Китайская интеллигенция на изломах ⅩⅩ века : (очерки выживания)

«Перезимовавшие комары»

Деятели культуры — это та часть интеллигенции, которая несёт особую ответственность за преемственность национальных традиций и создание новых духовных ценностей, способствующих повышению культурного уровня всей нации, духовного и интеллектуального потенциала народа. Писатели, артисты, художники по самому роду своих занятий призваны активно влиять на происходящие в обществе процессы; в то же время их роль, сама возможность — и мера — такого влияния, в свою очередь, не может не зависеть от этих процессов. В такой стране, как Китай, культурная политика партийно-административного руководства в конечном счёте определяет главное русло развития литературы и искусства и методы разрешения проблем, связанных с этим видом деятельности. В основе этой политики в течение многих лет лежал принцип «использования» деятелей умственного труда, т. е. привлечения их к государственному строительству, при непременном условии их «перевоспитания», основанного на тезисе об априорной «буржуазности» всех интеллигентов, независимо от их социального и материального статуса. С начала 70‑х годов эта политика формулировалась как «сплочение, воспитание, перевоспитание» интеллигенции.

9 сентября 1976 г. ушёл из жизни Мао Цзэдун. Осенью 1976 г., после отстранения от власти «четвёрки» во главе с Цзян Цин, в Китае стали постепенно подводить горькие итоги предшествующего десятилетия — в том числе и политики в области культуры, науки, просвещения. Всего от «культурной революции» в той или иной степени пострадало около 100 млн человек. Неудивительно, что после этого излома в жизни Китая ряды деятелей культуры заметно поредели. Согласно данным китайской статистики конца 70‑х годов, число интеллигентов достигало 20—25 млн человек, т. е. составляло примерно 3 % населения страны[1068]. Собственно литературно-художественная интеллигенция насчитывала 700 тыс. человек[1069]. От многомиллионных цифр, впрочем, вскоре отказались: ведь они определялись неоправданным расширением самого понятия «интеллигенция», включением в её состав огромного количества «грамотных молодых людей» со средним образованием, 5,5 млн учителей начальных школ (известно, что большая их часть не имела должного образовательного ценза), 8,3 млн, как правило, не очень грамотных технических специалистов. Когда в 1982 г. была проведена очередная перепись населения, интеллигентов, т. е. людей с высшим и средним специальным образованием, насчитали чуть больше 6 млн человек. Так, справочник «Байкэ чжиши» («Энциклопедические знания») в мае 1984 г. отмечал, что, ограничивая это понятие выпускниками вузов и студентами, следует определять численность интеллигентов цифрой 6 020 530 человек, что составляет 0,6 % населения КНР, или 0,9 % граждан свыше 15 лет. Около 1 млн лиц из этого числа было занято в сфере литературы и искусства.

«Культурная революция» подобно страшному стихийному бедствию в течение ряда лет бушевала над китайской землей, сея разрушения и унося тысячи жизней. Случайно уцелевших интеллигентов в народе называли «годун вэньцзы» — «перезимовавшие комары». Потери же были невосполнимы. После длительных издевательств со стороны хунвэйбинов (август 1966 г.) в озере Бэйхай, давшем название парку в центре столицы, утопился крупнейший писатель Лао Шэ. Несколькими месяцами раньше, в мае того же года, измученный допросами, застрелился блестящий эрудит, публицист и журналист Дэн То. В 1968 г. погиб в тюрьме выдающийся драматург и общественный деятель Тянь Хань. В том же году оборвалась жизнь 53‑летнего скульптора Сяо Фуцзю, затравленного хунвэйбинами. Погиб, не вынеся мучений, ректор Академии живописи Е Гунчо.

Когда в Пекине в 1980 г. проходил суд над «бандой четырёх», бывший заведующий Отделом Единого фронта пекинского горкома литератор Ляо Моша, выступая в качестве свидетеля, рассказывал:

Сам Ляо Моша тоже подвергся репрессиям во время «культурной революции». Как он заявил на суде, его объявили тогда «опаснейшим шпионом», более восьми лет держали в тюрьме, а потом в течение трёх лет — в исправительно-трудовом лагере, постоянно подвергая физическим мучениям. Не вынеся преследований и издевательств, в сентябре 1970 г. погиб талантливейший прозаик Чжао Шули. В 1971 г. в тюрьме был замучен известный литературовед и писатель, член КПК с 1926 г., бывший заместитель председателя Союза китайских писателей Шао Цюаньлинь. Жертвами вопиющего произвола и беззаконий стали многие и многие представители творческой интеллигенции.

Как же складывались судьбы тех, кому удалось остаться в живых? Известная писательница старшего поколения Дин Лин была репрессирована в период борьбы с «правыми» в 1957 г., когда ей было 53 года. В течение 20 с лишним лет она была вычеркнута из культурной жизни страны. Первые годы, по её словам, она «прозябала в забвении» в Пекинском университете (известно, что она работала там уборщицей). В 1970 г. её вместе с мужем Чэнь Мином на пять лет посадили в тюрьму, а затем перевезли в одну из деревень провинции Шаньси. Писательница была реабилитирована только в 1979 г. Остался в живых поэт исключительного таланта и мужества — Ай Цин. После 1957 г. (ему тогда было 47 лет) его стихи были изъяты из школьных учебников, и в течение полутора десятилетий о нём ничего не было известно. С 1961 г. он работал в Синьцзяне; сначала на подрезке деревьев, потом убирал 15 закреплённых за ним общественных уборных. В 1976 г., когда Ай Цин ослеп на один глаз, ему разрешили вернуться в Пекин. Поэта реабилитировали только в 1978 г.

Старый писатель Ба Цзинь, ровесник Дин Лин, был реабилитирован после 1976 г. одним из первых деятелей культуры. С октября 1966 г. до начала 1970 г. он, полностью лишённый права писать, должен был ежедневно являться в Шанхайское отделение союза писателей: чистил уборные, чинил водопровод, мёл полы, прислуживал за столом и т. д. В 1970—1972 гг. писатель регулярно подвергался критике на многолюдных «собраниях критики», которые даже транслировались по телевидению. После этого он был направлен в бюро переводов Шанхайского отделения союза писателей, где ему было дозволено заниматься переводами русской литературы (так, Ба Цзинь переводил книги И. С. Тургенева и А. И. Герцена). Окончательно реабилитирован Ба Цзинь был в мае 1977 г.

Представитель другого поколения, армейский писатель и поэт Бай Хуа (род. в 1930 г.) в 1957 г. был исключён из партии и изгнан из армии как «правый элемент»; работал слесарем на киностудии в Шанхае. В 1964 г., в годы «урегулирования» с Бай Хуа сняли ярлык «правого», вернули в армию и дали возможность работать редактором печатных изданий Уханьского большого военного округа. Но в период «культурной революции» он был снова репрессирован и возвратился на прежнюю должность только после падения цзянциновской «четвёрки».

Лю Шикунь, талантливейший пианист, призёр конкурса имени Чайковского в Москве, подвергся издевательствам хунвэйбинов. Как рассказал он сам, ему в двух местах сломали правую руку (интервью корреспонденту агентства Франс Пресс от 23.04.1978). В 1967 г. 28‑летнего Лю Шикуня осудили на пожизненное заключение. Вообще, 100 из 400 музыкантов Большого симфонического оркестра прошли через физические истязания, некоторые оказались в тюрьме; так, был осуждён на десять лет тюремного заключения Ян Бинсунь, первая скрипка этого оркестра (освобождён в октябре 1976 г.). Что же касается Лю Шикуня, то его начали «использовать» уже в начале 70 х годов. Молодые кости срослись, он снова мог играть — конечно, не так виртуозно, как прежде. Затем Лю Шикунь стал выступать главным образом как композитор.

После 1976 г. китайская печать в течение ряда лет освещала многие тягостные явления периода «десятилетия бедствий», в том числе преследования интеллигентов. Тем не менее в первые годы после устранения «четвёрки» официальная основа взаимоотношений руководства и работников умственного труда (в том числе творческой интеллигенции) не изменилась. Вина же за эксцессы была возложена на «банду четырёх», которой было предъявлено обвинение в саботировании и искажении «правильной политики» руководства страны. Соответствующие установки 1977—1978 гг. в этом вопросе поэтому практически идентичны программе предшествующих десятилетий. Когда в мае 1977 г. отмечалось 35‑летие опубликования яньаньских «Выступлений» Мао Цзэдуна, «Жэньминь жибао»[1071] призывала «всех революционных, стремящихся вперёд работников литературы и искусства безоговорочно, чистосердечно идти в массы рабочих, крестьян и солдат, учиться у рабочих, крестьян и солдат, преобразовывать мировоззрение».

С трибуны ⅩⅠ съезда КПК в августе 1977 г. провозглашалось:

Перед творческой интеллигенцией по-прежнему ставились сиюминутные задачи, соответствовавшие текущим политическим лозунгам. Неудивительно поэтому и текстуальное совпадение установок второй половины 70‑х годов со зловещими тезисами времен «культурной революции» и даже «большого скачка».

Однако стоявшие перед страной задачи четырёх модернизаций объективно требовали максимального вовлечения творческого потенциала интеллигенции в дело преобразований. Поэтому политика в отношении интеллигенции стала претерпевать определённые метаморфозы уже в 1977—1978 гг. Предпринимались попытки восстановить престиж интеллигенции, попиравшийся десятилетиями, вернуть ей чувство самоуважения, пробудить утраченное желание работать по специальности, рассеять постоянный страх «совершить ошибку», за которую вновь придется расплачиваться дорогой ценой. Чтобы «использовать» творческую интеллигенцию, нужно было прежде всего убедить её представителей и весь народ в важности той роли, которую интеллигентам подобает играть в государственном строительстве, а также гарантировать интеллигенции её общественное положение.

Проблемы «использования» интеллигенции

«Использование» литературно-художественной интеллигенции на том этапе предполагало в первую очередь участие её в борьбе с «четвёркой». Однако столь утилитарные задачи, поставленные к тому же в традиционном для 60‑х годов духе, вдохновили весьма немногих. Большинство известных писателей, поэтов, публицистов уклонились от обслуживания очередной политической кампании. К тому же многие интеллигенты, измученные, истерзанные «перевоспитанием» в годы «культурной революции», отнюдь не были уверены в долговечности нового курса. Вполне естественный страх вновь подвергнуться тем испытаниям, которые многим из них довелось испить полною чашей, сковывали умы людей. Однако дело было не только в страхе. Можно с уверенностью сказать, что очень большое число интеллигентов не желало работать в тех узких рамках, которые диктовались политикой «использования и перевоспитания».

На Всекитайском рабочем совещании по вопросам высшего образования в апреле 1977 г. министр просвещения Лю Сияо, в частности, говорил:

Министр видел в этом «проявление поразительного духа озлобленности, безысходности и непримиримости». Приведя некоторые факты, Лю Сияо констатировал, что «сопротивление интеллигенции очень велико». Гонконгский журнал «Чжаньван», комментируя доклад Лю Сияо, усмотрел даже в общественной позиции интеллигенции в КНР элементы несотрудничества, подобного тому, к которому в своё время прибегал М. Ганди[1072]. Одно это сравнение, сделанное осведомленными наблюдателями, при всей его спорности, может свидетельствовать о неутешительных настроениях, преобладавших в среде творческой интеллигенции.

Постепенно в триаде «сплочения, воспитания, перевоспитания» интеллигенции акцент стали перемещать с третьей на первую часть — т. е. на «сплочение». Тем самым предполагалось создать практические условия для реального сотрудничества творческой интеллигенции с политическим руководством в общественной жизни. Так, в конце 1977 г. развернулась кампания критики «двух оценок», которые были состряпаны «бандой четырёх». Речь шла об отрицательных характеристиках положения в сфере образования и роли интеллигенции в первые 17 лет существования КНР, когда, по утверждению левоэкстремистской пропаганды, в этой сфере «господствовала буржуазная чёрная линия, а буржуазная интеллигенция захватила власть в учебных заведениях и осуществляла диктатуру над пролетариатом». Именно такая резко отрицательная характеристика интеллигенции во многом обусловила распространение негативного отношения к людям умственного труда и как нельзя более губительно сказалась на многих человеческих судьбах во время «культурной революции».

Для развенчания этих «двух оценок» старались доказать, что только «четвёрка» ставила знак равенства между «владеющими знаниями» и «аристократами духа», только она считала интеллигенцию социальной базой реставрации капитализма и выдвигала «крайне реакционные», «мракобесные» утверждения, будто интеллигенция должна постоянно оставаться объектом диктатуры. Подчеркивалось, что необходимо учитывать исторические условия, в которых росла новая интеллигенция, поэтому тех интеллигентов, которые были подготовлены в течение первых 17 лет существования КНР, нельзя считать «самыми опасными»; «эти люди, среди которых есть много членов партии, вступили в зрелый возраст, у них есть опыт работы, они являют собой основную движущую силу в сферах науки и техники, образования, здравоохранения, литературы и искусства, журналистики и издательского дела»[1073]. Так, «Хунци» и «Жэньминь жибао» от имени «группы большой критики» Министерства образования выступили со статьей, в которой наряду с заявлением о том, что пресловутые «две оценки» «искажали идеи председателя Мао», содержалось и утверждение о том, что в сфере культуры в 1949—1966 гг. неизменно господствовала «революционная линия председателя Мао». С конца 1977 г. это положение уже считалось непреложной, неоспоримой истиной.

Само это признание было равнозначно отрицанию «диктатуры чёрной линии» в те годы и объективно служило восстановлению доброго имени интеллигенции. А вот гарантией политической сознательности интеллигентов считали «закалку», полученную ими в годы «культурной революции». Таким образом, с одной стороны, пытаясь привлечь интеллигенцию к делу четырёх модернизаций, партийное руководство реабилитировало её как общественную прослойку; с другой стороны, публично провозглашалась «благотворность» массовых репрессий против людей умственного труда. Понятно, что такая противоречивая позиция властей не вызывала доверия у интеллигенции.

1 апреля 1978 г. появилась объединённая передовая статья газет «Жэньминь жибао», «Цзефанцзюнь бао» и журнала «Хунци». Она призывала и впредь претворять в жизнь прежние политические установки в отношении интеллигенции. Последней по-прежнему ставилась задача «придерживаться указанного председателем Мао пути слияния с рабочими, крестьянами и солдатами, врастать в массы, старательно преобразовывать мировоззрение». Вместе с тем в статье популяризировались материалы Всекитайского совещания по вопросам развития науки (март 1978 г.), в которых заметны определённые изменения в оценке статуса работников умственного труда. Отмечалась, в частности, «необходимость намного повысить научно-культурный уровень всей китайской нации», упоминалось, что заместитель председателя ЦК КПК Дэн Сяопин ответил утвердительно на вопрос, являются ли работники умственного труда частью трудового народа.

В мае 1978 г. в связи с 36‑й годовщиной яньаньских «Выступлений» Мао Цзэдуна была опубликована статья тогдашнего министра культуры Хуан Чжэня.

Далее, однако, Хуан Чжэнь подчёркивал важную роль интеллигенции в современном китайском обществе[1074]. Таким образом, хотя правомерность политики «сплочения, воспитания, преобразования» постоянно подтверждалась, усиливалась и противоположная тенденция — признания общественной значимости труда интеллигентов, учащались призывы уважать умственный, в частности творческий, труд.

Со времени Ⅲ пленума ЦК КПК (декабрь 1978 г.) в сфере идеологии и культуры зазвучал призыв к «раскрепощению сознания». Интеллигенции предлагалось прежде всего «избавиться от оков левой идеологии», с полной самоотдачей заняться творчеством, глубже осознать собственное значение в жизни общества и соответствовать этому значению. К «раскрепощению сознания» призывали и руководителей литературно-художественных организаций, зачастую некомпетентных в сфере своей деятельности. Перед ними поставлена задача повысить уровень профессионализма, усвоить специфику законов литературно-художественного творчества, избавиться от левацких представлений об интеллигенции как о бесполезной и даже потенциально вредной прослойке.

У деятелей культуры были основания подойти к этим призывам весьма насторожённо. Слишком многие поверили демагогии 1956—1957 гг., когда заявления о свободе высказываний и дискуссий в рамках курса «два сто» оказались ловушкой для тысяч людей, причисленных к «правым элементам». «В прошлом было слишком много пустословия, теперь люди уже не могут быть такими легковерными»,— констатировал Ба Цзинь. И тем не менее мастера искусств, которым долго было запрещено заниматься творчеством, обратились к перу, кисти, резцу.

Полный отказ от прежней политики

В начале 1979 г. официальная печать заявила о полном отказе от прежней политики по отношению к интеллигенции — политики «сплочения, воспитания, преобразования». «Жэньминь жибао» разъясняла, что этот курс, обоснованный для своего времени, ныне неприемлем, ибо «25‑миллионный отряд интеллигенции в данное время уже более чем на 90 % состоит из людей среднего и молодого поколений, воспитанных в новом обществе под руководством КПК, старая интеллигенция тоже прошла воспитание и преобразование. Подавляющее большинство людей умственного труда теперь являются частью рабочего класса, и к ним нужно соответственно относиться»[1075]. Популяризировались заявления на эту тему, сделанные обретшим власть Дэн Сяопином на упоминавшемся Всекитайском совещании по науке (1978 г.), а также решение 2‑й сессии ВСНП 3‑го созыва (1979 г.).

Таким образом, установка на признание интеллигенции непосредственной частью рабочего класса (хотя она и не подкреплялась законами общественного развития) обосновала отказ от дискриминационного подхода к деятелям умственного труда. Одним из способов теоретической реабилитации интеллигенции была и развернувшаяся в 1979 г. кампания по критике «Протокола совещания 1966 г. по вопросам работы в области литературы и искусства в армии». В «Протоколе», как уже отмечалось, утверждался тезис о «господстве буржуазной чёрной линии в литературе и искусстве» в течение всего 17‑летнего периода существования КНР, предшествовавшего «культурной революции», провозглашался отказ от наследия классической национальной и зарубежной культуры, осуждались прогрессивные китайская литература и искусство 20—30‑х годов. Этот документ в 1979 г. квалифицировался как орудие, с помощью которого левоэкстремистские группировки «обливали грязью и доводили до гибели работников литературы и искусства». Сходным образом на Ⅳ съезде Всекитайской ассоциации работников литературы и искусства (ВАРЛИ) характеризовал «Протокол» и заместитель начальника Главпура НОАК по культуре Фу Чжун.

Параллельно с теоретическим обоснованием изменения отношения к интеллигенции был приведён в действие мощный рычаг воздействия на этот слой общества: реабилитация репрессированных. Она не только давала возможность разрядить социальную напряжённость, нагнетавшуюся десятилетиями. Вскрытие конкретных фактов преступлений и издевательств над интеллигентами давало богатейший материал для критики «четвёрки» и привлекало миллионы людей умственного труда на сторону власти. Реабилитация возвращала к профессиональной деятельности множество людей, давала им возможность способствовать четырём модернизациям.

На этот раз реабилитация существенно отличалась от той, что провозглашалась в начале 70‑х годов, и дело было не только в её масштабах. Тогда понятие «реабилитация» (как правило, применялся термин «освобождение») было весьма условным: хотя некоторых людей, ставших жертвами репрессий периода «культурной революции», освобождали из тюрем, ссылок, «школ 7 мая» и даже возвращали к профессиональному труду, однако их отнюдь не объявляли невинно пострадавшими. Просто объявлялось, что они достаточно «перевоспитались» в ходе «культурной революции», и, хотя мировоззрение их всё ещё не до конца исправлено и они не перестали нуждаться в «новом перевоспитании», им прощались их якобы всё-таки имевшие место «ошибки» и «преступления». Именно таким образом к 1974 г. были «реабилитированы» такие, например, известные писатели, поэты, литературоведы, как Ба Цзинь, Се Бинсинь, Ан У, Го Сяочуань, Бянь Чжилинь, Вэй Вэй, Ян Мо, Хэ Цифан, Ли Цзи, Хэ Цзинчжи, Цзан Кэцзя.

Теперь же само осуждение признавалось несправедливым, или «ошибочным», дело, заведённое на человека, пересматривалось. Правда, первое время пересмотр дел сам по себе тоже оказывался процессом, довольно мучительным для реабилитируемых: нужно было проходить многоступенчатые обсуждения, на которых снова и снова взвешивались «ошибки» подвергшихся репрессиям интеллигентов, и не всех реабилитировали сразу. Кроме того, среди жертв «культурной революции» было огромное число людей, на которых не было заведено особых дел; они пострадали от стихийного разгула хунвэйбиновщины, пали жертвой сведения личных счётов, анонимных доносов, по которым «виновных» наказывали без суда и следствия. Реабилитация таких людей тоже оказалась непростым делом. И всё же этот процесс приобретал всё больший размах. Всё большее число известных имён упоминалось в списках участников того или иного форума, публиковались публицистические и художественные произведения реабилитированных, сами они встречались с посещавшими Пекин иностранными делегациями. В мае 1978 г. был посмертно реабилитирован бывший председатель Пекинского филиала ВАРЛИ писатель Лао Шэ.

Весьма знаменательным и важным было сообщение о принятом ЦК КПК решении «О снятии ярлыков „правых элементов“ с лиц, причисленных к ним в 1957 г.»[1076]. Это решение возвращало к творческой деятельности ещё множество представителей интеллектуальных профессий, и, хотя многим из реабилитированных было уже немало лет, они пытались теперь усиленным трудом наверстать упущенные не по собственной вине возможности. Так, один из профессоров факультета зарубежной литературы Фуданьского университета кроме чтения лекций по истории зарубежной литературы стал активно заниматься переводами трагедий В. Шекспира и древней японской поэзии. Достигший к тому времени 82‑летнего возраста профессор факультета китайской литературы Чэнь Цзычжан взялся за подготовку к печати своей огромной рукописи (свыше 1 млн иероглифов) — комментариев к классическим книгам «Шицзин» и «Чу цы». После причисления его к «правым» он всё-таки продолжал работать «в стол» и за 20 лет создал этот труд[1077]. Пожалуй, с наибольшими затруднениями проходила реабилитация тех деятелей культуры, которые ещё в начале 50‑х годов прямо или косвенно оспаривали официальные установки в области литературы и искусства. Так, лишь в 1979 г. была реабилитирована известная писательница Дин Лин, только в 1980 г.— крупнейший литературовед и критик Ху Фэн.

Писатели, поэты, художники возвращались из небытия — к творчеству. Естественно, на рубеже 70—80‑х годов лейтмотивом творчества оставалась тема, связанная с событиями недавнего прошлого. Не случайно основной поток литературы этого периода получил название «литературы шрамов».

Между тем реабилитация продолжалась. Прилагались, казалось бы, серьёзные усилия к её ускорению и расширению её рамок. Однако очень многим интеллигентам ещё долго пришлось ждать своей очереди, и далеко не все дождались её. Многие, даже оказавшись на свободе, не вынесли тяжелейших условий существования, многих свели в могилу последствия перенесённых испытаний. Да и реабилитация для отдельных людей отнюдь не означала восстановления их социального статуса: поговорив, о них забывали, и реабилитированные оставались без средств к существованию или занимались работой, не соответствовавшей их знаниям и квалификации. Последнее в особенности касалось провинциальной интеллигенции среднего и нижнего звена. Основным фактором, тормозившим практические перемены политики в отношении интеллигенции, была позиция низовых кадров работников, от которых зачастую зависело решение конкретных вопросов. По внушенному им за многие годы убеждению или просто по инерции мышления представители партийной и государственной номенклатуры видели в людях умственного труда если не потенциальных вредителей, то уж, по крайней мере, балласт, мешающий движению общества вперёд. Кроме того, возвращение интеллигентам доброго имени (и постов) грозило многим кадровым работникам потерей занимаемых ими должностей. В результате пересмотр «несправедливых и ошибочных дел» по стране проходил весьма неравномерно, в отдельных местах «не очень быстро и даже очень медленно», как характеризовал положение обозреватель «Жэньминь жибао»[1078].

Реабилитировалась не только интеллигенция. 5‑й пленум ЦК КПК одиннадцатого созыва, состоявшийся в феврале 1980 г., принял решение о снятии всех обвинений и с бывшего заместителя Председателя ЦК КПК и Председателя КНР Лю Шаоци, который умер в заточении в Куньмине в 1969 г., после того как его клеветнически обвинили в «ренегатстве, тайном подстрекательстве и штрейкбрехерстве», и о его реабилитации. По иронии судьбы прах его покоится в одном мавзолее с телом Мао Цзэдуна. Были отменены несправедливые, ложные и ошибочные приговоры в отношении 900 тыс. человек. Реабилитировались и почти 540 тыс. человек, на которых в 1957—1958 гг. был навешен ярлык «буржуазный правый элемент». В дополнение к ним 700 тыс. мелких торговцев, разносчиков товаров, ремесленников, причисленных к «капиталистам», также были реабилитированы. Кроме того, 2 млн 780 тыс. бывших помещиков и зажиточных крестьян стали считаться трудящимися[1079].

К лету 1980 г., по оценке Ху Яобана, было реабилитировано около 100 млн человек, процесс был завершен на 80—90 %. Ху Яобан тогда объяснил, что под реабилитацией понимается политическая реабилитация осуждённых людей, восстановление нормального отношения к ним в политическом плане и обеспечение их трудоустройства на соответствующих их квалификации должностях.

Однако, говоря об интеллигенции, депутаты Всекитайского собрания народных представителей (ВСНП) осенью 1980 г. отмечали: «На словах говорится об уважении к интеллигенции, на деле же вопрос об отношении к ней не решается». Действительно, многие низовые кадровые работники не спешили выполнять принятые в верхах решения; новые же официальные оценки общественного значения интеллигенции считали завышенными. Не случайно и в 1983 г. «Жэньминь жибао» отмечала, что, хотя «ошибочные и ложные дела» многих и многих интеллигентов «в основном» пересмотрены, хотя ряд «лучших представителей интеллигенции» принят в КПК, некоторые из их заняли руководящие посты, условия труда и быта части интеллигентов улучшились, всё же существующее положение очень далеко отстоит от того, что намечено партийной политикой. «Довольно многие товарищи» не изменили своего отношения к интеллигенции, не признают её значения и роли на современном этапе, противопоставляют её рабочим и крестьянам, проблему улучшения условий её труда и быта — заботе о трудностях кадровых работников и рабочих. Эти люди препятствуют вступлению интеллигентов в партию, не ставят на ответственные посты тех из них, кто этого достоин, или же возлагают на интеллигентов чисто символические обязанности, не давая им на деле никаких прав, снова и снова возникают случаи, когда кадровые работники, злоупотребляя властью, притесняют интеллигентов, нападают на них, успехи называют преступлением, чуть что лишают права работать[1080].

Те же проблемы сохранялись и в 1984 г. «Некоторые товарищи, заявляла пресса, по-прежнему считают, что по отношению к интеллигенции возможна только старая политика: сплочения, воспитания, перевоспитания». По мнению «Жэньминь жибао», это равнозначно «превращению интеллигенции в объект остракизма, нападок»[1081]. Многие ганьбу (кадровые работники) на местах «словно бы не видят изменений, происшедших с интеллигенцией за последние десятилетия, не замечают, что старая интеллигенция теперь не составляет и 10 % всех работников умственного труда; свыше 90 % интеллигентов подготовлено уже после Освобождения (т. е. 1949 г.— С. М.), и именно они играют всё большую роль в политике, экономике, культуре. Между тем недостатки интеллигенции всё ещё возводятся в абсолют, её всё ещё связывают с давно уничтоженными эксплуататорскими классами».

Предвзятое отношение к интеллигенции старательно культивировалось в течение почти трёх десятков лет и прочно укоренилось во многих умах. Этот дискриминационный подход не мог выветриться бесследно за сравнительно короткое время, и искреннее непонимание многими людьми места и роли работников умственного труда в государственном строительстве, в жизни общества — болезнь достаточно распространённая. Однако, как уже отмечалось, решение этой проблемы тормозилось не только идейными соображениями отдельных местных руководителей, а их боязнью потерять незаслуженно занимаемые посты. Не случайно поэтому даже в Пекине в 1985 г. не все интеллигенты были реабилитированы. По признанию Хуан Шифана, заведующего орготделом народного правительства Пекина, «там предстояло рассмотреть сотни дел»[1082].

В обстановке начавшейся реабилитации интеллигентов неудивительно, что тема репрессий и связанных с ними мучений занимала очень большое место в выступлениях на Ⅳ съезде ВАРЛИ (30 октября — 16 ноября 1979 г.). Среди его участников оказалось немало людей, не по годам убелённых сединою, опиравшихся на костыли, прикованных к инвалидной коляске (именно в такой коляске, с кислородным баллоном, приехала на съезд актриса Бай Ян). Собрались все, кто мог хоть как-то передвигаться: после стольких лет духовной и физической разобщённости мастера искусства стремились встретиться со своими коллегами; нередко им приходилось знакомиться заново — так изменили всех годы испытаний. Мао Дунь на пленарном заседании 1 ноября огласил длинный список деятелей литературы и искусства, «погибших в результате преследований и оклеветанных посмертно», и призвал участников съезда почтить их память. В прессе, однако, этот список не публиковался.

С приветственным словом на съезде выступил Дэн Сяопин, давший очень высокую оценку деятельности работников культуры. Он отметил, что литература и искусство — это одна из тех областей общественной деятельности, где после 1976 г. достигнуты наибольшие результаты, и выразил деятелям культуры глубокую благодарность за тот, по его выражению, «нетленный вклад», который они внесли в победу партии и народа страны над Линь Бяо и «бандой четырёх». И участники съезда не только скорбно сетовали по поводу пережитого. Откровенное признание руководством страны многочисленных «ошибок» и преступлений, чинившихся по отношению к интеллигенции на протяжении длительного времени, давало выступавшим на форуме возможность, говоря о прошлом, называть вещи своими именами. Например, писательница Кэ Янь рассказала, как на совещании в Гуанчжоу (1962 г.) Чжоу Эньлай и Чэнь И (фактически извиняясь перед деятелями культуры за кампанию борьбы с «правыми элементами») обещали, что впредь никто не причинит интеллигенции никаких обид. Известно, однако, как обошлись с людьми умственного труда три-четыре года спустя, когда, по словам Кэ Янь, «можно было надорвать себе криком горло и всё равно не докричаться до премьера Чжоу и Чэнь И»[1083]. Кэ Янь, имея в виду заявление на съезде Дэн Сяопина о том, что «работники литературы и искусства должны по праву пользоваться доверием, любовью и уважением партии и народа», выражала недоумение: почему, чтобы осознать такую простую истину, понадобилось так много времени и крови?

С резкими суждениями по адресу идеологического руководства выступил армейский писатель Бай Хуа. Он утверждал, что в стране по-прежнему бытует психология, определяющаяся положением «лгущий находится в безопасности, говорящий правду подвергается риску». По его словам, сдвиги есть, но литераторы мучаются вопросом, не повторится ли всё сначала, что урок, полученный большинством интеллигентов на собственном опыте, свидетельствует: каждый раз, когда деятелям культуры как будто бы предоставляют возможности для проявления их творческого потенциала, остаётся опасность, что эти возможности скоро отберут. Когда же провозглашают свободу, можно считать, что уже созданы условия для того, чтобы литераторов снова били, навешивали на них ярлыки, сажали в тюрьмы. Бай Хуа категорически заявил, что ещё нельзя говорить о сравнительно спокойном времени для писателей и деятелей искусства[1084].

Даже в официальных отчётах о Ⅳ съезде ВАРЛИ наряду с привычными славословиями «создавшейся прекрасной обстановке» содержались и правдивые признания трудного положения интеллигенции. Так, корреспондент «Гуанмин жибао» в заметках со съезда описывал тягостное впечатление, которое производили многие пострадавшие от гонений. «Гуанмин жибао» рассказала о знаменитой актрисе театра «юэцзюй» («музыкальной драмы») Юань Сюэфэнь, которая десять лет тому назад «едва не лишилась жизни» и теперь в зале заседаний искала товарищей с такой же судьбой; теперь, «пережив десять лет зловонных ветров и кровавых дождей, она глубоко осознала, что цена прекрасной весны литературы и искусства — жизнь и кровавые слёзы бесчисленных товарищей».

После Ⅳ съезда ВАРЛИ в течение всего 1980 г. на страницах прессы, по телевидению и радио звучали заявления писателей, литературных критиков, искусствоведов, показавшие, что призывы к «раскрепощению сознания» и новому «расцвету ста цветов» оказали воздействие на интеллигенцию. Журнал «Вэньи бао», например, публиковал недоумённые размышления маститого писателя Ба Цзиня. Какая же роль, спрашивал он, всё-таки отводится у нас литературе и искусству? Люди, занимающиеся творческой деятельностью, рассуждал писатель, как правило, имеют очень неважные условия жизни и труда, у некоторых даже нет письменного стола; мне, говорил Ба Цзинь, знаком один переводчик, у которого во время «культурной революции» отобрали жильё, и он до сих пор не может добиться даже комнаты, где он мог бы разложить книги и поработать. Сейчас все говорят о необходимости при проведении четырёх модернизаций опираться на знания, на интеллигенцию, «однако политика по отношению к интеллигенции до сих пор ещё осуществляется не полностью, интеллигенция всё ещё не пользуется доверием»[1085].

Известный писатель Е Шэнтао, приведя поговорку «человек, укушенный змеей, пугается веревки», заметил, что и те, кого не кусали, заражаются этим страхом. Потому и выработалась у людей привычка разузнавать, какой ветер дует сверху. «Судя по обстановке этих нескольких лет, „сверху“ раздаются только заявления, только призывы, реальных же результатов что-то не видно»[1086]. На наш взгляд, предельная откровенность некоторых деятелей культуры объяснялась тем, что им уже было нечего терять. Так, смертельно больной старый актер Чжао Дань написал широко известное теперь, страстное, обличающее письмо.

Артист умер через два дня после опубликования своего письма…

И на литературно-художественной практике сказалось «раскрепощение сознания». Откровенно изображались издевательства, которые испытали интеллигенты и некоторые кадровые работники. Например, в пьесе непрофессионального драматурга Цзун Фусяня «В безмолвном месте» прямо говорилось о пытках, которым подвергались «контрреволюционеры», о запрете врачам их лечить. Запрет в оказании медицинской помощи распространялся и на Лю Шаоци, скончавшегося в Куньмине в 1969 г. в ужасающих условиях (реабилитирован в 1980 г.). В литературе, драматургии, киноискусстве значительный поток представляли именно произведения обличительного направления, причём нередко размышления художника о жизни в предыдущие годы переплетались с критическим восприятием сегодняшнего дня. Одной из первых о «культурной революции» поведала повесть Лю Синьу «Жезл счастья», увидевшая свет в 1979 г. Конечно, не все писатели и деятели искусства сумели преодолеть чувство горечи и обиды за выпавшие на их долю страдания. Кто-то продолжал видеть всё в чёрном свете, кто-то поддался веяниям «буржуазного либерализма». В то же время можно с уверенностью отметить, что основную часть произведений, в том числе и критического характера, создавали люди, видевшие благо родины в социалистическом пути развития и пытавшиеся сохранять традиции социалистической культуры.

Очень скоро, однако, «обличительный энтузиазм» (даже направленный на события, связанные с «культурной революцией») вошел в противоречие с текущими нуждами идеологической пропаганды. К началу 80‑х годов потребность в критике «культурной революции» и порождённых ею явлений утратила для политического руководства свою остроту. Теперь предпочтительнее оказывалась творческая деятельность оптимистического характера, направленная на освещение четырёх модернизаций, вселяющая в людей бодрость или, по крайней мере, не акцентирующая многочисленные трудные проблемы настоящего. Всё иное стало рассматриваться как проявление идей, рождающих «негативный социальный эффект».

«Усиление партийного руководства»

Во всяком случае, в недрах курса на возвращение интеллигенции былого престижа и в процессе реабилитации оживала тенденция к «осаживанию» этих беспокойных людей. Ещё в начале 1980 г., когда одно за другим в той или иной форме проявлялись (и допускались к обнародованию) порой резкие и непримиримые суждения работников литературы и искусства о проблемах дня, появились и весьма прозрачные намёки, что энергия интеллигенции направлена не в то русло. На совещании по драматургии и киносценариям, например, в январе- феврале 1980 г. драматургов, сценаристов упрекали в высказывании «незрелых суждений», муссировании таких якобы «модных» тем, как преступность среди молодёжи или злоупотребление кадровыми работниками своим положением. Им объясняли, что нельзя создавать произведения, приводящие к пессимистическим выводам, что хотя не обязательно писать только о хорошем, но и нельзя писать только о плохом[1088]. Хуан Чжэнь на совещании начальников провинциальных и городских управлений культуры подчёркивал, что необходимо «усилить партийное руководство работой по литературе и искусству»[1089].

Между тем вся практика предыдущих десятилетий, непрерывные гонения против интеллигенции дискредитировали сам термин «партийное руководство», превратили его в некий жупел. Как писал в уже упоминавшемся нами письме Чжао Дань, мастера искусств, услышав об «усилении партийного руководства», приходили в смятение. Их жизненный опыт свидетельствовал, что такое «усиление» приводит к беспардонному вмешательству в дела литературы и искусства, вплоть до «всесторонней диктатуры» со стороны людей, не разбирающихся в литературно-художественных проблемах[1090].

В рамках истолкования нового курса появилась серия статей, призывающих работников культуры, создавая литературно-художественные произведения, непременно учитывать их «социальный эффект». «Хорошими произведениями» «Гуанмин жибао» называла лишь те, «которые могут помочь массам правильно разбираться в жизни и преобразовывать её, которые помогают массам двигать вперед историю и в художественном отношении удовлетворяют их здоровые эстетические запросы»[1091]. Попытки мастеров искусств бороться своим творчеством с нарушениями законности, вскрывать бюрократизм и косность, показывать недостатки не только прошлого, но и современности при таком подходе могли попасть в разряд «проявлений пессимистических настроений». Высказывалось и мнение, будто с «раскрепощением сознания переборщили», будто требовать демократии в области литературы и искусства — значит посягать на партийное руководство[1092].

На рабочем совещании ЦК КПК (декабрь 1980 г.), по сообщению агентства Синьхуа 30 июня 1981 г., «были приняты решения об активизации идейно-политической работы партии, об активизации работы по развитию социалистической духовной культуры, о критике идущего вразрез с четырьмя основными принципами[1093] ошибочного идейного течения и о борьбе с контрреволюционной деятельностью, подрывающей дело социализма». Однако настоящей точкой отсчёта этой кампании можно считать 6‑й пленум ЦК КПК 11‑го созыва (27—29 июня 1981 г.). Ссылаясь на решения пленума, пресса настаивала на необходимости «вести борьбу на два фронта» — против «левого» и правого уклонов, причём во второй половине 1981 г. наибольшая опасность виделась именно в правом уклоне, в течении «буржуазной либерализации».

В сентябре 1981 г. Министерство культуры совместно с руководством ВАРЛИ созвало совещание работников литературы и искусства, на котором поставило вопрос о необходимости усиливать руководство литературой и искусством и преодолевать обстановку «слабости и расхлябанности» в этой области. Стимулировался новый подъём «критики и самокритики». В течение года велась кампания критики Бай Хуа и его киносценария «Горькая любовь», опубликованного в журнале «Шиюэ» в 1979 г. Писателя обвиняли в неверной трактовке проблемы культа личности Мао Цзэдуна, в применении излишне тёмных красок при описании событий «культурной революции», в том, что он не видел сил, которые боролись с эксцессами. В конце ноября 1981 г. Бай Хуа послал редакциям армейской газеты «Цзефанцзюнь бао» и журнала «Вэньи бао» покаянное письмо, в котором благодарил своих критиков «за любовное и бережное отношение к нему», оценивал свою прежнюю позицию как проявление тенденции к «буржуазной либерализации» и заверял в готовности неуклонно идти по «пути осуществления великих целей четырёх модернизаций».

Касаясь критики Бай Хуа, печать подчеркивала её спокойный тон и справедливость, отсутствие каких-либо «оргвыводов»[1094]. Действительно, Бай Хуа не понёс ни партийного, ни административного взыскания, его произведения продолжали печататься. На его примере деятелей литературы и искусства убеждали, с одной стороны, в необходимости «критики и самокритики», с другой стороны, в полной для них безопасности этих явлений. Такая линия пропаганды соответствовала тезисам Дэн Сяопина, изложенным 17 июля 1981 г. в его беседе с руководителями центральных пропагандистских ведомств. Призывая изжить «слабость и расхлябанность» в руководстве идеологическим фронтом, бороться с «либеральными» тенденциями, Дэн Сяопин в то же время подчеркнул, что необходимо изжить такое положение, когда всякая критика воспринимается как «избиение палками». Следует учесть уроки прошлого, указывал Дэн Сяопин, «нельзя возвращаться на старый путь, нельзя развёртывать кампании и организовывать осаду кого-либо, нанося удары со всех сторон», однако нельзя и обходиться без критики и самокритики[1095].

Несмотря на явное стремление руководства успокоить интеллигенцию, её представители, особенно люди старшего поколения, не испытывали доверия к таким заявлениям. Именно «критика и самокритика» с уверениями в их безопасности служили неизменным прологом ко всем предыдущим идеологическим кампаниям. В 1980 г. китайская печать признавала:

Отсюда и самокритичные выступления типа того, что было сделано Бай Хуа,— выступления, не отражающие ни существа дела, ни подлинного отношения к нему критикуемого.

На смену известной терпимости идеологического руководства во второй половине 1981 г. вновь пришло стремление сдержать творческую интеллигенцию, ограничить её деятельность предписанными сверху рамками. Эта смена довольно явственно отразилась, например, в статьях журнала «Хунци», тем более что принадлежат они перу одного и того же автора. «Не надо вмешиваться в литературу и искусство»,— призывала одна из статей Ша Туна. Плохо, замечал он, что в некоторых местах «по-прежнему несправедливо запрещают выпускать и распространять некоторые издания и произведения, имеющие недостатки или ошибки, прибегая в этих целях даже к такой форме, как развёртывание кампаний». И хотя статья касалась проблемы усиления и улучшения партийного руководства, тем не менее пафос её был явно направлен на то, что партийным и государственным руководителям какого бы то ни было уровня не разрешено выдвигать против того или иного работника литературы и искусства политические обвинения. Даже если мнение руководства правильное, подчеркивал Ша Тун, нельзя заставлять писателя придерживаться его, настаивать на переделке произведения[1097].

Прошло несколько месяцев, и в другой статье Ша Туна центр тяжести переносился на необходимость борьбы с «буржуазной либерализацией». В некоторых произведениях, утверждалось в этом выступлении, откровенно проявляется забвение «четырёх основных принципов»; киносценарий «Горькая любовь» — всего лишь яркий пример таких творений. Некоторые стихотворения, относящиеся к «политической лирике», «серьёзно искажают взаимоотношения между партией, вождём и народными массами, а также положение и роль народных масс в условиях социалистического строя». В некоторых произведениях, основной темой которых является разоблачение тёмных сторон жизни, сгущаются краски, не учитывается их социальный эффект, они распространяют настроения пессимизма и безнадёжности, не показывают светлых, активных сил. Часть произведений о «культурной революции» демонстрируют только «зверства, невежество, варварство, мерзости», не показывают, как с ними боролись. В таких произведениях нет чёткого разграничения преступлений леваков, группировки Линь Бяо и Цзян Цин и «ошибок, совершённых товарищем Мао Цзэдуном в преклонном возрасте»[1098]. В литературно-художественной теории «основное проявление уклона буржуазной либерализации заключается в ошибочном отношении к марксистско-ленинской литературно-художественной теории и идеям Мао Цзэдуна в области литературы и искусства»[1099].

Проникновение в Китай буржуазной идеологии — несомненный факт. Немало способствовали этому, в частности, «открытая внешнеэкономическая политика», активное налаживание контактов с внешним миром, в первую очередь с капиталистическими странами. Из США, Японии, стран Западной Европы вместе с товарами, технологией, капиталовложениями в Китай бурным потоком хлынули плоды буржуазной культуры. Сопоставление её достижений (да ещё в яркой рекламной упаковке) с бедностью и удручающей одноцветностью собственного повседневного существования, приобщение (через многочисленных туристов и даже через кинематограф) к запретному плоду «массовой культуры» — всё это, несомненно, оказывало разлагающее влияние на определённую часть общества. И этому, конечно, нужно было что-то противопоставить в стране, продвигающейся вперёд по пути строительства социализма с китайской спецификой.

В основном, однако, то, в чём упрекали творческую интеллигенцию, не имело никакого отношения к буржуазным взглядам. Речь шла, по сути дела, об устойчивых антилевацких настроениях в среде деятелей литературы и искусства. Половинчатость политики в области культуры, неспособность руководителей среднего и низового звеньев отказаться от старых канонов управления литературно-художественным творчеством, частые рецидивы левачества в различных областях общественной жизни, и прежде всего в сфере культуры, наконец, сохранявшиеся тяжёлое материальное положение и низкий социальный статус самой интеллигенции — всё это не могло не вызывать протеста с её стороны.

Следует, впрочем, учитывать, что борьба с «буржуазной либерализацией», критика отдельных произведений — только одна сторона новой политики в отношении интеллигенции. Временами она выступала на передний план, как это произошло в 1981 г., временами её теснила борьба со старым злом — левачеством. Так, 1982 г. ознаменовался новыми призывами к обеспечению дальнейшего развития литературно-художественного творчества, повышению роли литературы и искусства в деле четырёх модернизаций и строительства «социалистической духовной культуры». Для выполнения последней задачи деятелям культуры предлагалось «создавать образы передовиков и героических личностей, обладающих высокими коммунистическими идеалами»[1101]. Однако, если судить по отзывам китайской прессы, произведений, которые соответствовали бы этим требованиям, появлялось мало.

Профессиональный, творческий потенциал интеллигенции, её идеологическая ориентация продолжали беспокоить руководство. Пресса по-прежнему уделяла очень много внимания разъяснению вопросов, связанных с интеллигенцией, политике по отношению к ней. Печать вновь и вновь признавала, что «некоторые товарищи» (скорее всего, выдвиженцы «культурной революции») настаивают на возвращении к «сплочению, воспитанию, перевоспитанию» интеллигенции. Поэтому «работа по осуществлению политики в отношении интеллигенции в различных районах, различных отраслях ведется очень неравномерно; очень незначительны результаты, достигнутые в районах национальных меньшинств, так что у некоторых людей по этому поводу появляются определённые упадочнические настроения»[1102].

Действительно, процесс привлечения деятелей умственного труда к работе очень тормозился наличием взглядов, в значительной степени являвшихся результатом всей культурной политики предшествующих десятилетий. Неуважение к интеллигенции, отрицание вообще важности умственного труда и непонимание его особенностей; недостаточно чёткое представление о роли и месте интеллигенции в государственном строительстве; неверие в её патриотизм; утверждения, будто приём слишком большого числа интеллигентов в партию может повлечь за собой изменение её характера, будто и без интеллигенции можно успешно решать задачи четырёх модернизаций,— эти и им подобные положения печать объясняла сохраняющимся влиянием левачества, «идеологии мелких производителей». Левацкий уклон, констатировала печать, глубоко укоренился, и «многие товарищи» в новой обстановке никак не научатся правильно проводить партийную политику, в том числе и в отношении интеллигенции[1103]. Искоренение неуважительного отношения к интеллигенции и создание ей необходимых рабочих и бытовых условий были объявлены задачей всей партии.

Одним из конкретных методов выполнения этой задачи явилось, например, выдвижение «героев» из среды интеллигенции, которым рекомендовалось подражать. Так, прославлялся студент Чжан Хуа, который погиб, спасая пожилого крестьянина. Печать характеризовала его как молодого человека с серьёзными духовными запросами. Его невозможно сравнивать с «образцом для подражания» начала 60‑х годов — знаменитым Лэй Фэном, «бессловесным винтиком», человеком, пусть добросовестным и порядочным, но весьма ограниченным и откровенно малограмотным. 25 ноября 1982 г. Центральный военный совет КНР опубликовал приказ о присвоении Чжан Хуа посмертно почётного звания «отличный студент, обладающий высокими идеалами и готовностью к самопожертвованию»[1104].

Довольно длительная кампания была развёрнута по поводу смерти научного сотрудника НИИ оптических приборов в Чанчуне физика Цзян Чжуина и инженера-электронщика из провинции Шэньси Ло Цзяньфу. Эти люди почти одновременно скончались соответственно в возрасте 43 и 47 лет. Причина их гибели — большие перегрузки на работе, тяжёлые материальные и бытовые условия, практическое отсутствие медицинской помощи, связанное с нехваткой врачей и больниц. О Цзян Чжуине, например, писали, что он был исключительно бескорыстен и предан своей работе так, что забывал о своём здоровье, недоедал, недосыпал, недолечивался. Известно к тому же, что отец Цзян Чжуина был «ошибочно» репрессирован в 1954 г. по политическим мотивам; мрачная тень возможных гонений лежала и на сыне. Этот мощный психологический стресс, несомненно, ускорил смерть чанчуньского физика.

Таких смертей, по-видимому, было немало. Не случайно в связи с очерками о Цзян Чжуине и Ло Цзяньфу в редакции газет поступило огромное число писем, призывавших улучшить медицинское обслуживание интеллигенции, условия их труда и быта. «Гуанмин жибао» печатала такие письма под рубрикой «Нужно усилить заботу о живых Цзян Чжуинах и Ло Цзяньфу»[1105]. На примере обоих покойных пропагандировался патриотизм интеллигенции, её преданность делу четырёх модернизаций. Президент Академии общественных наук Китая Ху Цяому выразил надежду, что все будут учиться у Цзян Чжуина и Ло Цзяньфу, и ещё большую надежду на то, что все, кто до сих пор не доверял интеллигенции, пересмотрят свои взгляды[1106].

В первой половине 1983 г. в оценках интеллигенции вообще преобладали мажорные тона, подчёркивалось, что материальная и духовная культура высокого уровня может быть создана только при самом активном участии интеллигенции. Во всех официальных рассуждениях на эту тему неизменно подтверждалось намерение руководства уравнять интеллигентов во всех отношениях с рабочими и крестьянами, для чего требовалось «в политике — одинаково относиться ко всем без исключения, в работе — использовать интеллигентов, предоставляя им свободу действия, в быту — заботиться о них и считаться с их интересами»[1107].

Журнал «Хунци» выступил со статьей, порицающей предубежденное отношение к литературе и искусству в прошлом. В статье подчёркивалось: прежде литературу осуждали если не как «антипартийную, антисоциалистическую, противоречащую идеям Мао Цзэдуна, то как страдающую гигантоманией, тягой к иностранному, увлечением древностью, феодализмом, буржуазностью, ревизионизмом»; если не как «оболванивающую рабочих, крестьян и солдат, то как приукрашивающую интеллигенцию». «Хунци» признал, что, хотя в общем отношение к интеллигентам изменилось, всё же «кое-где» политика в этой области как следует не осуществляется, и даже некоторые лучшие представители интеллигенции, «толковые люди» подвергаются нареканиям[1108].

Весьма остро стоял вопрос о приёме интеллигентов в партию. Печать постоянно сетовала на трудности, которые возникают перед ними на этом пути. К середине 80‑х годов руководящие посты во всех областях жизни в подавляющем большинстве оставались за партийными кадровыми работниками. Свыше 70 % их имели только начальное образование; естественно, в условиях научно-технической революции, всесторонней модернизации и реформ эти люди не соответствовали вставшим перед ними задачам. Рост числа образованных людей в рядах партии позволил бы руководству назначать профессионалов на ответственные посты всех уровней, заменяя ими малограмотных кадровых работников. Членство в партии избавило бы интеллигентов от психологии аутсайдеров, повысило бы их престиж в глазах широких партийных масс, способствовало бы развязыванию их творческой инициативы и трудовой активности.

Мотивы для настойчивых попыток разрешить эту проблему, как видим, немаловажные. Однако дело продвигалось туго. В своих усилиях руководство зачастую наталкивалось на глухую стену сопротивления и саботажа. Как признал председатель Центральной комиссии советников КПК, одновременно являвшийся и первым секретарём Комиссии по проверке дисциплины КПК, Чэнь Юнь в мае 1981 г., «политика партии, направленная на увеличение количества членов партии среди интеллигентов, ещё далека от осуществления». Интеллигент, пытающийся вступить в партию, продолжал он, зачастую получает от ворот поворот, дело доходит до того, что отдельные интеллигенты, всю жизнь хотевшие вступить в партию, становятся её членами только посмертно, после совершения какого-либо подвига и гибели! О возмущении Чэнь Юня по этому поводу писал в 1983 г. обозреватель «Жэньминь жибао». Отмечая, что «кое-какие» сдвиги в этой области имеются, он признал:

«Жэньминь жибао» назвала подобное отношение крайне несправедливым, призвала к желающим вступить в партию интеллигентам подходить так же, как к рабочим и крестьянам, каждый из которых тоже имеет какие-то недостатки.

Печать приводила конкретные примеры препятствий, чинимых интеллигентам при их попытках вступить в КПК. Так, на факультете одного из вузов страны за 24 года в партию не был принят ни один интеллигент; один из тамошних профессоров написал 41 (!) заявление о приёме, но ему так ничего и не ответили. 43 участника одного из песенно-танцевальных ансамблей в разное время подавали такие заявления, но с 1960 по 1983 г. лишь один из них был принят в КПК. Некий композитор подал в партячейку заявление, а потом сам случайно обнаружил его в куче макулатуры. Кому-то предлагают ждать, и они ждут безрезультатно по 20 лет. Иным назначают «проверку», молодой становится человеком среднего возраста, затем стареет, а «проверка» всё продолжается… Многие интеллигенты неоднократно объявлялись передовыми работниками, образцами в труде, однако вступить в партию так и не смогли. В заключениях о некоторых пересмотренных «делах» периода «культурной революции» специально «оставляли хвосты», что, конечно, служило препятствием для приёма интеллигентов в партию[1110].

Темпы роста числа принятых в партию работников умственного труда постоянно вызывали нарекания со стороны печати (хотя, на наш взгляд, они казались медленными лишь на фоне тех усилий, которые прилагались к увеличению численности партийцев-интеллигентов). В 1980 г., например, число принятых в партию интеллигентов составило 19,1 % всех новых членов КПК, в 1981 г.— 21,4 %, в 1982 г.— 23,6 %; соответствующий показатель возрос и в 1983 г.[1111] Подавляющее большинство принятых — люди среднего возраста. Обсуждал этот вопрос и 3‑й пленум ЦК КПК 12‑го созыва (октябрь 1984 г.).

Пропагандировался опыт партийной организации провинции Шаньдун в области приёма в КПК представителей интеллигенции. Там в августе 1984 г. 10 тыс. кадровых работников — членов партии были направлены на предприятия и в учреждения с тем, чтобы разобраться с «трудностями со вступлением в партию» интеллигентов. В первой половине 1984 г. в Шаньдуне вступило в КПК 8032 работника умственного труда (34 % всех принятых), на 11 % больше, чем в предыдущем году. Однако в других местах эта проблема продолжала оставаться достаточно острой. Для исправления положения потребовались срочные меры. На руководящих кадровых работников, которые нередко грубыми методами препятствовали вступлению интеллигентов в КПК, налагали партийные и административные взыскания, смещали их с должностей. Руководителей со сравнительно низким общеобразовательным уровнем, «не понимающих политики партии по отношению к интеллигенции», решительно отстраняли, заменяли молодыми, работоспособными, достаточно подготовленными людьми. В средних и начальных школах создавались партгруппы, на больших факультетах вузов — низовые парторганизации.

В опубликованном в «Жэньминь жибао» 3 марта 1985 г. докладе Орготдела ЦК КПК отмечалось, что приём в партию профессионалов и повышение общего уровня образованности членов КПК необходимы для успешного осуществления партийного руководства всем процессом модернизации. В соответствии с данными, содержавшимися в этом докладе, только 4 % из более чем 40 млн членов КПК имели высшее образование; среднее специальное образование и полное среднее образование имели 13,8 % партийцев, начальное — 42,2 %; 10 % членов партии неграмотны. В документе подчёркивалась необходимость принимать в КПК молодых интеллигентов, учащихся вузов и средних специальных учебных заведений, а также вернувшихся на родину лиц китайского происхождения. Постепенно число членов партии среди интеллигентов стало заметно расти. В 1984 г. оно увеличилось более чем на 196 тыс. человек по сравнению с предыдущим годом, а в первой половине 1985 г. их число заметно превзошло показатель 1984 г. К середине 1985 г. 20,33 % членов КПК уже составляли люди с образованием выше второй ступени средней школы (включая выпускников учебных заведений, приравненных к средней школе). Наиболее заметным было увеличение партийной прослойки среди интеллигентов среднего и молодого возраста и женщин.

Борьба с «духовным загрязнением»

Показательно, однако, что параллельно с вовлечением интеллигентов в КПК не только не ослабевала, но временами и набирала силу борьба с правым уклоном в её среде. Речь шла о борьбе с «духовным загрязнением», развернувшейся во второй половине 1983 г. и весьма похожей на очередную кампанию — несмотря на официальное осуждение практики политических кампаний вообще. Один из основных источников «духовного загрязнения» усматривался в «открытой внешнеэкономической политике». Поскольку такая политика была рассчитана на длительный срок, инициаторы борьбы с «духовным загрязнением» предполагали соответственно расширить временньйе рамки этой кампании. «Духовное загрязнение» усматривали буквально во всех сферах общественной жизни — в науке и технике, образовании, здравоохранении, культуре. И это несмотря на то, что, согласно решению 2‑го пленума ЦК КПК 12‑го созыва (октябрь 1983 г.), искоренение «духовного загрязнения» предполагалось проводить главным образом внутри партии. В соответствии с предложенным на пленуме определением «сущность духовного загрязнения состоит в распространении разного рода прогнивших, упадочнических идей буржуазии и других эксплуататорских классов, в культивировании недоверия к социализму, коммунизму и руководству коммунистической партии»[1112]. Было заявлено также, что «на идеологическом фронте в первую очередь требует решения вопрос об исправлении правого уклона, слабости и расхлябанности»[1113].

Однако, когда кампания стала разрастаться и грозила выйти из-под контроля (например, в провинции даже стали отлавливать модниц и отламывать высокие каблуки у их туфель), её рамки были довольно резко сужены, причём по прямому указанию «сверху». В конце 1983 г. было официально заявлено, что ни научно-технические работники, ни представители естественных наук, ни тем более рабочие или труженики полей не могут быть проводниками «духовного загрязнения», ими могут являться — и являются — только теоретики и работники культуры. Печать разъясняла, что в сфере культуры существуют такие проявления «духовного загрязнения», как злоупотребление описаниями секса, попытки превратить произведения литературы и искусства в «ходкий товар». Эти явления нетрудно распознавать, и с ними сравнительно легко бороться. Вместе с тем появляются произведения, отличающиеся серьёзным подходом к делу, однако по сути противоречащие «четырём основным принципам». В них или воспевается «внеклассовая любовь», или затушёвывается грань между справедливыми и несправедливыми войнами, проявляется крайний индивидуализм, буржуазный эгоизм и «буржуазный гуманизм», стремление к «буржуазной свободе и демократии», встречается слепое подражание модернизму, сгущаются краски при изображении негативных явлений в обществе[1114].

Весьма тревожным было и то, что теоретическое обоснование кампании усматривалось в тезисах печально известного «Выступления» Мао Цзэдуна на совещании по вопросам литературы и искусства в Яньане в 1942 г. По утверждению обозревателя «Жэньминь жибао», идеи, сформулированные Мао Цзэдуном в Яньане, следует «отстаивать и развивать на основе особенностей и требований нового исторического этапа». «Жэньминь жибао» призвала также вновь обратиться к выдвинутой Мао Цзэдуном формуле «разрешения противоречий внутри народа» — «сплочение — критика — сплочение»[1115]. В связи с этим требовалось усилить внимание к критике и самокритике; как писал тот же обозреватель «Жэньминь жибао», отказ от критики и самокритики был бы отказом от сплочения, работники литературы и искусства «должны восстановить, поддерживать и развивать блестящие традиции критики и самокритики»; отмечалась необходимость допускать «и свободу критики, и свободу критиковать критикующего». При всех оговорках о том, что в ходе борьбы с «духовным загрязнением» критику следует вести с товарищеских позиций, доказательно и аргументированно, что контркритика тоже вполне допустима, что это совсем не кампания в ставшем уже привычным значении этого слова,— все эти лозунги и призывы прозвучали для деятелей культуры очень тревожным и удручающим сигналом. Многие из них помнили и, в той или иной форме, испытали на себе последствия «критики и самокритики» в период борьбы с «правыми элементами» и позже, в ходе «культурной революции».

В ходе борьбы с «духовным загрязнением», несмотря на серьёзность обвинений в адрес того или иного произведения, имена их авторов в печати не упоминались, да и число таких «объектов критики» было относительно невелико. Это обстоятельство расценивалось как доказательство стремления руководства критиковать тенденции, а не отдельных их носителей. Вместе с тем в партийных и творческих организациях на местах задолго до начала открытой кампании шла «проработка» тех представителей творческой интеллигенции, которым инкриминировалась причастность к отмеченным выше негативным явлениям.

На новые призывы к самокритике одними из первых откликнулись министр культуры Чжу Мучжи, председатель ВАРЛИ Чжоу Ян (обвинявшийся, в частности, в неверном истолковании тезиса об отчуждении личности в обществе), писатель Чжан Сяотянь, чья повесть подверглась критике. Насколько мы можем судить, никаких взысканий на критикуемых не наложили. Размах кампании уже в первые месяцы 1984 г., очевидно, был резко ограничен, поскольку её дальнейшее развёртывание поставило бы под удар с трудом налаживаемое сотрудничество с интеллигенцией. Во всяком случае, 15 мая 1984 г. в докладе о работе правительства на 2‑й сессии ВСНП 6‑го созыва премьер Госсовета Чжао Цзыян говорил, что «следует придавать ещё большее значение роли знаний и интеллигенции и далее освобождаться от влияния левацких взглядов». Чжао Цзыян призвал «со всей серьёзностью подходить к делам, связанным с притеснением, ущемлением и преследованием интеллигенции, строго спрашивать с виновных, без всяких разговоров снимать с руководящих постов тех руководителей, которые до сих пор питают большую неприязнь к политике партии и государства относительно интеллигенции и отказываются претворять её в жизнь»[1116].

В конце 1984 г. в печати стали в большом количестве появляться материалы типа опубликованной «Жэньминь жибао» авторской статьи «Искоренить отраву „левизны“, способствовать расцвету творчества». В статье отмечается, что история влияния левачества на литературно-художественном фронте весьма длительная, само это влияние очень глубоко, вред, нанесённый им, очень серьёзен.

Как видим, в стране сохраняли значительное влияние силы, настаивавшие на продолжении борьбы с «правым уклоном», с «духовным загрязнением». С таких позиций действовали, по-видимому, заведующий отделом пропаганды ЦК КПК Дэн Лицюнь и его заместитель Хэ Цзинчжи, вступительное слово которого на совещании деятелей и кадровых работников сферы литературы и искусства (сентябрь 1984 г.) было выдержано именно в духе борьбы с «духовным загрязнением», хотя сама эта кампания к тому времени отошла на второй план. Впрочем, и заключительное слово на совещании звучало уже совсем в другом ключе, что, вероятно, стало результатом сложного согласования зачастую противоречивых мнений в руководящих сферах[1119].

Колебания политики в отношении интеллигенции сказались и на деятельности творческих союзов. Так, созыв Ⅳ съезда Союза китайских писателей (СКП) (первоначально намечавшийся на вторую половину 1983 г.) был отложен до конца 1984 г. (проходил с 29 декабря 1984 г. по 5 января 1985 г.). Несколько позже (в апреле и мае 1985 г.) проходили форумы драматургов, кинематографистов, деятелей изобразительного искусства. Однако именно на съезде писателей наиболее явственно отразились различные оценки роли интеллигенции в обществе, стала очевидной изоляция сторонников левачества, был выдвинут тезис «свободы творчества», послуживший стимулом дальнейшего развития литературно-художественного творчества в Китае.

29 декабря 1984 г. с приветственным словом от имени Секретариата ЦК КПК на Ⅳ съезде СКП выступил секретарь ЦК КПК Ху Цили. Он говорил о задачах писателей на современном этапе, о больших успехах социалистической литературы в Китае, достигнутых под руководством КПК. В то же время Ху Цили отметил и «недочёты» в партийном руководстве литературно-художественным фронтом, он признал, что в этой области всё ещё проявляется «левый» уклон, не изжито некомпетентное вмешательство в творчество. На отношения партии с писателями и деятелями искусства отрицательно влияет назначение в литературно-художественные учреждения и организации кадровых работников, даже «хороших» по своей сути, но слабо разбирающихся в литературе и искусстве. В писательской среде, отметил Ху Цили, слабы связи между членами КПК и беспартийными, слишком много взаимных обвинений и непрекращающейся враждебности.

В выступлении Ху Цили более всего обращает на себя внимание тезис о «свободе творчества» художников слова. Он отметил, что литературное творчество — «труд души», во многом зависящий от личности писателя, от его творческого потенциала, проницательности и воображения, знания жизни и способностей. Ху Цили подчеркнул:

В основном докладе съезда (его прочёл заместитель председателя правления СКП секретарь парткома союза Чжан Гуаннянь) проблема свободы творчества заняла важное место. Чжан Гуаннянь отметил два основных аспекта такой свободы: во-первых, это гарантия, которую даёт писателям общество для развития их таланта; во-вторых, это синоним атмосферы свободы, которой писатель должен проникнуться в своей творческой деятельности[1120]. Многие товарищи, заявил Чжан Гуаннянь, вследствие длительного влияния левацких идей долгое время вообще избегали говорить о свободе творчества, словно бы само упоминание о ней должно привести к безудержному распространению тлетворной буржуазной идеологии. Как социализм принес трудящимся свободу, которая была неизвестна в старом обществе, подчёркивал Чжан Гуаннянь, так и социалистическая литература, которая служит интересам трудящихся, естественно, пользуется невиданной в прошлом свободой. В теории это неопровержимо, однако на практике, признал докладчик, «мы иногда поступали в этом вопросе правильно, а иногда — нет»[1121].

На съезде писателей были внесены изменения в устав СКП. В частности, для гарантии свободы контркритики в новый устав внесен пункт об охране данных конституцией гражданских и экономических прав членов Союза, о гарантировании им свободы заниматься творчеством, научно-исследовательской работой, устанавливать международные связи в области литературы.

Были проведены выборы нового состава Правления СКП, причём наибольшее число голосов (633) получил Ба Цзинь, который в 1984 г. был смещен с поста председателя Шанхайского отделения ВАРЛИ захватившими там власть леваками. Естественно, Ба Цзинь стал председателем Правления СКП; избранный же в 1984 г. в Шанхае на место Ба Цзиня литератор Ся Чжэннун получил всего один голос на Ⅳ съезде СКП и, конечно, не прошёл в Правление.

Таким образом, битва с леваками на съезде СКП была выиграна. Наступил ещё один этап во взаимоотношениях политического руководства и творческой интеллигенции, этап, вероятно, весьма важный, существенный. Однако новая модель этих взаимоотношений пока ещё находилась на стадии становления; позиции же леваков всё ещё были достаточно сильны. Поэтому, на наш взгляд, было бы опрометчивым считать, что политика в сфере культуры не претерпит никаких изменений. Налицо сейчас определенные усилия с обеих сторон к созданию благоприятных условий для полнокровной творческой деятельности интеллигенции на благо национальной культуры.