткой усталости. Он чувствовал себя разбитым стариком. Туман в голове продолжал заплетать густые клубы.

— Отчего так плохо? — выдавил он, замечая из-под прикрытых ресниц, как омега копошится в своей котомке.

— Тебя отравили, — бросил Хюрем. — Вот, выпей, и станет легче.

Лето принял бурдюк и несколько тёмных горошин, раздавленных на ладони Хюрема, без лишних слов — нужно скорее избавиться от этой дурноты. Лето оказался прав, решив, что они спасаются бегством. Теперь выяснилась и причина слабости — отравление. Постоять за себя в таком раздрае Лето вряд ли сможет. Доберись до них враги сейчас, не сносить им головы.

— Вот же, — выругался омега, заставив Лето поднять отяжелевшие веки.

— Что?

— Волосы, — в ладони Хюрема лежала ровная прядь белёсых косм, таких, коими обладали все чистокровные.

— Чьи это?

— Твои, — невесело произнёс омега. — Должно быть, действие яда. Такое иногда случается. Вот только по ним нас отыщут.

Хюрем, казалось, не на шутку встревожился, стараясь тут же поднять Лето и заставить двигаться. Уступив мигу слабости, Лето тяжело выдохнул и произнёс:

— Всё равно почуют запах. Да и следы… — он говорил о том, что буквально проломил свежую тропу, пока пробирался чащей.

— Запах я отбил, и твой, и свой. Они этого не знают. Я рассчитывал, — подталкивал Хюрем Лето, вынуждая набирать шаг, — что, догадавшись, что мы ушли с водой, им придётся двинуться следом по обе стороны реки, иначе как узнать, где мы выплыли. Проплыви они мимо, и нас не сыскать. А вот нюх у них что надо, на него и станут полагаться. Я нашёл уловку, но волосы, — досадовал Хюрем, — волосы они не пропустят. Давай-ка подвяжем те, что остались.

Хюрем уже оторвал полосу от собственного рукава и, подобрав уныло обвисший хвост, плотно привязал к голове Лето.

— Старайся избегать веток.

И они снова припустили. Как бы ни было невероятно, но спустя немного времени изнуряющей гонки, Лето почувствовал некоторое облегчение. За этот промежуток Хюрем поил его ещё дважды, давая новые снадобья. После того, как омега выходил его в одиночку, Лето не сомневался в его умениях, с лёгкостью принимая из его рук что угодно.

Ноги постепенно наполнялись силой, пружиня увереннее и позволяя ускорить шаг. Дым выветривался из головы, но в груди начинало закручиваться волнение. От кого они бегут и почему?

— Это кровь, Хюрем? — спросил Лето, когда наконец почувствовал достаточно сил и догнал спешившего впереди омегу.

День близился к зениту, когда перед глазами наконец перестало плыть и Лето разглядел изорванную на животе одежду. Но не это настораживало альфу. Ткань была измазана кровью. Вода размыла пятно, но сомневаться не приходилось — кровь была человеческой.

— Если тебе лучше, ускоримся, — произнёс омега вместо ответа и помчался вперёд, словно ветер.

Скрипнув зубами, Лето снова старался не отставать. Дыхание выровнялось, давая ощутить себя так же уверенно, как если бы он бежал поутру с братьями. Лица мелькнули перед мысленным взором альфы, и Лето вдруг остановился, как вкопанный, потушив тянувшую вперёд силу парой шагов.

Память возвращалась, словно ручей, сумевший пробить камень и выплеснуться на поверхность. Вот Лето в Барабате, окружённый толпами людей на арене; зрелище, которое он почти не замечает, размышляя о предстоящей свадьбе и том, как сумеет договориться с Виро. Будет ли разговор лёгким или омега станет чинить препятствия и строить козни, мешая им с Хюремом, тогда занимало альфу больше всего.

Храм, украшенный цветами и факелами, принимает его и Виро под свои своды в качестве супружеской пары. Они идут вместе, видя вокруг счастливые лица близких. Виро красив, но это не трогает Лето. Он исподволь пытается найти в толпе Хюрема, но того нет. Тогда он отыскивает омегу, используя внутреннее ощущение, и понимает, что Хюрем, пусть и недалеко, но не в храме. Та же связь говорит, что Хюрем словно онемел внутри. Лето не слишком понимает настроение, но подозревает, что омега не пожелал смотреть на то, как его альфа становится чужим мужем.

Праздник разгорается с развесёлой музыкой. Люди едят и пьют, рассказывают друг другу байки и гогочут заливисто. Залихватские па молодых альф привлекают омег, стыдливо посматривающих в сторону будущих женихов.

Рядом сидит Виро, и оба они выслушивают поздравления, льющиеся словно из рога изобилия. Лето улыбается и кивает. Поднимается, чтобы принять дары для своей новой семьи, но все его мысли сосредоточены на Хюреме. Он поглядывает в ту сторону, где ощущает омегу.

Вот поднимается Виро, чтобы позвать Хюрема, и по выражению лица новоиспечённого супруга, Лето с облегчением понимает, что тот не станет портить никому жизнь. Виро уходит, оставляя Лето самостоятельно справляться с разгорячёнными праздником гостями.

В один из моментов он обращает внимание на первых перебравших. Ещё не так поздно, но праздник Касты вкупе со свадьбой уже сделали своё дело. Ему и самому бы не мешало пить меньше — голова кружится, хотя он не успел осушить и третьего кубка.

Словно из-за тонкой стены падающей воды, Лето наблюдает за оседающими на стулья и землю фигурами. Слуха достигают отдельные фразы, слова, но смысла они не имеют. Лето становится всё хуже и хуже, пока сознание наконец не гаснет…

— Почему остановился? — спросил подбежавший Хюрем, заметив, что Лето больше не следует за ним. — Плохо? Воды?

— Что случилось, Хюрем? — потребовал Лето. — Что произошло на празднике? Откуда кровь?

Голос альфы настойчив, но сейчас Хюрем думает только о том, чтобы постараться уйти как можно дальше.

— Об этом не время говорить. Нам нужно бежать. Я объясню тебе всё позже. Идём, — Хюрем сделал шаг, надеясь увлечь за собой Лето, но тот не шелохнулся.

— Расскажи сейчас. Может, раджанам нужна помощь, а мы сбегаем, — вспомнив о случившемся, Лето отчётливо понимал, что братьям, оставшимся в анаке, должно быть, приходится туго.

— Им не нужна помощь, — произнёс Хюрем, и Лето уловил напряжение, которое омега пытался подавить изо всех сил.

— Почему?

Хюрем видел, что Лето уже принял решение и не сойдёт с места, пока не узнает, что хочет. Бежать от опасности и бросать своих на произвол судьбы было не по нему, и потому Лето нужны были веские доводы, чтобы заставить идти. Похоже, Хюрему придётся всё рассказать, пусть бы он и предпочёл сделать это позже, и уж тем более не посреди поля, где они на виду.

— Они все мертвы, — решившись, произнёс Хюрем.

Лето не понравились слова омеги, они были слишком страшными, чтобы принять их.

— Ты не можешь этого знать, — сжал он кулаки, неодобрительно посмотрев на омегу. — Возможно, именно сейчас они сражаются. Даже если многие погибли, это не повод поворачиваться спиной и спасаться бегством.

— Никакого сражения не было, Лето. Всех отравили во время застолья. Тех, кто не умерли от яда ночью, а таких были единицы, умертвили сразу же.

Лето слышал, но беспощадные слова Хюрема никак не достигали сердца, продолжавшего стучать надеждой.

— Это невозможно, — повёл подбородком альфа и нахмурился. — Убить столько раджанов никому не под силу. Да и городские должны были им помогать, когда случилась беда. Мы должны вернуться, — рассуждая уже тише, он поднял взгляд. — Хотя бы для того, что помочь тем, кто засел в анаке и держит оборону. Нужно помочь отцу и Карафе. Они уже наверняка придумали, как продержаться в ожидании подкрепления, — Лето развернулся и успел сделать несколько шагов, норовя как можно быстрее вернуться в Барабат, когда его настигли слова Хюрема:

— Ты не слышишь меня, Лето? От яда не запрешь дверей и не укроешься за стенами, какими бы толстыми они ни были. Городские тоже пострадали. Все, кто пил вино вне своего дома этой ночью. Остальные должны были уцелеть, но как много, ты думаешь, было тех, кто не гулял в эту ночь по тавернам? Дети, старики и беременные омеги? Если они не будут бунтовать, им ничего не грозит. Все раджаны пили казённое вино и всё оно было отравлено, — бросил Хюрем. — Подкрепления ждать неоткуда. То, что случилось в Барабате, произошло по всей империи. Везде, где стоят гарнизоны Касты. Твой отец и старший субедар, — Хюрем споткнулся, — мертвы.

— Ты лжёшь! — в груди у Лето запекло. — Этого не может быть!

— Я видел их тела своими глазами.

Лето вытаращился на Хюрема так, словно тот посмел произнести ужасающую ложь, которую только можно было вообразить. Но чем больше он смотрел, тем отчётливее видел сумрачный взгляд омеги — Хюрем не лгал. Лето почувствовал, как в груди останавливается сердце.

Внезапная слабость нахлынула исподволь и Лето рухнул на колени, закрывая лицо руками, как делал в глубоком детстве; в том возрасте, когда он был ещё слишком мал и не мог сдержать душевной боли, но уже понимал, что альфе не следует открыто демонстрировать слабость.

Сейчас он чувствовал агонию, будто только что сам увидел тела двух самых дорогих людей, сопровождавших его по жизни с тех самых пор, как он себя помнил. Он только что узнал, что оба его отца убиты.

Мысли загудели, разбежались в стороны, чувства накатывали одно за другим, мешая сосредоточиться. Собраться не удавалось. Смерть близких оказалась сокрушительным ударом, который Лето никогда всерьёз не надеялся пережить. Он понимал, что однажды родные уйдут, как ушёл папа, когда он был ещё мал, но это должно было случиться ещё не скоро. Совсем не скоро.

— Кто-нибудь должен был выжить, — почти проскулил Лето, не чувствуя себя в этот момент славным воином-раджаном, и посмотрел на Хюрема с последним проблеском надежды.

— Прости.

Беспощадность одного-единственного слова, до краёв наполненного жалостью, стала последним ударом.

Слёзы скользнули по щекам Лето.

Глядя на альфу, Хюрем погрузился в незнакомую растерянность. Неведомое прежде чувство всколыхнулось в груди. Желание упасть рядом и обнять Лето было нестерпимым, но Хюрем раздавил душивший порыв. И почему он так поступил, омега прекрасно знал, ведь это он был повинен в смерти тех, кто был дорог Лето. Он проткнул их тела, пусть они были обречены.

Хюрем не сожалел об отнятых жизнях, только о том, что он, отчасти, стал причиной горя, раздиравшего его пару на части. Если бы он мог, то предпочёл бы этого не видеть, слишком тяжким оказалось зрелище.

Излив часть своего горя, Лето затих. Ему не стало лучше и не стало легче, слёзы не могли вернуть ему потерянное. Пока боль сменялась скорбью, разрывая рану посреди груди, почти в том самом месте, где однажды Лето ударила стрела, он ощутил гнев и желание причинить ответную боль тем, кто посмел напасть на его близких.

— Кто-то мог спастись, — произнёс он, упрямо поднимаясь на непослушных ногах, — говоря это, Лето не сомневался в словах Хюрема, но им двигало желание найти причину повернуть обратно в Барабат.

— Все раджаны мертвы. Прими это Лето. Прими и следуй за мной.

— Но я выжил. Могли выжить и другие, — не сдавался альфа, управляемый чувствами, не разумом. — Кто-нибудь мог заметить подмешанный яд или опоздать на праздник, — хватался он за соломинку.

— Те, — медленнее повторил Хюрем, — кто выжил, давно убиты.

— Но ведь мы живы!

Хюрем нахмурился.

— Ты жив, потому что с прошлого года я давал тебе яд.

Лето опешил, застыв на несколько долгих мгновений.

— Зачем? — простодушно спросил он, вдруг припомнив, как долгое время его мучили несварение и лихорадка, которую Лето списал на перемены в собственной личной жизни, позволив Хюрему исполнять роль альфы. Похоже, тогда он совсем не разобрался в событиях.

— Чтобы ты пережил эту ночь и мы могли сбежать.

Целая минута, а может, и больше, потребовалась Лето, чтобы речь к нему вернулась.

— Ты… ты знал? — голос вдруг взвился, по телу прокатилась дрожь. — Знал о нападении? — альфа не мог поверить словам, сорвавшимся с губ Хюрема.

Омега кивнул.

Праведный гнев нахлынул на Лето, заставляя голову звенеть. Он вмиг подскочил к Хюрему, хватая того за грудки.

— Но почему? Почему ты ничего не сказал?

Неясная мысль, что, знай раджаны о нападении заранее, все были бы живы, не давала устоять на месте. Тянула душу, выворачивала наизнанку. Как мог знать Хюрем и промолчать?

— Почему, Хюрем?

— Это бы не спасло вас, — выдохнул Хюрем в лицо Лето, пока тот продолжал его трясти.

— Нас? — Лето не понимал.

— Раджанов. Сынов Касты, — откликнулся Хюрем, провисая на кончиках пальцев. — Стая давно подбиралась к вам. Потратила на подготовку долгие и долгие годы, внедряя своих людей всюду, где те могли бы оказаться под боком. Это вам не восстание Грязного Радавана. Стая продумала всё до мелочей. Когда людей для броска наконец стало достаточно, день был назначен.

— Праздник Касты.

Хюрем снова кивнул.

— Но ты знал давно, почему же не сказал? Карафа бы наверняка придумал, как вычислить предателей, как уничтожить заразу.

Хюрем чуть скривился, не глядя на Лето, и, высвободившись из захвата, отступил на пару шагов.

— По той причине, что и сам я зараза, — он нашел в себе силы посмотреть в лицо Лето. — Меня послали не за тем, чтобы я спасал вас, а затем, чтобы уничтожил, — омега сделал паузу, давая Лето осознать, в чём он только что признался; и по ошарашенному взгляду Хюрем мог судить, что горе не отняло у альфы последние зачатки разума. — Это я должен был следить за тем, чтобы Карафа был занят посторонними вещами и не заметил заговор.

— Посторонними вещами? — Лето сморгнул. — Ты… говоришь обо мне?

Вспомнить о том, что не было человека во всём Барабате, за кем бы старший субедар Зариф Карафа следил пристальнее, чем за Лето, было просто. И Лето вспомнил.

— Он не сводил с тебя глаз, и когда я появился рядом, стал наблюдать ещё внимательнее. В конце концов, ты был наследником, а я никем, явившимся из ниоткуда.

— Но мы пара! — воскликнул Лето, когда понимание обрушилось на него стеной.

— И это единственная причина, почему ты ещё жив.

Долгожданное признание Хюрема в том, о чём Лето и так знал, но так жаждал услышать, не принесло ничего кроме боли. И если он считал, что мука, причинённая известием о смерти близких, была сильной, то понял, как глубоко заблуждался.

— Почему ты сбежал от меня? — этот вопрос Лето задавал себе бесчисленное количество раз, но ответы, приходившие на ум, оставались догадками — Хюрем никогда не отвечал.

— Тогда, на улице, — заговорил омега о том, о чём не мог врать, но и правду до поры до времени не мог выпустить наружу, — я узнал истинного в раджане. В сыне племени, по чью душу явился, — голос Хюрема вибрировал. — Моя цель была иной, и я предпочёл скрыться, пока не решу, что стану с тобой делать. Ты отыскал меня раньше, чем я собирался позволить, и спутал все карты.

Хюрем должен был сказать, что Лето не просто помешал его планам. Лето изменил его, заставив испытать дикие желания, но такие честные, что стыдно становилось перед самим собой. Перед тем, кого из него растили. Хюрем больше не желал ничего, кроме Лето. Быть рядом с мальчишкой, сдувая с него пылинки и уча уму-разуму. Желание рассказать об этом схлынуло так же быстро, как и возникло.

— Я не признавался, что мы пара, в отместку. У меня была цель, а ты решил всё по-своему. Пристал со своей истинностью и сделал из меня подручного, — Хюрем хотел оправдаться, ведь на самом деле он был рад, что своеволие Лето сложило их судьбу, с которой поначалу Хюрем решил бороться — но сказал совсем другое.

Хюрем давно позабыл как ведут себя люди, испытывая искренние чувства. Он умел только притворяться, но сейчас не мог и этого, походя на бессердечного истукана. Правда, на которую он наконец отважился, вытащила на поверхность мерзкую однобокую пустышку, способную только убивать. И сейчас Хюрем впервые чувствовал, что Лето видит всё его уродство.

Лето смотрел на Хюрема так, словно видел впервые, так, словно всё это время любил другого омегу, а этот… этого он не видел никогда. Не узнавал. Кем он был, если у него хватило сил жестоко молчать о том, что вскоре десятки тысяч людей по всей империи лишатся жизни.

— Кто ты? — спросил Лето, не имея понятия, какой ответ услышит.

Этот вопрос должен был прозвучать, Хюрем знал это с того самого момента, когда понял, что не позволит Лето умереть. Сколько бы он не решился тянуть, рано или поздно этот вопрос бы возник. Время для правды пришло.

— Я — Стая. Омега, один из многих, чей долг уничтожить оплот раджанства, стереть с лица земли Касту, покончить с единоличным господством чистокровной братии над остальными, — произнёс Хюрем слова, заученные в детстве.

Для этого он появился на свет, для этого дышал. Не существовало другой цели. Не существовало ничего другого, пока в его жизни не появился Лето. Тот самый Лето, который в это самое мгновение смотрел на него пораженно. И в этом не было ничего удивительного, ведь Хюрем только что признался, что должен убить всех, подобных ему. И то, что Лето был ещё жив, имело лишь одно-единственное объяснение: судьба дала Хюрему пару в лице исконного врага его племени.

Лето отшатнулся, чувствуя слабину ног в который раз за этот день. В голове было пусто. Всё, чего хотел Лето, это закрыть глаза и проснуться. Он понятия не имел, что есть Стая, и почему она жаждет истребления раджанов. Каста несла с собой мир и процветание, а потому Стая, стоявшая по другую сторону, не была ничем иным, как мраком и тьмой. Смертью для всего светлого и живого.

Лето понял это разом, не прибегая к помощи логики и разума. Ощутил сердцем правоту, и потому теперь один взгляд на Хюрема наполнял естество отвращением и гадливостью. Хуже было только то, что Лето даже не мог представить, что делать, когда твоя пара предатель и враг, умело втеревшийся в доверие, используя сокровенную связь истинных.

— Лето… — Хюрем сделал шаг навстречу альфе, но тот отшатнулся.

— Поэтому ты не желал, чтобы я показывал то, чему ты меня обучил Карафе? — Всё наконец вставало на свои места. — Он бы понял кто ты, понял, что ты предатель.

Это было так, и Хюрему не нужно было подтверждать сказанное. Лето, впрочем, и не спрашивал, чувствуя, что наконец прозрел.

— Не приближайся, — воинственно произнёс альфа. — И не говори со мной.

Нужно было узнать многое, но Хюрем оказался не тем, кого стоило слушать. Омега обманывал его всё это время. Он уже врал так долго, врал Лето всегда, и сейчас, может статься, продолжает играть в свою игру. Остальные могли быть живы.

— Ты предал меня, — произнёс Лето отвратительную правду, но как только слова прозвучали, то стали непреложной истиной. — Предал своих, трусливо сбежал. На что ты надеялся? — Гнев закипал в груди, охватывая тело. — Что узнав обо всём, я тебя прощу? — Лето презрительно скривился. — Прощу за смерть тех, кто мне дорог? За смерть семьи?

Чем больше говорил Лето, тем острее резали Хюрема его слова.

— И что, по-твоему, мы бы стали делать? Забились в щель и прикидывались, будто ничего не случилось? Жили бы долго и счастливо? — Такие мысли не были достойны ничего кроме осуждения.

Лето выпрямился во весь рост, сжал челюсть, глядя на Хюрема так, как не позволял смотреть себе ни на кого и никогда.

— Тебе следовало убить меня.

Хюрем бы фыркнул, если бы происходящее не поглотило его целиком. Как мог он отнять единственную жизнь, ради которой был готов отдать всё? Ради которой предал Стаю. И эта кровь, измазанная и засохшая на одеждах Лето, почти пугала. Напугала бы и его, если бы Хюрем не знал, что сам позаботился о том, чтобы порвать дыру в нужном месте и выпачкать альфу кишками убитого товарища. Хюрем смотрел на Лето с напряжением, не зная что сказать.

— Я твоя пара, — продолжал Лето, — но знай: я тебя ненавижу.

Решимость, с какой альфа произнёс эти слова, глядя в глаза Хюрема, отнимала силы. Уничтожала. Хюрем не станет сдерживаться, он расскажет всё и, может быть тогда… Тогда Лето — не простит, но хотя бы поймёт, почему он поступил так, а не иначе. Омега открыл рот, как вдруг заметил вдалеке движение.

Хюрем узнал братьев до того, как почувствовал их запах или разглядел очертания гибких тел. Не приходилось сомневаться, что, как только хитрость Хюрема была раскрыта, за ним тотчас началась погоня. Что действительно завладело вниманием Хюрема, это количество тех, кто шёл за их головами.

Сбежать в момент нападения казалось выгодным, ведь Стая не могла отправить по следу Хюрема слишком много воинов. Столица была только что взята, новую власть полагалось закрепить, и на это требовались силы и время. К тому же, вскоре должен был прибыть вождь, но никто не знал, когда именно он появится. Сведения об этом держались в строжайшем секрете.

И всё же в погоню отправились шестеро. Целых шестеро. Слишком много.

Они шли не таясь, переводя дыхание после сумасшедшего забега. Добыча больше не бежала, готовая встретить свой конец на пустынном поле.

Лето обернулся, видя, что Хюрем всматривается в даль.

— Они идут за нами, — сказал омега. — Они станут сражаться так же, как и я. Не жди честной схватки. Они сильны и их много.

Возможно, стороннему наблюдателю численный перевес три к одному мог показаться не таким ужасным, Лето и Хюрем были прекрасными воинами, вот только Хюрем знал омег, смотревших сейчас прямо на него.

В их глазах не было кровавой жажды, скорее облегчение, что они наконец разорвут его на множество кусков. Несмотря на то, что в Стае они были братьями, ни о каком духе равенства и солидарности не могло быть и речи. Уважение или, скорее, зависть питали только к сильнейшим. Никому из них в одиночку ни разу не удавалось выстоять против Хюрема. Но ещё ни разу не пробовали они напасть вместе и одновременно. И пусть вкус у такой победы не будет отдавать честью и гордостью, непобедимый Хюрем наконец исчезнет, позволив новому члену Стаи возвыситься. За этим они и шли, по-волчьи наклонив головы.

Лето смотрел в ту же сторону и видел шестерых омег. Все они, как Хюрем, были поджарыми и гибкими. Темноволосые, от светло-каштанового до иссиня-чёрного, все коротко стриженые, в кожаных штанах до середины икр и жилетках, распахнутых на груди. Одежда, походившая на неряшливые покровы бродяг, выдавала готовность сражаться, и если они хотя бы вполовину были так же хороши в бою, как и Хюрем, нужно было бы поволноваться.

Но Лето, лишившийся опоры под ногами — сначала семьи и дома, а затем и пары, не почувствовал ничего. Омеги не вселяли в него страх, как и не вызывали азарт грозившей схватки, да такой, что должна была разразиться не на жизнь, а насмерть. Он просто стоял и смотрел.

— Тебе лучше вернуться на их сторону, — ответил Лето, не видя причин, почему бы Хюрему не быть тем, кто он есть.

Новый порез, причинённый словами Лето, полоснул сердце, но Хюрем даже не моргнул. Сейчас он не мог позволить себе думать ни о чём, кроме подвигавшейся всё ближе шестёрки.

Омеги остановились в десятке шагов. Лето отметил, что у них нет при себе другого оружия, кроме коротких чуть изогнутых кинжалов. Они замерли так, что могли напасть в любой из моментов. Лето держал парадный меч наизготовку — тот самый, что был приторочен к перевязи на бедре, ожидая нападения.

— Значит, всё же истинный, — гнусаво протянул омега с близко посаженными глазами над птичьим, переломанным носом.

Хюрем молчал, сосредоточившись на малейшем движении со стороны бывших собратьев.

— Я всегда чуял, что он с гнильцой, — отозвался щербатый, с просветом между двумя огромными передними зубами, торчавшими из-под верхней губы.

— Променять Стаю в момент нашего триумфа на Это, — бледнокожий омега сплюнул на землю в сторону Лето, но чувство собственного достоинства альфы молчало, как и всё его существо.

— Ты просто дурак, — покачал головой кудрявый с обкусанным хвостиком на затылке. — Прикончим его наконец.

Остальные согласно зарычали, рождая в горле низкое хлюпанье напополам с воем. Они напоминали зверей, так мало в этот момент у них было человеческого.

Помимо воли Лето вдруг подумал, что и Хюрему была присущи животная грация и замашки хищника, но никогда он не выглядел зверем, хоть и оказался шакалом. Лето хотел посмотреть на Хюрема, словно почувствовал, что другой возможности уже не будет, но ему не позволили. Трое, не сговариваясь, налетели на него ураганом, и ничем кроме вихря нельзя было описать ту быстроту, с которой они закружили вокруг. Удары, коварные и непредсказуемые, полетели с трёх сторон. Если бы не мастерство, отточенное на Хюреме, Лето поплатился бы за нерасторопность тут же. Ему удавалось отбивать атаки, но не много понадобилось времени, чтобы почувствовать, как растёт натиск.

Хюрем бился с остальными. У него не было преимущества физической силы Лето, зато хватало опыта — он прекрасно знал своих противников. Обратной стороной медали было то, что и они отлично знали, как сражается Хюрем. Омега не подпускал к себе нападавших и не пропускал удары, однако и вывести из боя хотя бы одного из трёх не выходило. Вся сила и скорость уходили на то, чтобы держать неприступную оборону. Нужно было срочно что-то придумать — разобраться со своей тройкой и помочь Лето.

Со стороны послышался задушенный возглас. «Лето», понял Хюрем, и рванул с такой силой, что щербатый откатился в сторону. Стремясь вырваться из окружения, чтобы увидеть, что происходит с альфой, Хюрем чуть не подставился. Острый коготь-клинок просвистел у затылка, почти у шеи. Спасли инстинкты, завладевшие движениями омеги. Хюрем увидел, что хотел. Припадая на одну ногу, Лето закрывался от сыпавшихся без перебоя атак, как он учил. И всё же противников было слишком много, и одному из них в конце концов удалось достать альфу. Сколько ещё потребуется времени, чтобы воспользоваться превосходящим количеством нападавших и ранением Лето, чтобы убить его?

Хюрем занервничал, и как только это случилось, по плечу его полоснула скользящая сталь. Он взвился и отскочил подальше от атакующего, сбил с ног другого, и, ловя возможность на лету, ужалил острием кинжала противника в глаз. Тот завыл и отчаянно мотнул головой. Сбросил с себя Хюрема, тот перекатился через голову, вспрыгнул на ноги и уже встречал гнусавого.

Время играло против них с Лето, тянуло силы, а бою не видно было конца. Потерявший глаз вернулся в строй, нападая ожесточённее в желании отомстить предателю. Дела у Лето, терявшего кровь, шли не лучше. Его достали ещё дважды: резанули по тыльной стороне предплечья и взрыли бок, пусть и не глубоко, раз уж альфа продолжал бой. Хюрем отчаянно тянулся лезвием к живой плоти, но та ловко ускользала раз за разом, растягивая сражение. Если бы омег было четверо — по двое на каждого, у них с Лето были бы неплохие шансы, но…

Новый задушенный возглас сорвался с губ Лето. Хюрем пронёс мимо собственный кинжал, и бывший брат по оружие с удовольствием нанёс удар, всаживая клинок в тело омеги по самую рукоять. Хюрем проревел и постарался отскочить, но не успел. Воспользовавшись оплошностью, Хюрема сбили с ног. Безглазый и бледнолицый заломили ему руки и согнули ниже к земле, на колени. Хюрем пытался вырваться, но глубокая рана лишала левую сторону тела сил, беспощадно обрывая попытки.

— Ну вот и всё, Хюрем! — радостно прогнусавил омега, застыв напротив, пока предателя удерживали двое других.

— Постой, я заберу у него глаз! — омега вознамерился ковырнуть глазницу Хюрема в отместку.

— Нет! Пусть сначала посмотрит, как мы разделаемся с его щенком, а уж после делай, что хочешь.

Не сразу, но острое жало исчезло из-под носа. Вместо этого, обездвиженный Хюрем наблюдал, как к тройке атакующих Лето присоединяется четвёртый омега. К тому времени, альфа уже потерял много крови. Если натиск усилится ещё немного, его сломят в считанные минуты.

Хюрем мог и собирался сделать Лето сильнее, настолько сильнее, что эти шестеро не причинили бы ему вреда, даже если бы накинулись сообща… но для этого требовалось время. Уйди они от преследования, и укройся в далёких пещерах и…

Не успев отвести удар, Лето позволил одному из омег дотянуться до бедра и вонзить клинок. Альфа заревел и упал. Он ещё держал меч над собой, отклоняя замедлившиеся атаки — омеги могли умертвить его в одно мгновенье, но смерть Лето не будет лёгкой, потому что за всем наблюдал Хюрем. И его бывшие братья постараются вернуть ему то, что задолжали.

Так и случилось. Сначала у Лето выбили из рук меч, затем, обыскали, чтобы исключить сюрпризы, а после стали измываться в собственное удовольствие, заставляя Хюрема смотреть.

Повиснув на остатках собственной косы, Лето выл в голос, когда снова и снова сталь полосовала его тело. Порезы были недостаточно глубокие, чтобы отнять жизнь сразу. Стая хотела, чтобы Лето кричал от боли, молил о пощаде и призывал смерть. И каждый раз добиваясь своего, мучители заставляли Лето переходить с одной ступени агонии на другую, отнимали часть разума; а Хюрем, наблюдавший за этим, чувствовал, как ненависть к миру, прежде ограничивавшаяся пределами виденных им лиц и слышанных голосов, захлёбывалась, пожирая его внутренности.

Как же Хюрем ненавидел людей, кем бы они ни были. Всех до единого. Всех разом. Бывших собратьев, гиенами рвавших плоть Лето, и раджанов, мнивших себя хозяевами этого мира, навлекая черную зависть и гнев остальных. Альф, использовавших силу, чтобы обидеть слабого, и омег, возводивших хитрость и обман в добродетель. Простолюдинов, живших ради себя и куска хлеба, и богачей, пекущихся о ежедневном развлечении и богатстве больше, чем о собственных детях. Охотников, выходивших с луками и стрелами против птиц и мелкого зверья, и пекарей, заворачивавших мясо в тесто. Он ненавидел всех. Всех, кроме Лето.

— Полюбуйся на своего красавца, — довольной злобной улыбкой растянулось лицо одного из омег.

Лето, лишённый своих когда-то красивых кос, весь в крови и багровых ранах, с распухшим от побоев лицом и запекшейся под сломанным носом коркой, висел в воздухе, поддерживаемый за одежды, словно щенок за шкирку.

— Выколи ему глаза! — не унимался один из тех, кто держал Хюрема.

Его товарищ кивнул; кажется, идея наконец пришлась ему по вкусу, и, перебросив нож из левой руки в правую, он двинулся к Лето.

Хюрем больше не мог на это смотреть. Пусть Лето походил на жалкого щенка и был презираемым раджаном, но он принадлежал ему. И только Хюрем мог распоряжаться этой жизнью. Только он. И никто другой. Они могли разорвать Хюрема на части, но ни у кого в целом мире не было права трогать Лето. Лето был его парой. Даже если Хюрем был ему больше не нужен.

Ненависть — лютая и дикая, достигла своих краёв, не оставив в Хюреме ничего человеческого. Омега с лёгкостью отдал последние крохи разума, презрев и поправ великий дар, возносивший человека над животным.

Мир был жесток и безобразен, и Хюрем был готов стать его клыком и его когтем. Его окровавленной пастью и его ненасытной утробой, готовой переварить саму жизнь.

Мышцы напряглись, треснули хрящи и вывернулись кости. Внутренности Хюрема обожгло горячей кровью — его кровью, разлившейся вдоль тканей. Но так же скоро, как лопнули старые вены, перерождающаяся плоть извергла новые трубки, пуская поток. Мощный, он пробежал не сверху вниз, как полагалось человеческому существу, а с одной стороны в другую, в мгновение напитав могучее тело зверя.

— Мессия! — раздался оглушительный возглас в ушах Лето.

Омеги — все шестеро — видели, как перерождается Хюрем. Они замерли в немом благоговении, но едва их глаза увидели огромную чёрную пантеру, как двое тут же пали. Одноглазый лишился руки в мгновение ока, второй, державший Хюрема, схватился за разорванную глотку. Чудовище с измазанной месивом человеческих телес мордой обернулось к оставшимся.

Четверо бросили оружие и упали на колени, низко склонив головы. Они не смели поднять глаз. Даже когда услышали низкий рык, а затем вопли и треск костей. Глухое короткое чавканье доедало время жизни тех, кто сам не раз отнимал её у других.

Каждый из троих надеялся, что получит милость, открыто показывая подчинение. Каждый из двоих надеялся стать последним, ведь тогда будет гонец, который доставит Стае радостную весть.

Лето был в полусознании, слыша ужасающие крики. Непрерывная разноголосица стенаний, терзала уши, пока наконец не стихла. Остался только он, припавший головой к земле и не находивший сил подняться. Он ощущал чужое присутствие. Видел, как в поле зрения вошла огромная тень. Зверь замер рядом и Лето подумал, что это и есть смерть. Та самая, которая часто являлась к нему во снах. Но вместо страха, который должен был родиться, стоило Лето признать рок судьбы, он ощутил покой.

Старики говорили, что конец наступает тогда, когда жить больше незачем. Ушли из жизни те, кто был дорог, ушли в вечность. Хюрем предал его, осквернил связь, которую Лето считал нерушимым благословением небес.

Конец давно настал, настал в тот момент, когда Хюрем его обманул. Лето бился против Стаи, но делал это по привычке. Он был воспитан воином-раджаном, им он и умрёт. Так было должно. А побеждать было не ради кого.

Носа коснулся едва ощутимый аромат шафрана, базилика и корицы. Наверное, великий Аум решил порадовать одного из своих сыновей, встречая у чертога вечного приюта любимым ароматом. Ароматом тех счастливых дней, которые однажды довелось пережить Лето.