Каста (СИ)

Глава 4 Старший субедар

С самого утра в воздухе стояла липкая духота. Серые ватные облака загораживали солнце, изредка пробивавшееся в трубчатые дыры и скользившее по плацу жёлтыми кляксами, будто обещаниями скорых луж.

Зариф Карафа прохаживался вдоль одной из малых тренировочных площадок гарнизона, наблюдая за тем, как несколько десятков чистокровных раджанов в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти вёсен сражаются друг с другом, разбившись на пары.

Облачённые в особые туники и короткие штаны, закрывавшие колено, воины исполняли замысловатые связки движений. Ноги чуть согнуты, спина колесом, втянута шея; руки, ни на мгновение не останавливавшие монотонное перемещение по ассиметричным окружностям, завораживали неподготовленного противника, приводя в лёгкий транс. Эти руки вдруг совершали молниеносный бросок, стремясь нанести удар или зацепить захватом, пара таких же опасных змей отбивала атаку и выстреливала в ответ. Пока наверху, выше пояса, разворачивалась схватка, ноги не переставали скользить голыми пятками по утрамбованной земле. Стоило замереть, и коварная подсечка могла привести к непоправимому: сбитый с ног противник — лёгкая добыча. И об этом среди тридцати одной пары отборных воинов, похоже, знал каждый.

Карафа был уверен только в тридцати из них. Последняя же, тридцать первая, образовалась совсем недавно, сразу после праздника, и теперь притягивала львиную долю внимания не только старшего субедара, но и остальных воинов. Вернее, интерес вызывал только один новичок, тот самый омега, сумевший всполошить Барабат своей невероятной победой.

Субедар Карафа решил взять омегу под покровительство, о чём объявил в разгар пира, состоявшегося по случаю отгремевших состязаний, вызвав немалое удивление среди братии; всем было хорошо известно, как не любил субедар тратить понапрасну время. Но, поскольку никто больше не интересовался судьбой омеги, Карафа был волен поступать по собственному усмотрению.

Само собой, субедар включил в свой отряд омегу по вполне очевидной причине: парень оказался истинным Лето, и не посчитаться с этим было невозможно. Однако, чем больше он наблюдал за омегой, тем сильнее сомневался в том, что судьба не видела в тот день, кому протянула лавровый венок.

Зариф Карафа только что отдал команду сменить упражнение. Теперь отряд отрабатывал технику защиты, необходимую, как воздух, если надёжный щит был потерян в бою или рана не давала возможности задействовать обе конечности.

Облачённый в лёгкие белые одежды, как и остальные, Хюрем стоял напротив соперника, молодого альфы младшего отряда, Герлеса. Парень пятнадцати лет давно вытянулся в рост, был силён не по годам и полон желания оправдать досрочный перевод в старший отряд, пусть случилось это по необходимости.

Молодой раджан должен был попасть под начало старшего субедара только в следующем году, когда один из воинов, достигнув порога двадцати пяти вёсен, получил бы повышение до младшего и отправился нести службу в соседний город. И Герлес с нетерпением ожидал срока, чтобы присоединиться к отряду Карафы, несмотря на то, что в анаке существовало ещё два подобных объединения. В этот самый момент второй старший отряд тренировался на противоположной стороне гарнизонного предела, третий же поднимал пыль амфитеатра, согласно принятой очерёдности.

Услышав новость о переводе, Герлес светился от радости. С одной стороны, попадание в лучший, пусть и негласно, отряд стало признанием его успехов, с другой — он стал тем редким исключением, кому ссудили лишний год форы для занятий. О чём ещё мог мечтать молодой раджан? Впрочем, после того как альфа попривык к новому напарнику, счастья у него поубавилось.

Поскольку Хюрем никогда не обучался искусству боя и не нюхал гарнизонной жизни, Герлесу было поручено растолковать, как обстоят дела в анаке, а заодно и обучить омегу азам. Сам же Герлес, чтобы не терять навыков и формы, должен был становиться в пары к старшим собратьям, пока омега будет восстанавливать силы или отрабатывать приёмы самостоятельно, в стороне от остальной группы, ведь не мог же тот, в самом деле, поддерживать общий темп?

Однако, с самого начала ожидания, связанные со слабостью омеги не оправдались, и сейчас, прохаживаясь вдоль нестройных рядов, Карафа наблюдал то же, что видел, когда Хюрем впервые встал против Герлеса.

Сегодняшнее задание предполагало две роли. Сначала нападал один, другой оборонялся, затем напарники менялись местами. Герлес приказал Хюрему нападать и глядеть в оба, заодно запоминая, как тот отбивается. Хюрем, по обыкновению, не ответил, впрочем начав неуклюже наскакивать на альфу, не выказывая ни тени вовлеченности или пыла, словно делал Герлесу огромное одолжение. Альфа смутно чувствовал неуловимое настроение омеги, но не понимал, что именно происходит и как себя следует вести, никогда ему ещё не попадался такой противник. Герлес раздражался, начинал суетиться, злился — и допускал досадные промахи.

И, словно бы случайно, в эти самые моменты омеге удавалось дотянуться до тех участков тела, которые нужно было держать закрытыми. Омега, впрочем, никак не подмечал свои «успехи», будто и не понимал, что происходит. Зато замечал Герлес, скрипел зубами, понимая, что каким-то необъяснимым образом омега умудряется пробивать, и даже не пробивать — ударов-то по сути не было, но проходить его защиту (!), проникать под неё, просачиваясь, будто воздух. Герлес пыхтел громче и портачил сильнее. Жаль, что альфе не хватало опыта раскусить хитреца, мысленно сетовал Карафа, заранее прощая неопытного в некоторых отношениях парня.

То, что этот Хюрем был тем ещё прохвостом, стало ясно с самого первого дня. На утренней пробежке вокруг анаки омега держался в хвосте растянувшейся цепочки, а достигнув площади, сделал вид, что запыхался — дышал глубже, утирал лоб, как и другие, пытаясь отдышаться после сурового забега на подъём. Вот только кожа его не лоснилась потом, зрачки не ширились, как у остальных, и ни разу Хюрем не упёр в бока руки и не согнулся, чего, конечно же, не мог не заметить наблюдательный взгляд старшего субедара.

Распалённый долетавшими толчками, Герлес не выдержал — опустил руки и встал в стойку, показывая, что теперь нападает он. Его колени подогнулись, голова ушла немногим ниже. В это время Хюрем продолжал неподвижно стоять и смотреть на альфу, как на жужжащего перед лицом надоедливого жука, игнорируя призывы защищаться. Наконец, доведённый чудаковатой малохольностью, Герлес сорвался и попытался достать омегу. Несмотря на то, что силу он сдерживал, посланного удара хватило бы на то, чтобы сбить противника с ног, угоди он в цель. Но, как и ожидал Карафа, Хюрем погасил атаку. Уклонился, неумело отбив рукой летящий кулак, в самый последний момент, как делал в Свободном бою, и сил приложил ровно столько, чтобы рука пролетела на расстоянии волоска от мишени, не дальше.

И сколько бы ни повторял свои попытки Герлес, всё оканчивалось одинаково.

Шло время, а альфе так и не удалось дотянуться до Хюрема, ни разу. Ни одного! Раскрасневшись от гнева, Герлес перестал сдерживать силу, совершая наскок за наскоком. Но и тогда он не смог пробиться через смехотворную с виду оборону Хюрема. Омега же продолжал дочерпывать силы из неизвестного источника, ровно столько, сколько требовалось, чтобы противостоять нападавшему.

Вот Герлес сделал ещё один поспешный выпад — Карафа такого бы не одобрил, и Хюрем, ловко увернувшись, вдруг ударил! Ударил так, как показывал сам Герлес, всего-то. Провёл самую простую и очевидную атаку, которую можно было ожидать от любого раджана младшей группы, но неправильно оценивший противника Герлес не сумел вовремя отреагировать. Кулак впечатался в челюсть, заставив альфу потерять сосредоточенность на несколько мгновений. Когда же он снова повернулся к Хюрему, оба они знали: будь омега врагом, Герлес бы уже отдал жизнь.

Они столкнулись взглядами, как раз тогда, когда Карафа, отведя глаза, отдал приказ упасть-отжаться. Герлес, не сумевший быстро подавить захватившую его растерянность, выполнил приказ последним.

За все эти недели вера альфы в собственные силы серьёзно поколебалась. Урон самолюбию был нанесён значительный, но не критичный — Карафа внимательно следил за происходящим, поджидая момента, и вот он наконец настал.

Будто подыгрывая мудрому вояке, уже несколько минут спустя с неба сорвались первые капли. Сегодня гонять воинов в дождь Карафа не собирался, скомандовав отправляться в учебный класс и штудировать сочинения древних философов, касавшихся искусства войны. Когда раджаны поспешили исполнить приказание, Карафа подозвал Герлеса.

Альфа приблизился к небольшой нише, куда нырнул старший субедар, чтобы не намокнуть, встал перед ним, словно провинившийся перед судией, плотно сведя брови и уставившись в землю. Видимо, парень подозревал, что Карафа всё видел и теперь, должно быть, собирается отчитать его за вопиющую небрежность.

— Какой урок ты вынес?

Альфа поднял голубые глаза и посмотрел на субедара, не ожидая такого вопроса.

— Нужно быть внимательнее, — стушевавшись, ответил.

— И? — требовательно спросил Карафа.

Мысли альфы понеслись с невероятной скоростью, но ответа он не находил. Третировать молодого раджана и дальше Карафа не имел намерения, наказав его уже тем, что тянул с этим разговором так долго, но не воспользоваться отличным случаем, чтобы преподать мальчишке бесценный урок, было бы непозволительным расточительством со стороны учителя.

— Нужно верно оценивать соперника, каким бы слабым и никчёмным тот ни казался, — ответил Карафа вместо ученика.

Герлес поражённо вытаращился, ведь старший субедар только что подтвердил то, о чём и сам он втайне догадывался, но не решался признаться ни себе, ни другим, чтобы спросить совета, опасаясь, что его поднимут на смех. Теперь он знал — клятый омега действительно умел гораздо больше, чем показывал!

— И ещё, — добавил субедар. — Пока есть возможность, учись, — сделал он упор на нужном слове. — Учись у своих соперников.

Взгляд молодого альфы на мгновенье рассеялся, словно тот спешно вбивал слова старшего субедара в собственное естество. Вот вернулась осознанность, свойственная тем, кто сумел услышать важное, и, в подтверждение тому, Герлес резко и уверенно кивнул.

— Иди, — мягче произнёс Карафа, мотнув головой вслед остальным, и Герлес помчался, окрылённый, словно с его плеч только что сняли давивший к земле груз — груз того, что он был далеко не так хорош, как думал, а ведь он старался, пусть и не долгую, но всю свою сознательную жизнь.

Теперь Карафа был уверен, что из альфы выйдет выдающийся воин. Жаль только, что со вторым парнем, пострадавшим из-за внезапного появления омеги, всё было гораздо сложнее. Это было и не удивительно, ведь омега оказался не просто случайной занозой, но истинным.

Спина Лето только что скрылась в проёме, и Карафа углубился в собственные размышления, глядя, как ровные соломины дождя добивают последние клочки сухого песка.

После разговора с омегой, с глазу на глаз, Лето ходил сам не свой. Только на третий день Карафе удалось добиться объяснений: оказывается, омега отказался признавать Лето парой, когда сам альфа нисколько в том не сомневался. Как же взъярился Лето, стоило Карафе осторожно поинтересоваться, настолько ли уверен тот в истинности между ними.

Это растревожило сердце старшего субедара ещё сильнее. Слишком уж не любил видавший жизнь Карафа такое небывалое стечение обстоятельств, никак не желавших укладываться в стройный ряд.

Сначала появление чужака-омеги, оказавшегося истинным Лето. Затем его, будто бы случайная, но такая фантастическая победа. Отказ от Лето без видимой причины, и то, с какой лёгкостью он переживал сложнейшую подготовку воинов-раджанов, а ведь он был даже не альфой. Здесь было над чем поразмыслить, и самым сложным казалось то, что Карафа не знал, по какому принципу выбирать истинное и ложное во всей этой непростой и такой подозрительной истории.

Омега на самом деле мог и не быть парой Лето. Возможно, запах оказался слишком привлекательным, чтобы юный ум принял желаемое за действительное. Тогда никакой особой встречи не было и в помине, и выходило, что отказывался омега не зря, ведь Лето всё попросту почудилось. Как заглянуть в сознание молодого альфы и проверить?

Карафа, тем не менее, был уверен, что победа в Свободном бою была отнюдь не случайностью. Об этом говорили выносливость и тонкая, почти неуловимая манера борьбы Хюрема, размытые черты которой всё-таки сумел подметить зоркий глаз; хотя сделал это Карафа скорее интуитивно, удивляясь, как такое вообще могло называться стилем боя. Эта неряшливость, эта расхлябанность, с которой Хюрем обращал приёмы, увиденные у Герлеса, против него самого. Омега будто и не боролся никогда прежде, а всё же схватывал на лету, исполнял отвратительно, но добивался цели не благодаря, а как бы вопреки всему. Но если это не было везеньем или даром, посланным свыше… Сколько же умения и мастерства скрывало это сухое тело, состоявшее сплошь из костей, мышц, связок и этого нечитаемого взгляда?

Тогда, впрочем, не было ничего удивительного и в том, как спокойно выходил Хюрем на поле амфитеатра. Как просто он поволок за собой рукоять тяжёлого меча — Хюрем в себе не сомневался. А ведь выходит, что тогда омега просто посмеялся над Карафой?

Но если Хюрем хотел скрыть то, что умел, не следовало ли ему поддаваться атакам Герлеса? Он ведь знал, что Карафа наблюдает, и видит больше, чем ученик. Зачем скрывать свои умения и одновременно совершать поступки, в которых не разобрался бы только зелёный юнец, хотя даже Герлес заподозрил двойное дно?

Появление Хюрема в анаке вызывало множество вопросов, и каким образом ко всему этому была причастна истинность с Лето, оставалось загадкой, в которой нужно было непременно разобраться.

Предчувствие надвигающейся беды не покидало Карафу уже многие годы. После праздника Касты ощущение усилилось, словно раскаты не знавшего пощады смерча уже гремели на горизонте, сковывая храброе сердце страхом. Казалось, что время неумолимо двигалось к своему окончанию — падали последние песчинки часов.

Старший субедар ожидал омегу в его личной комнате. Пять на пять шагов величиной, простая деревянная кровать, сундук для одежды, в который заглянул Карафа, стоило оказаться внутри, небольшой стол с керамической пластиной, собиравшей воск оплавленных свечей, и ещё с десяток предметов, отыскавшихся бы в каждом доме.

Осмотрев комнату и не обнаружив ничего примечательного, Карафа опустился на единственный стул и замер в ожидании, наблюдая за тем, как на захваченном первым сумраком небе зажигаются звёзды.

Размещать омегу среди альф было не лучшей затеей, поэтому Хюрема поселили отдельно, в пределе, занимаемом прислугой анаки. Конечно, раджаны умели сдерживаться, но зачем размахивать красной тряпкой перед быком? Свободный омега среди свободных альф?.. Мудрее было изолировать Хюрема от остальных. Тем более, Карафа не сомневался, что Лето мог повести себя неразумно, окажись его истинный, как он свято верил, в казармах, окружённый посторонними альфами.

— Добрый вечер, Хюрем, — поприветствовал громко старший субедар, услышав, как замерли шаги за дверью, будто хозяин комнаты почуял, что его ожидают и теперь обдумывал, стоит ли входить.

Узнав голос, омега переступил порог.

— Добрый, — протянул он, прикрывая за собой створку двери и останавливаясь слева у стены.

Кроме кровати, сесть больше было негде, и от такой перспективы Хюрем отказался. Застыл с той же неподвижностью, что и старший субедар, восседавший на стуле. Карафа отметил, что несмотря на то, что он — чужак, вторженец и альфа, оказался на территории омеги, тот не робел. Не сложил на груди руки в защитном жесте и даже не нахмурился, показывая устремлённому на него взору ставшую уже привычной маску спокойствия и отчуждения.

— Я пришёл поговорить.

Хюрем кивнул, показывая, что слушает, и старший субедар продолжил:

— Хочу узнать, зачем тебе Каста.

— Это имеет значение? — теперь кивнул Карафа. — Могу я спросить, почему?

Карафа не спешил отвечать. Возможно, от его ответа изменятся слова и самого Хюрема, и потому он решил начать с самого очевидного и посмотреть, куда приведёт разговор.

— Я знаю всех своих бойцов до единого с пелёнок, и хотел бы сохранить такой порядок, — не было ничего удивительного в том, что командир желал знать, кого поведёт в бой.

К тому же, птичьи права Хюрема диктовали свои правила, так что не объясниться перед своим субедаром омега попросту не мог. Он и сам это прекрасно понимал.

— Что ж, уверен, — пожал плечами Хюрем, — мои пелёнки отличались от тех, в какие заворачивают ваших младенцев, — взял он небольшую паузу и продолжил, уже не прерываясь: — Я родился в Диких землях, тех, что лежат к северу от Барабата. Отца своего я не знал, а папа умер, когда мне не было и пяти. Я его почти не помню. Меня воспитывал дядя. В семье нас было шестеро, так что рассиживаться не приходилось. Как только смог, сбежал. Искать меня, понятно, не стали. Отправился странствовать. Скитался лет десять или больше. Доля бродяги не самая лучшая, так что я искал крышу над головой да кусок хлеба три раза в день, вот и явился, — Хюрем закончил свой рассказ и в ожидании уставился на Карафу — следующий ход был за ним.

— Где успел побывать?

— Почти везде, наверное, — без всякого выражения откликнулся Хюрем. — Около года шатался с разбойничьей шайкой в Обманчивом лесу. Комары заели, так что двинул к морю. Прибился к пиратам, грабил, пока от рыбы не стало тошнить, да и зубы постоянно зудели. В общем, сошёл на берег, и стал ходить дозорным с караванами, предупреждая о налётчиках. Потом сообразил, что налётчиком быть выгоднее и махнул на другую сторону. Было неплохо, но добычу удержать удавалось не всегда. Этот народ считает, что отобрать — всё равно что заработать, и неважно у кого. Немного пожил с контрабандистами. Возили через горы шелка, тайно, чтоб не платить Касте податей, — не смущаясь, говорил омега о прошлом, словно случайному собутыльнику в таверне, а не старшему субедару той самой Касты, законы которой нарушал. — Пробовал мыть самородки, да только скука смертная — согнувшись с ситом стоять в реке с утра до ночи. Да и вода ледяная, так что кости пробирает. Когда устал прозябать, спустился к западным рубежам. В Эльголе как раз вспыхнуло восстание. Раджаны набирали добровольцев, и я пошёл. Тогда и подумал, что вроде работёнка у вас не пыльная. Жить можно.

«Работёнка у вас не пыльная…» — повторил про себя Карафа. За такие речи его бы любой раджан отходил ножнами по спине.

— С кем плавал? В каких морях? — вместо этого спросил альфа.

В Обманчивом лесу старший субедар никогда не бывал, только слышал. Спрашивать о местных шайках было пустым делом. Они собирались и так же шустро разбредались. Ходили даже слухи, что они, позабыв однажды об осторожности и углубившись в лес, больше не могли найти дороги обратно. Глупости, конечно. В любом случае, эту часть истории Карафа проверить не мог, море — другое дело.

— Носило от Гиблого предела до Солёных морей. С Западным Ветром ходил с полгода, может, дольше. Потом на бриге Чёрного Ворона.

— Чего от Ветра ушёл?

— Старый Кроут не любил проигрывать в карты, но за стол со мной садился регулярно. Я подслушал, как он решил продать меня работорговцам на Сиере Содуок, и сошёл раньше.

Карафа прекрасно знал обе пиратские банды. Ничего серьёзного, так, мелочь, не стоившая внимания, и всё же продержавшаяся достаточно, чтобы и он слышал о них от старшего субедара Кастора Дусат, докладывавшего жрецу раз в три месяца. Старый друг отвечал за юго-восточную береговую линию и любил поболтать о делах за кружкой хмельного. Слышал Карафа и о Сиера Содуок, небольшом островке, облюбованном пиратским отродьем и работорговцами, закупавшими там живой товар.

— Ну, а что караваны? Далеко заносило?

Хюрему было выгодно подтвердить, что путешествовал он вдали от Барабата; проверить это было сложно, но омега ответил иначе:

— Отправлялись из Уливады и шли через Дорюшок в Меккию или Суливар.

Действительно, караваны этими дорогами ходили превеликим множеством, связывая главные торговые города южных земель вблизи столицы. Хюрем тем временем продолжил:

— Тогда-то я и столкнулся с контрабандистами.

— По Узкому хребту, значит, шёлк таскали? — кивая собственным мыслям, спросил Карафа.

— Нет, через Кривое Седло, — спокойно поправил Хюрем, оставив без внимания ошибку субедара — Узкий хребет находился гораздо дальше к северу, и шёлк, как, впрочем, и контрабандисты, там отродясь не водился.

— Ты говорил о Эльголе, попал к началу?

— Попал бы к началу, давно бы душу отдал. Резня тогда, говорят была знатная. Неплохой они там заговор против Касты сплели. Ваши ближайшие отряды в неделях пути оказались. Я присоединился после сражения на Пришне. Думаю, ваши уже теснили Грязного Радавана. Через месяц всё, считай, было кончено. Можно было и быстрее, но старший субедар Нефа Глиоб только и делал, что на молоко дул.

Хюрем точно знал, что происходило в Эльголе. Либо он действительно был там и сражался, как говорил, либо узнал всё в мельчайших подробностях, складывая свой во всех отношениях убедительный рассказ.

Что ж, Карафа, в отличие от Герлеса, не собирался недооценивать противника и потому не удивился тому, как гладко поёт Хюрем — не придерёшься. Получается, что причина у омеги была, было и прошлое, и, конечно, одно подкрепляло другое.

— Почему ты не признал в Лето пару? — спросил в лоб Карафа, вцепившись взглядом в лицо напротив.

— Он что, всем эту байку разнёс? — ответил омега, и голос его, хоть и по-прежнему спокойный, выдал лёгкие ноты напряжения.

Карафа не упустил продолжительную паузу, отметившую миг удивления, и сбившуюся на несколько мгновений манеру Хюрема отзываться на любые вопросы с привычным безразличием. Эту манеру он успел немного изучить, заводя разговор с омегой каждый день, спрашивая как о пустяках, так и серьёзных делах. Эта ежедневная обязанность требовалась Карафе только для того, чтобы лучше узнать Хюрема, проникнуть в его мысли и понять, что из скрытого внутри проскальзывает на поверхность, пуская едва заметные круги волнения.

— Знаю только я, — быстро ответил Карафа и продолжил свою атаку: — Значит, он не твой альфа?

— Нет, — с холодным презрением ответил Хюрем, уже без промедления. — Мальчишка серьёзно ошибся. Пусть побережёт свою гордость и перестанет нести чушь.

Хюрем имел в виду, что ошибочно признать пару означало опозориться прилюдно. И омега явно был не рад тому, что Лето поделился этим со старшим субедаром, как если бы был уверен, что альфа этого не сделает, осторожничая и не спеша осрамиться в глазах других. И на это — Карафа вдруг понял — можно было рассчитывать, ведь раджаны, тем более высшие, кичились понятиями чести, гордости и достоинства. На это ли рассчитывал Хюрем? Но зачем ему было это нужно? Если только, если только…

— С завтрашнего дня ты станешь подручным Лето.

— Подручным? — переспросил Хюрем, явно не ожидав таких новостей. — Меня что, назначили нянькой одного из ваших сопляков?

— Тебя назначили подручным, — давя зародыш готового вспыхнуть гнева, произнёс старший субедар. — И не сопляка, а наследника верховного жреца, Лето Лиадро Кюшем Нитэо Аум.

Взгляд Хюрема застыл, как если бы раньше был оживлён. Карафа не мог поручиться — в комнату уже проникли тени, но ему показалось что зрачки омеги, эти мелкие чёрные точки, подёрнулись в тёмной радужке, словно слова Карафы не остались без внимания и даже получили отклик, беспощадно и молниеносно подавленный омегой.

И Карафа убедился в том, что Хюрем не знал, кем является Лето, и в этом, как ни странно, не было ничего удивительного.

Лето был таким же воином-раджаном, как и остальные. Никакого особого отношения к нему не проявляли. Единственное исключение состояло в том, что ночи Лето проводил не в казармах, а за толстыми стенами анаки, под охраной стражи. В дневное время он был среди своих и на виду, занимаясь тем же, чем и остальные воины-раджаны его круга. Хюрем, ни с кем не общавшийся и уходивший на ночь к себе, не мог об этом знать. По крайней мере, не должен был.

— Может, теперь ты передумаешь и признаешь Лето истинным? — усмешка обозначилась в тоне старшего субедара; впрочем, он не терял бдительности ни на миг. — Тогда тебе не нужно будет ударять палец о палец до конца своих дней.

Хюрем, вернув себе невозмутимость, резонно ответил:

— Может и признаю.

— Как только ты это сделаешь, твоей жизни будет грозить смертельная опасность, — изменившимся тоном произнёс Карафа. — Законным омегой будущего жреца может стать только чистокровный раджан. Если кто-нибудь решит, что ты истинный Лето и могут возникнуть осложнения, ты исчезнешь без следа.

Он вдруг подумал, что Хюрем мог отречься от пары, потому что знал, кем на самом деле являлся Лето и чем грозит истинность с ним. Отказом он бы спас свою жизнь. Но тогда это бы противоречило его легенде, в которую так и не удалось поверить старшему субедару. В тот момент, когда Хюрем отказал Лето, он был в городе не более суток и никак не мог знать наследника в лицо. Все высшие раджаны были одинаковы на вид, да и имя сына жреца не было таким уж редким. Указать ему было некому, гостем он был залётным.

Нет, Хюрем не знал, кем являлся Лето. Об этом ясно говорило просквозившее во взгляде ошеломление от новости, что Лето наследник и однажды станет жрецом. И Карафу, конечно, не ввела в заблуждение та лёгкость, с которой Хюрем неожиданно согласился подумать над тем, чтобы признать Лето, стоило всплыть высокому титулу. Хюрем дал такой ответ, на который можно было бы рассчитывать, ищи он лёгкой жизни любой ценой, ведь за этим, по его собственным словам, он и явился в Касту. Хюрем поступил так, как можно было бы ожидать, снова умудрившись сохранить истинные мотивы своих поступков при себе.

И всё же Лето не ошибся — Хюрем был его парой.

Разгадать омегу оказалось непросто, не с первого раза получилось у Карафы и не со второго. Сегодня Хюрем впервые потерял самообладание, чего не делал ни разу! Ни выходя на поле амфитеатра за верной гибелью, ни оказавшись в анаке и сражаясь день за днём с Герлесом. Но самым главным было, что, искоса наблюдая за всем и всеми вокруг, Хюрем никогда не смотрел в сторону Лето. И вот тут-то Карафа его и поймал, явившись только за тем, чтобы убедиться в собственных подозрениях.

Старший субедар поднялся и приблизился к омеге вплотную.

— То, что ты не признаешь истинность, хорошо и для тебя, и для Лето, хотя я пока и не знаю, в чём твоя выгода. — Карафа заглядывал в глаза омеги, продолжая пытаться понять чужака. — И всё же, если сумел разобраться я, существует вероятность, что и другие догадаются. Не дай этому случиться. Тебя раскусить сложно, но возможно. Что же касается Лето… Лето так молод, и может, сам того не желая, выдать вас обоих. Если он станет причиной твоей смерти, то никогда себе не простит. Это, как ты понимаешь, плохо скажется на мальчике, — сухо закончил Карафа, расставляя приоритеты своей заботы; ему было плевать, что станет с Хюремом, но Лето — другое дело.

— Не лучше ли вам тогда держать его подальше от меня? Переубедите его в том, что мы пара, а не подкладывайте в постель? — произнёс омега так тихо, что Карафа едва расслышал, а когда расслышал, тут же фыркнул с отчётливой досадой:

— Я наставник Лето, но наследный жрец — он. Он решил, что ты будешь рядом. Переубедить этого мальчишку невозможно. Он упрям как осёл. — И это было правдой. Лето желал видеть омегу подле себя, и Карафе стоило огромных трудов убедить его повременить с должностью подручного, чтобы лучше обезопасить омегу от всяких подозрений. — Его отцу я сказал, что инициатива приставить тебя к Лето моя. Сказал, что хочу от тебя как-нибудь избавиться, чтобы ты не мешался под ногами. К тому же, будет неплохо дать Лето возможность потренировать свои собственные навыки наставника на ком-то. Бесполезном. — Карафа окинул взглядом омегу, но никакой реакции не последовало. — А заодно ты мог бы стать удобной подстилкой. Видишь ли, Лето любит бегать в город, в Дома радости, не предупредив никого и не взяв с собой охрану, чем создаёт немало проблем. Наказания и запреты его не останавливают. Я сказал жрецу, что ты ему нравишься, и, возможно, с тобой, забот у моей ночной стражи поубавится.

Хюрем кисло ухмыльнулся:

— Значит, у меня будет не совсем та работа, на которую я рассчитывал. Это станут дополнительно оплачивать?

— Я почти жалею, что ты не сдох тогда на арене, — честно признался Карафа в мыслях, которые успели посетить его уже не раз.

Омега смотрел с насмешкой.

— И последнее, — пора было заканчивать этот разговор. — Если с Лето что-нибудь случится по твоей вине, или я решу, что ты причастен к чему-либо, что идёт ему во вред, я живьём сдеру с тебя шкуру. Начну с пальцев. Обрублю концы и почищу, как перезревший фрукт. Ты станешь умирать долго и мучительно. Попрощаться с жизнью быстро я тебе не позволю, — обещал Карафа тоном человека, нисколько не сомневавшегося в своих возможностях. — Ты станешь молить о смерти, но я только буду отрезать новый кусочек и кормить тебя твоей собственной плотью, поить кровью из твоих же ран.

Карафа потянулся рукой к волосам омеги и убрал выбившийся пучок за ухо, словно уже присматривал, как приступить к своему кровавому обещанию. Хюрем молчал, но, вопреки надежде, не дрожал осиновым листом, тараща свои пустые глаза на старшего субедара, будто ему не было никакого дела до того, что именно с ним может произойти. И тогда, беззвучно выругавшись, старший субедар наконец покинул комнату омеги.

Всё важное прозвучало. В том, что Хюрем был парой Лето, Карафа больше не сомневался, иначе никогда бы не позволил Лето взять омегу в подручные, ведь это означало, что омега — эта тёмная лошадка — получит возможность находиться с наследным жрецом Касты один на один. Не будь Карафа уверен в истинности, придушил бы его собственными руками. И всё же, судьба связала эти две ниточки.

Если субедар Карафа хоть что-то понимал в этой жизни, то надеялся, что, как и Герлесу, омега может сослужить свою службу и Лето. Хюрем умел многое, и как бы хорошо было, если бы он не просто остановил ночные вылазки альфы, но и стал его невидимым щитом перед лицом надвигавшейся бури, чей фантом неотступно преследовал старшего субедара. Он надеялся, что Лето, пусть и такой юный, сумеет покорить сердце своей странной пары, как бы холодно оно ни было и чего бы не искало в жизни. Истинность была великой силой, создававшей империи и низвергавшей их в пучину забвения. Истинность могла стать залогом бесконечной преданности. Могла.

Именно с таким далёким прицелом старший субедар решил не ставить омегу против воинов своего отряда, кроме Герлеса. Карафа не желал выставлять скрытые умения Хюрема перед другими. Хотя ему было очень интересно, где прячется та вершина мастерства и насколько ценным псом для Лето мог оказаться чужак.