Кицхен отправляется служить

Глава 27

Глава 27 О мужских печалях и женском коварстве

Виктор вырвал у девушки микрофон и молча начал петь

О том, что свадьба порой — это сложно.

Персиваль был печален. Печаль эта читалась даже не на лице. Скорбно опущенные плечи, наклон спины. Рука, едва касающаяся лба. И пустой стакан во второй.

— Утро доброе, — сказал Даглас, сдерживая зевок.

— Доброе ли. Можно ли считать добрым утро, когда человек осознаёт перемены в собственном бытии, произошедшие пусть и при его участии, но без его желания⁈

— Проклятье работает? — догадался Даглас.

— Увы, мой друг. Увы. Видишь? — Персиваль поднял стакан, а потом, наклонившись, и бутылку подхватил. — То самое чудесное вино, которое придало мне вчера бодрости…

— И дурости.

— Да нет. Дурость у меня не от вина, а собственная. А вот бодрость — дело другое. Я проснулся рано. Представляешь? Чудесное утро. Лёгкая рассветная прохлада. Туман где-то там, вдали. Птички поют. Прямо душа от этой благости разворачивается, — Персиваль руку к сердцу приложил. — И вот самым естественным образом возникает желание выпить, дабы утро не пропадало зря.

— Мой братец тоже вот находит поводы выпить буквально во всём.

Интересно, если это проклятье работает, можно ли как-то договориться с тэрой Анхен о помощи? Даглас даже заплатит. Наверное, заплатит, потому что пока платить нечем.

Да и не нуждается, судя по обстановке, тэра в деньгах.

А так…

И нехорошо.

Он проник в дом обманом, а ищет помощи.

Как-то оно совсем уж низко.

— Я ж для души, — возразил Персиваль. — И меру обычно знаю. Обычно знаю. Вчера вот неправильно вышло. Нехорошо.

Он поморщился.

— И спасибо, что вмешался. Нет, не подумай, я бы в жизни никогда не обидел, но вот… дамы ж разными бывают.

Ну да. Одна в обморок грохнется, а друга огненным шаром приласкает.

— Я обычно так-то и не лезу, чтоб совсем наугад, без аванса. Это просто вино местное коварно… с молодыми винами надо быть осторожнее.

Он вздохнул.

Поднял бутылку, в которой почти ничего не осталось. Потряс.

— Так вот. Встал я, восхитился и для полноты ощущений выпил бокал.

— Бутылку, — уточнил Даглас.

— Это потом. Позже. Сперва я выпил бокал. И знаешь, вкус вот… вчера он был насыщенным, богатым.

— А сегодня?

— Как будто плесенью отдаёт. Понюхай.

Даглас понюхал бутылку, но исключительно, чтобы не расстраивать Персиваля. Вино пахло вином, но и только. Он никогда не умел определять все эти тона и оттенки.

— Нормальное вроде бы.

— Вроде бы… и чем больше пью, тем отчётливей привкус. И сейчас во рту стоит. Вот, — Персиваль высунул язык. — Видишь?

— Что? Язык вижу. И зубы тебе не мешало бы почистить.

— Вот… вроде и хороший ты друг, Даглас, а нет в тебе душевной тонкости.

— От тебя вчерашним перегаром разит и ещё какой-то дрянью, — Даглас забрал бутылку и отставил. — Значит, ты выпил и?

— И ничего! Представь! Совсем ничего! Ни лёгкости внутренней. Ни игривости душевной. Только отлить приспичило. А это, знаешь ли, не совсем тот эффект, на который я рассчитывал. И что мне делать?

— Смириться?

— Коннахи не смиряются! — громко заявил Персиваль и в грудь себя ударил. Поморщился. И потёр ладонью.

— Тогда извиниться. Или Коннахи не извиняются?

— Ну… не в этом дело, — Персиваль наклонился и произнёс шёпотом. — Понимаешь, если я извинюсь, я её оскорблю.

— Кого?

— Тэру Нову.

— Извинением⁈ — Даглас понял, что ничего-то не понял. — Как можно оскорбить извинением?

— Обыкновенно. Ты вот женщин, вижу, совсем не понимаешь. Да, вчера я отхватил. И за дело, заметь! — Персиваль и палец поднял. — Но если извинюсь, то получится, что я явился искать её любви под влиянием выпитого, а не в силу её очарования, перед которым я не устоял. А это, поверь, очень оскорбительно для женщины. И тут уже веером не отделаешься. А я ещё жить хочу.

Даглас не нашёлся, что ответить.

Подобные извивы мысли в голове не укладывались.

— Утро доброе, — в гостиную вошёл герцог. — Простите, не имел намерения подслушивать, но голос у вас, тэр Коннахи, уж больно громкий.

— Есть такое, — согласился Персиваль, оживляясь. — Это я в прабабку пошёл. Она, когда проклинает кого, то вся округа слышит. Может, вы…

— Что я?

— Поможете? Вы ведь близкий друг тэры Анхен… весьма близкий…

— Может, вас в свинью превратить? — поинтересовался герцог и слегка прищурился, выпуская силу. — Свинячить вы уже умеете, так что дело за малым.

— Боюсь, я буду вынужден возражать, — Даглас выдержал взгляд герцога. — Что мне потом в отчётах писать? Одно дело, сами понимаете, потери боевые, и другое… другие.

Потому что и сам Даглас не очень понимал, можно ли считать безвозвратной потерей превращение боевого офицера в свинью, тем паче, если верить рассказу самого Персиваля об опытах и намерениях герцога, свинья в результате могла получиться тоже боевой.

— Понимаю и сочувствую, — герцог позволил себе улыбку. — Что до моих отношений с тэрой Анхен, то они не вашего ума дело. Но я не позволю кому-то взглядом или словом, или как-то иначе задевать её честь досужими домыслами.

— Не, — Персиваль головой затряс и руками замахал. — Домыслы — это не про меня. Я вообще, если верить отцу, к мыслительному процессу приспособлен плохо. Потому в гвардию и пошёл.

— С причинно-следственными связями можно поспорить, хотя самокритичность — отличное качество. Особенно, если пользоваться ею по назначению, — откликнулся герцог, явно наслаждаясь моментом. Персиваль понял, но не обиделся, состроил печальную рожу, вздохнул и жалобно произнёс:

— И не стыдно вам издеваться над болезным? Я про другое. Вы не могли бы попросить прекрасную тэру проявить милосердие к раненому бойцу…

— Вы не ранены.

— Для такого дела — ранюсь. Скажем, от трезвости приключилось головокружение, я упал и разбил голову. Могу даже поумирать, чтоб совсем уж жалобно вышло. Даглас, голову замотаешь?

— Что-то мне подсказывает, что этот обман тэра Анхен раскусит. И рассердится.

— Верно, — сказал герцог.

— Чтоб… а если я на колени встану? — Персиваль почесал макушку.

— Перед кем?

— Перед обеими… обоями…

— Перед обоями не стоит. Дело в другом. Анхен добра, но… как бы вам сказать… она ведьма. А ведьмино слово не обратить. И если она сказала, что быть вам до самой смерти трезвым, то и будете.

— И что мне делать? — Персиваль конкретно так растерялся.

— Учиться жить наново, — Даглас ободряюще похлопал по плечу. — А ещё держать себя в руках.

— То есть?

— Перси, она лишила тебя способности пьянеть, но если продолжишь вести себя в обычной своей манере, то можешь лишиться и какой-нибудь другой способности, — Даглас выразительно посмотрел ниже пояса.

— Нет, — Персиваль ощутимо побелел. И прикрыл пах ладонями.

— Да, — подтвердил герцог. — Но я бы сказал, что не лишить… это всё-таки чересчур жестоко.

— Вот-вот! — радостно согласился Персиваль.

— Но видя вашу страсть к тэре Нове Анхен вполне может помочь. Видите ли, мой старый друг, тэр Каэр, чем-то напоминал вас. Нет, не внешне, но манерами. Взять в жёны двух очаровательнейших дам и изменять им… Анхен ко всему относилась легче. А вот тэра Нова переживала. И Анхен, зная это, несомненно захочет помочь.

— А я тут при чём?

Всё-таки трезвость была явно непривычным состоянием для Персиваля.

— Сколь знаю, среди ведьминских заговоров имеются и на верность. Если вы настроены серьёзно в отношении тэры Новы…

Персиваль закашлялся.

— Но если нет, лучше всё-таки не давать слабой женщине надежд. Женщины, чтоб вы знали, весьма расстраиваются, когда кто-то рушит эти самые надежды. И я настоятельно советую прислушаться к вашему другу и командиру…

— Понял, — вздохнул Персиваль. — Буду прислушиваться. Но… нет, это ж свинство, если так-то! Как теперь мне жить? Трезвым⁈

Герцог поднял пустую бутылку, понюхал и произнёс:

— Поверьте, это в первые года полтора тяжко. А потом втягиваешься, привыкаешь и даже начинаешь находить светлые моменты.

Говорил он с лёгкой нотой печали.

— А для начала, будьте любезны, приведите себя в порядок. Скоро завтрак. Вы же не хотите расстроить наших чудесных хозяек.

А вот тэры Киары за столом не обнаружилось, что несказанно опечалило Дагласа. Нет, вовсе не в том дело, что он собирался ухаживать, но он, наконец, вспомнил, где читал про заливные системы. И автор конкретно указывал, что при переизбытке влаги клевера отступают, сменяясь осокой, которая для выпаса скота категорически не годится.

Даже для неприхотливых коз.

— Доброго утра, — тэра Анхен лучезарно улыбалась. Тэра Нова была мрачна и сосредоточена. — Как спалось?

— Благодарю. Чудесно, — вежливо ответил Даглас.

Спалось и вправду хорошо. Сон был глубоким, спокойным, и чувствовал себя Даглас отдохнувшим, как уже давно не отдыхал.

А если отписать герцогу, что девица помолвлена? Стоило подумать, и клятва сдавила горло. Врать нельзя. Чтоб… хорошо. Не помолвлена, но не проявляет интереса.

Это, кстати, правда.

Пусть они проговорили весь вечер, но не о том, о чём обычно говорят, пытаясь влюбить девицу. О породах коз и преимуществах длиннорогой танжерийской перед горной полукровкой. И что важнее — качество пуха или же неприхотливость?

— Спасибо за помощь, — Персиваль встал и поклонился. — Весьма… обязан… хотя сейчас и пребываю пока ещё в процессе осмысления. Но надеюсь, что получится как-то искупить моё вчерашнее недостойное поведение…

— Несомненно, — тэра Анхен позволила себе улыбку. — Мы как раз хотели попросить вас задержаться…

Герцог чуть нахмурился.

Взгляд его задержался на Анхен, и тэра Нова посмотрела на неё, не скрывая удивления.

— Буквально на день или два. Знаете, сыновья отъехали, и нам не совсем спокойно, — тэра Анхен прижала руки к груди. — Предчувствие дурное мучит. Как будто что-то должно случиться, нехорошее…

— Насколько нехорошее? — Персиваль подался вперёд, прямо на глазах меняясь. И в вопросе прозвучало какое-то предвкушение, что ли.

— Не знаю, — тэра Анхен покачала головой. — Нет, нет, скорее всего это просто воображение разыгралось. В конце концов, места у нас тихие. Здесь десятилетиями ничего не происходит…

— Но иногда всё-таки происходит?

— Иногда… и мне, конечно, крайне неловко просить о подобном.

— Дорогая… — тэра Нова накрыла рукой ладонь тэры Анхен. — Я думаю, что господа гвардейцы смогут проехаться по окрестностям. Убедиться, что всё спокойно…

— Очень на это надеюсь.

— Конечно, — Персиваль ответил с широкой улыбкой. — Будем рады. Правда, капитан?

— Конечно, — Даглас кивнул, не понимая, что именно чувствует: радость, что предлог нашёлся, или разочарование. Если бы уехали, можно было бы написать… что-то написать.

А теперь?

Он ведь обещал, что сделает всё возможное, чтобы помочь союзнику. И значит, придётся… думать придётся, как клятву обойти.

Рядом в гостиной

— Анни, — матушка Нова нервно похлопывала веером по ладони. — Я, конечно, понимаю… нет, не понимаю. Зачем ты их оставила⁈

— Не поверишь, действительно предчувствие, — матушка Анхен устроилась у окна.

— Плохое? — Нова насторожилась.

— Сложно понять. Скорее странное такое. До конца не разобралась. Но с этими людьми связано. Они нужны живыми и здоровыми. Киара…

— Что? Если под юбку не полезут, будут и живыми, и здоровыми, — Киара задрал юбку и почесал ногу. — Как вы эти чулки носите-то? Они ж перекручиваются!

— А ещё рвутся при неаккуратном обращении, — сказала матушка Нова. — У тебя вон дыра поползла.

— Можно, я тогда штаны носить буду? И вообще…

— Как тебе тот молодой человек?

— Наглый алкоголик, — матушка Нова хлопнула веером по ладони. — Не поверишь, я с трудом сдержалась, чтобы его на месте не зажарить. Вообразил себе… нет… ты представляешь? Заявился и прямо… мол, вы прекрасны, я чудесен и не желаете ли составить мне компанию этой ночью. А где ухаживания? Стихи? Цветы?

— Я про другого, — матушка Анхен мягко улыбнулась. — Киара?

— Странный, честно говоря, — Киара задрал юбку до колена и, выставив ногу, уставился на дыру. Где и когда та появилась, он не знал. Главное, что она была, ровная, круглая, можно сказать, идеальная.

А ведь он говорил, что глупость, зачем ему чулки, если юбки до земли свисают?

Но нет, всё должно быть идеально, чтобы никто не заподозрил.

— И что именно в нём странного? — матушка Нова никак не желала успокаиваться. — Разве что терпение. Я бы этого белобрысого давно прибила бы. А он ничего. Терпит.

— Да нет. Я думал, начнёт всякие глупости говорить. Как в этих романах. Мол, увидал вас и пропал… и сердце моё ранено, душа болит, и всё такое.

Матушка Нова фыркнула и уточнила:

— А он?

— Даже стихов не прочёл. А когда я его за руку… взяла, он разве что не подпрыгнул. Показалось даже, что вырваться хочет. Сбежать.

— Серьёзно? Один повеса, второй недотрога…

— Тут сложнее. Ощущение, что он чего-то опасается. Кстати, он неплохо в хозяйстве разбирается. Мы весь вечер о козах проговорили…

— О козах⁈ Анни? Ты слышала? Он приехал сюда, встретил прекрасную девицу и говорил с ней о козах!

— Ещё о системе ирригации. Как я поняла, у них в поместье есть проблема, земель мало, а те, что имеются, в низине. И периодически заливает. Раньше там обводные каналы стояли, но их не чистили, да и шлюзы давно не работают. И в целом конструкция устаревшая.

— Говорили, значит, от души.

— Ну да, — согласился Киара. — Я ему предложила вариант, но потом мы несколько разошлись во мнениях…

— Киара, это ненормально! Когда девушку хотят соблазнить, с ней не говорят о козах! Или системах ирригации. С ней говорят о любви, чувствах, красоте… — матушка Нова взмахнула рукой, потом задумалась. — Или Киц ошиблась?

— Вряд ли, — Киара покачал головой. — Вообще мне временами кажется, что ему находиться рядом со мной как-то… неудобно, что ли. И в то же время уйти он не может. Как и сегодня.

— На нём проклятье, — сказала матушка Анхен.

— Ты уверена?

И Киара кивнул, присоединяясь к вопросу.

Лично он ничего-то, на проклятье похожего, не ощутил.

— Или клятва, но с проклятьем связанная. Нехорошая очень, — матушка Анхен погладила подоконник. — На крови сплетенная и на смерть завязанная. Причём так, что умрёт он в любом случае.

— Чтоб…

Киара ругался редко.

А теперь вот не сдержался. Не то чтобы он проникся к этому вот Дагласу… нет, может, проникся бы в любом другом случае, но тот же пришёл не с добрыми намерениями.

Может, плевать?

Пусть клятва его и угробит?

Но с другой стороны, пока он ничего плохого не сделал.

— И вот предчувствие моё говорит, что нельзя этого допустить, — завершила матушка Анхен. — А значит, мальчик должен остаться здесь.

— Между прочим, у меня дела. У меня лотосы! И я не могу отвлекаться, играя в любовь с этим… вашим… и вообще, мы не так планировали!

— Если он умрёт, всем будет плохо. Возможно… — матушка Анхен задумалась. — Он ведь не просто так. Гвардеец. Человек короля. И в чине немалом. Смерть его будут расследовать. И в миг выяснят, что убило его проклятье.

— А ты ведьма, — протянула матушка Нова.

— Именно.

Веер нервно щёлкнул, высекая искры.

— И что мы будем делать? — Киара подумал, что умереть человек может и не от проклятья. Что стоит прекрасной девице попросить кавалера о прогулке на озеро. Лодочной. А там волна. Лодка перевернулась. И благородный офицер спас спутницу ценой своей жизни. Стебли у лотосов длинные.

Нет, расследование будет, но…

— Киара, — веер треснул по лбу, разрушая почти идеальный план.

— Ай!

— Я вас с детства учила не тянуть дрянь в рот и дурь в голову! — рявкнула матушка Нова. — Не знаю, о чём ты там думал, но мне это категорически не нравится.

— Да… — вот как у неё всегда получалось узнавать.

— Мне нужно кое-что проверить, — матушка Анхен укоризненно покачала головой. — Есть одно зелье. Оно позволит затуманить разум, а там и с проклятьем, если повезёт, разберусь. Нова, но его спутника придётся отвлечь.

— Сонное зелье?

— Я вчера очень на него разозлилась. Он прервал беседу в самый неподходящий момент, и так нагло, грубо… — матушка Анхен вздохнула. — Поэтому и проклятье вышло особенно крепким. Так что, боюсь, его теперь ни алкоголь, ни сонное зелье не возьмёт. Да и яды с большего, пожалуй…

— И что делать?

— Пригласи его на прогулку. Скажем, в знак того, что ты прощаешь?

— По озеру? — влез Киара.

— Отличная идея! Вёсла в руки и пусть гребет туда и обратно. И руки заняты, и сам при деле. И не здесь, — матушка Анхен явно обрадовалась, в отличие от матушки Новы. — Я попрошу Доннала, чтобы занял остальных гвардейцев. Пусть отправится с ними окрестности осматривать или что иное. А мы устроим семейный обед. И немного побеседуем по душам.

Её улыбка была мягка и мечтательна.

Киара вздрогнул и подумал, что, пожалуй, его вариант был бы куда милосерднее. Но перечить матушкам он не привык.