Каста (СИ)

Глава 14 Власть

Хюрем, как ни в чём ни бывало, продолжал неторопливо следовать за Лето, наслаждаясь произведённым среди неискушённой публики оживлением. Каждый в храме исподволь наблюдал за ними.

Поймав краем взгляд жреца, отца Лето, можно было не сомневаться, что наследника ждёт выволочка, посвящённая правилам приличия. Слишком уж старательно Лиадро Годрео делал вид, что увлечен собеседником и совсем не видит, как сын разгуливает среди гостей чуть ли не под ручку со случайным омегой, будучи обручённым. Нюанс не слишком значительный, но достаточно пикантный, чтобы добавить происходящему ту остроту, без которой не может существовать ни одно неприличное общество, а приличных обществ Хюрем отродясь не видел.

Потому этот бедолага, Виро, волочился за ними по пятам, жадно пожирая Лето взглядом. Юнцу не хватало ни опыта, ни хватки, и вот, не выдержав, он, похоже, решил закатить истерику, — рассуждал Хюрем, наблюдая украдкой, как омега направляется к ним решительным шагом.

Виро попросил о приватном разговоре, смутив Лето, начисто позабывшего об этом неловком обстоятельстве собственной жизни. Хюрем с аппетитом проглотил взгляд альфы, брошенный ему за миг до того, как оба они удалились. Робкое смущение и просьба быть милосердным. Ох, как же приторно мило и по-щенячьи трогательно выглядел Лето! Хюрема бы стошнило от такого взгляда на любом другом лице, но Лето… Лето приручил его этой бесхитростной нежностью и тотальной откровенностью, позволяя Хюрему видеть в своей душе всё, что угодно, и Хюрем жадно питался мальчишкой, почти мгновенно пристрастившись к альфе с той неизмеримой одержимостью, с какой пьяница тянется трясущейся рукой к запретному напитку.

Встав рядом со статуей Великого Аума, чтобы иметь возможность издали следить за разговором, Хюрем немедленно смог убедиться в том, что Виро, бледнея и краснея, решил устроить сцену ревности. Могущественное божество Касты — пропорциями несомненно альфа, с длинными волосами, лежавшими локонами у подножья трона, затянутый в латы и в неприступное выражение лица, присущее всем резным каменным глыбам — негодующе смотрел в том же направлении, что и Хюрем.

Публичные выяснения отношений были не в чести у раджанов, и, несмотря на то, что Хюрем вовсе не боялся скандалов, открытые выяснения отношений привлекали мало, начисто стирая все возможные потаённые смыслы слов и действий, лишая тем самым интригу собственной сути. Это было лишним, и потому Хюрем намеревался попросту прервать неудачный разговор. Допил содержимое чаши и неторопливо двинулся в направлении парочки, но обождал вмешиваться сразу, послушав немного блеянье омеги, и в тот самый момент, когда чужие руки посмели тронуть его собственность, раскрыл свое присутствие, а сделав дело, двинулся прочь. Сомнений в том, что Лето последует за ним, не возникло, стоило только увидеть его лицо в момент, когда Хюрем якобы застукал его в объятьях другого.

— Постой! — донеслось до Хюрема, как только они покинули своды храма, оказываясь на площади в свете горящих костров.

Хюрем позволил приблизиться к себе вплотную.

Взволнованный Лето глубоко дышал, стремительно скользя по лицу омеги взглядом, выискивая отметины ревности. Быстро смекнув, что раскусить истинные чувства Хюрема будет непросто, а связь молчит, отзываясь лишь волнами бурлившего возбуждения, которое Лето ощущал почти всегда (и причины тому могли быть разными), он огляделся. Вокруг прохаживались желающие подышать свежим воздухом, и потому он поспешно перехватил руку Хюрема и утянул его за собой в направлении дома, где бы их никто не потревожил и они смогли бы поговорить начистоту.

Только Хюрем оказался внутри, как Лето захлопнул дверь. Он ступал по пятам омеги, понятия не имея, как правильно объяснить ненужное признание Виро, само существование которого казалось обременительным, когда у него была пара. Пусть подробности были давно известны и Хюрем принял положение вещей, но у самого Лето душа была не на месте, словно он поступал подло, предавал истинность. Истинность, которую так и не признал Хюрем.

Последняя мысль, словно ушат холодной воды, позволила Лето немного собраться и заговорить:

— Его признания ничего не значат и я бы никогда не прикоснулся к нему первым, — выпалил Лето как на духу, понимая, что сказал правду.

Хюрем обернулся, одарил Лето рыбьим взглядом, который так ненавидел альфа, и едва заметно подёрнул плечами, говоря, что до увиденного ему не было никакого дела.

Лето ощутил, как внутри вспыхнул огонь, разом охватывая тело. Огонь непонимания и раздражения. Гнева и обиды, когда, казалось бы, это должно было происходить с Хюремом, не с ним. Да, он признал существование Виро в жизни Лето, но это отнюдь не значило, что Хюрему должно быть просто смотреть на то, как его пару прилюдно обнимает другой. Но Хюрем совсем не выглядел задетым или оскорблённым.

Однажды Лето уже спрашивал о том, что Хюрему наплевать на то, что у него будет другой, на что омега отшутился, будто бы не считая такую досадную мелочь серьёзным поводом для уныния. Но вот действительно понять — понять, почему Хюрему всё равно, Лето не мог. Возможно, он не мог разобраться из-за терзавшей его бури с того самого часа, как он встретил омегу. Жизнь покатилась кувырком, Лето менялся, не всегда понимая, что происходит. Или, может, виной тому было отсутствие опыта, ведь альфе было только шестнадцать, и он имел смутное представление, как сердце может истекать кровью от боли, когда истинный позволяет царапать нутро словно для удовольствия, а после сочиться блаженством, когда Хюрем даёт почувствовать, что кроме них двоих в мире не существует больше никого.

Через эти муки Лето проходил изо дня в день, вовсе утратив способность воспринимать реальность. О скуке и однообразии дней он думать позабыл, словно прошлое стёрлось начисто, испарилось, оставляя только настоящее, в котором существовал Хюрем. Омега освещал собственным присутствием тот короткий миг и тот небольшой клочок земли, на которых всецело было сосредоточено внимание Лето, наблюдавшего своё божество неотрывно, и жутко страдающего, стоило тому отдалиться хоть ненадолго, пусть только на десяток шагов.

Это было невыносимо. И, в то же самое время, Лето был готов гореть вот так, пока от него останется пепел, лишь бы бок о бок с Хюремом. Почему же омега продолжает смотреть на него своим стеклянным взглядом, когда его только что обнимал другой? Что бы сделал сам Лето, увидев, что кто-то смеет покуситься на его омегу?

Волна жара окатила альфу.

— Ты не любишь меня? — прошелестело тихо.

Он больше не спрашивал о истинности. Он знал, что Хюрем не станет отвечать. Но вот вопрос, который на самом деле волновал Лето, наконец слетел с губ; ведь истинность была не более чем заверением, что та, другая, половина смотрит в ответ так же упорно, так же пристально, и сердце замирает в груди от чистого эфира любви. Неужели был изъян в том, что происходило между Лето и Хюремом? Неужели, не помня себя, сгорал дотла только Лето, позволяя Хюрему оставаться равнодушным?

Омега смотрел в ответ, и взгляд его скрывали тени освещавших комнату свечей. Время остановилось ненадолго, позволяя моменту разливаться вокруг так долго, как того пожелали бы двое.

— Что значат слова, — так же тихо ответил Хюрем, пока его ладонь скользнула вдоль шеи Лето, плавно, по-змеиному касаясь ключицы и поднимаясь выше. — Пустые обманчивые звуки. — Прикосновение переместилось к уху, вдоль челюсти, большой палец, как и взгляд Хюрема, коснулся нижней губы, заставляя альфу выдохнуть — вокруг становилось жарко. — Тебя касался другой, — руки Хюрема обвили Лето вокруг, напоминая, как обнимал его Виро. — Вот так?

Не так! Совсем не так! — хотелось кричать Лето, но он молчал, тая от прикосновений Хюрема. Он не испытывал подобного, когда на месте Хюрема был Виро. Он не испытывал подобного ни в чьих объятьях, как близко бы ни находился любой другой, как мало бы ни было на Лето одежды. Так, как с Хюремом, не было больше ни с кем.

— То, что ты ощущаешь сейчас, — продолжал сладостную пытку Хюрем, — неужели ты думаешь, что это отклик твоего тела?

Лето не мог не потянуться к нектару, источаемому омегой, касаясь в ответ, стремясь прижаться ближе, уничтожив остатки ненавистного расстояния, смевшего всё ещё разделять их надвое.

— Мне будет плевать на Виро, даже когда он ляжет под тебя, — Хюрем говорил, не отрывая взгляда, — потому что он не коснётся ничего, кроме жалкой оболочки.

Лето сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле.

— Что ты хочешь, чтобы я испытывал? — Хюрем приблизился к лицу Лето, позволяя почувствовать собственное дыхание. — Ревность? — протянул он медленно. — Сомнение в том, что я, — чуть развернул лицо, так, чтобы Лето видел его взгляд, — истинный, — произнёс протяжно, гипнотизируя чёрными омутами не меньше, чем томительным словом, — хозяин?

Лето не мог шелохнуться, не просто понимая Хюрема, но чувствуя Это внутри.

— Я прекрасно знаю, что ты принадлежишь мне, и никаких глупых слов ты от меня не услышишь. Не будет ни ревности, ни слёз, — произнёс Хюрем, прекрасно осознавая собственную силу над альфой. — Ни-ко-гда.

В груди у Лето дрожало дыхание. От вызова, от страсти, от безумия в глазах Хюрема. Всем, чего хотел Лето, был Хюрем.

— Ты жесток, — признал он, не боясь зацепить чувства омеги.

— Да, и ты давно знаешь об этом.

Это было правдой. Лето знал Хюрема тем необъяснимым пониманием, которое возникло между ними, стоило приблизиться друг к другу. И, несмотря на то, что говорил Хюрем, слова омеги не показались Лето пустой бравадой и хвастовством. Нет, Хюрему не было никакого дела, кем он родился и какой занимал статус, как не было ему дела до того, что Лето был наследником империи раджанов, тем, кто однажды возглавит Касту и поведёт её в будущее. Хюрем знал, что обладает абсолютной властью над Лето.

— Я хочу знать… — начал альфа, пока молнии потрескивали вокруг; но как бы ни сходили с ума тела, два разума были в не меньшем напряжении от разговора, вспыхнувшего так внезапно, — как долго я буду принадлежать тебе?

Лето не покоробило, что собственным вопросом, он признавал над собой не просто власть, но власть безродного омеги, того, кто родился подчиняться, но не вести.

Это не было глупостью, уловкой или настроением. Всё то же чутьё руководило Лето, как тогда, когда он позволил взять себя. Лето видел, как потемнел взгляд напротив.

— Пока ты дышишь, — выдохнул Хюрем, похожий сейчас на смертоносного духа, обладающего силой отнять жизнь одним намерением.

В этот момент Лето понял, что получил то признание, о котором грезил.

Это и были слова любви.

Для Хюрема.

Омега не обещал дарить себя так долго, как сможет, или этого будет хотеть Лето. Его омега обещал, что никогда не отпустит. Скорее убьёт, но никогда не даст Лето свободы. Это было так верно для Хюрема, настолько в его характере, что Лето не усомнился, тут же приняв истину, как она есть.

И даже если сам Хюрем не верил словам, а значит, мог лгать, Лето не усомнился, читая в его глазах, видя в его лице, замечая в его властных касаниях, слыша в низких угрожающих вибрациях голоса. Он ощущал ту часть души Хюрема, что впилась шипами в его собственную, оплела колючими ветвями так, что не выскользнуть, не разорвав себя на части, не уничтожив.