Китайская интеллигенция на изломах ⅩⅩ века : (очерки выживания)

Наступление правых и борьба с ними

Настойчивые призывы официальной прессы «смелее!» — смелее писать, смелее критиковать — казались неподдельно искренними. При этом «ядовиты травы» — как подлинные, так и мнимые — считали, что с ними собираются только спорить, их будут только переубеждать. Ведь ни буржуазия, ни интеллигенты не знали ещё цитировавшихся выше разъяснений Мао Цзэдуна. Призыв «смелее!» звучали в течение нескольких месяцев, индульгенции раздавались заранее. Неудивительно, что наряду с серьёзной и необходимой обществу критикой прозвучали и голоса ярых противников социализма. Буржуазные правь элементы начали свой контрреволюционный поход. Мы остановимся на этих событиях коротко потому, что ход этой кампании уже не раз разбирался в советской китаеведческой литературе[712].

Во главе движения буржуазных правых элементов стали Чжан Боцзю (председатель Крестьянско-рабочей демократической партии, заместите председателя Демократической лиги Китая, министр путей сообщения) и Лунцзи (заместитель председателя Демократической лиги Китая, министр лесного хозяйства). Их блок сложился к 1956 г., «когда его лидеры пришли к заключению, что КПК теряет авторитет среди народа и что следует усиленно готовиться, чтобы приурочить выступление к движению за упорядочение стиля в работе»[713].

Правые рассчитывали главным образом на поддержку интеллигенции и студенчества. Они раздували недовольство среди молодёжи, печатали в «Гуанмин жибао» и «Вэньхуэй бао» статьи с нападками на вузовские парткомы и откровенными требованиями отказаться от партийного руководства в высшей школе. В мае 1957 г. начались инспирированные правыми беспорядки в Пекинском университете. Было вывешено немало стенных газет — «дацзыбао» с клеветой на коммунистическую партию. Оппозиционеры заявляли: «Партия не должна вмешиваться в работу университета! Наука может расцветать лишь в атмосфере свободы»; «„Жэньминь жибао“ — тюремная стена, за которой гибнет правда»[714]. К демонстрирующим студентам присоединились многие профессора. Волнения распространились на Шанхай, Нанкин, Тяньцзинь.

Официальная пресса в мае ещё молчала, не предпринимая попыток остановить вражеские вылазки.

А дело между тем дошло уже до того, что бывшие помещики и кулаки в деревнях подбивали крестьян на террористические акты. В апреле — июне 1957 г. лишь в 11 уездах провинции Чжзцзян было совершено 60 убийств, избиений на политической почве и различных диверсий[715].

Коммунистическая партия Китая должна была вступить в борьбу с правыми во имя сохранения достижений социалистического строительства в стране. Началось выявление правых элементов среди членов буржуазных партий. На многолюдных собраниях, в открытой печати велось обсуждение и осуждение взглядов правых, разоблачались их антинародные позиции. К январю 1958 г. все причисленные к правым элементам были сняты с руководящих постов, лишены депутатских мандатов.

Однако следует заметить, что позже многие руководители правых вернулись к активной деятельности. Например, в апреле 1959 г. в заседании Политической консультативной конференции принимали участие и Чжан Боцзюнь, и Ло Лунцзи. Вообще, буржуазные правые элементы, несмотря на предъявленные им обвинения в контрреволюционной деятельности, были наказаны весьма мягко: их не арестовали, и большинство из них вскоре было реабилитировано. Дело в том, что развернувшуюся политическую кампанию «прибрали к рукам» маоцзэдунисты. Постепенно гонениям всё больше стали подвергаться объявленные правыми… коммунисты. Ареной борьбы против правых стал партийный и государственный аппарат. Преследованиям подвергались не враги социализма, а честные коммунисты, не входившие в партийную номенклатуру и не во всём согласные с политикой Мао Цзэдуна, стоявшие на страже интересов народа, пропагандировавшие в Китае зарубежный и, в частности, советский опыт социалистического строительства. Тяжёлый удар обрушился и на партийную и беспартийную интеллигенцию.

Ещё одна кампания по «перевоспитанию»

Многие выдающиеся деятели культуры и многочисленные рядовые интеллигенты в тот период были объявлены «правыми». Позже, во время реабилитации, ярлыки «правых» с них постепенно снимали, однако далеко не всем было разрешено вернуться к творческой деятельности.

Массированное наступление на интеллигенцию началось в июне 1957 г. 19 июня 1957 г. в Пекине был опубликован текст февральского выступления Мао Цзэдуна о противоречиях. В преамбуле разъяснялось, что текст публикуется «на основе отредактированной автором стенографической записи и с внесенными им некоторыми дополнениями». Эти «некоторые дополнения» представляются весьма существенными, ибо к ним, несомненно, относится и установление критериев «ядовитости цветов». Ставя вопросы: «Что является для нас сегодня критериями для распознания благоухающих цветов и ядовитых трав? Как определять в политической жизни нашего народа правду и неправду в словах и действиях?», Мао «в общих чертах» устанавливает следующие критерии. «Благоухающие цветы» должны:

Если бы подобные критерии были предложены Мао Цзэдуном ещё в феврале 1957 г., то, во-первых, вряд ли «ядовитым травам» удалось бы так пышно расцвести на страницах китайской прессы вплоть до июня, а во-вторых, участникам обсуждения проблем курса не нужно было бы всё это время искать какие-то свои критерии полезности или вредности «расцветающих цветов».

Мао Цзэдун подчёркивал:

Всё это, казалось бы, справедливо. Однако теперь уже нет сомнений в том, что реальное содержание, вкладывавшееся Мао Цзэдуном в слова «способствовать укреплению руководства коммунистической партией» и в другие столь же верные, казалось бы, лозунги, расходилось с тем содержанием, которое вкладывают в них коммунисты-интернационалисты. Конечно же, когда Мао произносил свои лозунги, он на деле имел в виду другое: «способствовать укреплению личной власти Мао Цзэдуна», а это никак не могло вести к укреплению международной солидарности и благоприятствовать интересам китайского народа. В то же время неоспоримая словесная оболочка сыграла вполне определённую роль в переводе курса «всех цветов» в новое русло — в превращении его в курс «ста цветов». Таким образом, отныне предполагалось уже не «всеобщее цветение», а лишь расцвет «цветов» определённого вида, соответствующих «шести критериям». Общей картины не меняли все «либеральные» рассуждения Мао Цзэдуна, подобные нижеследующей фразе:

Ведь не случайно сразу же за этой фразой в тексте выступления говорится, что теперь «можно будет, применяя эти критерии, определить правильность слов и действий людей, распознать, чем являются их слова и действия — „благоухающим цветком“ или „ядовитой травой“»[717], и, добавим, принять надлежащие меры. «Либерализм» в данном случае можно объяснить либо просто проявлением демагогии, либо сознательным допущением двусмысленности: впоследствии можно будет обвинить кого-нибудь в искажении мыслей вождя и свалить на этого «кого-то» вину за собственные промахи и просчёты. Кроме всего прочего, фразы такого рода давали возможность сохранить видимость продолжения одной и той же политики, не сознаваясь в отказе от курса «всеобщего цветения».

Между тем этот отказ состоялся: выдвинув свои критерии, Мао Цзэдун тем самым недвусмысленно ограничил рамки курса. Отныне «расцветать» уже должны были не «все цветы», а только «сто цветов», т. е. некое ограниченное количество. Доходить до публики, до широкого читателя, зрителя, слушателя, отныне могли только те произведения литературы и искусства, которые признавались «ароматными», «не ядовитыми». Естественно, сразу же возникает вопрос: для кого должны быть «ароматными» эти «цветы»? Если бы речь шла о запрещении в народном государстве публикации лишь подлинно контрреволюционных произведений, порочащих строительство социализма и вредящих ему, курс «ста цветов» можно было бы признать полезным. Однако было очевидно — и практика это доказала, — что в данной ситуации под «ста цветами» разумелись только произведения, следовавшие догмам Мао и прославлявшие председателя и его «идеи». Всё остальное отвергалось как «ядовитая трава». Именно поэтому с июня 1957 г. развернулась борьба маоцзэдунистов против значительной части интеллигенции.

В первую очередь подверглись нападкам газеты и журналы, которые в период всеобщего «цветения», подчиняясь курсу на «развёртывание», предоставляли свои страницы для всякого рода критических выступлений. 10 июня в шанхайской газете «Вэньхуэй бао» появилась статья, озаглавленная «Для справки». Как стало известно позже, она была написана Яо Вэньюанем, а Мао Цзэдун переработал её в редакционную статью для «Жэньминь жибао»[718]. В статье говорилось, что газеты «Вэньхуэй бао» и «Гуанмин жибао» «в прошлом опубликовали массу хороших корреспонденции и статей. Однако основное политическое направление этих газет на короткий срок превратилось в направление, присущее буржуазной прессе.

Самокритика, с которой редакции газет выступили вскоре после опубликования этой «справки», как всегда в таких случаях, не помогла. Мао Цзэдун 1 июля писал:

В своём самокритичном выступлении члены редакции «Вэньхуэй бао», в частности, писали, что они «односторонне и неправильно поняли политическую установку партии на свободное высказывание мнений и сочли, что безоговорочное поощрение свободного высказывания мнений — это и есть помощь партии в проведении ею упорядочения стиля». Позицию газеты «Вэньхуэй бао» в месяц наиболее буйного «цветения» Мао называет «бешеным наступлением на пролетариат» и утверждает, что «её курс ставил целью развалить коммунистическую партию, учинить смуту в Поднебесной, чтобы захватить власть». Правым действительно удалось захватить лидирующие позиции в этих газетах, и некоторое время там, в самом деле, печатались материалы, направленные против социализма в Китае. Однако Мао здесь же признает, что именно позиции «непротивления злу» требовали в то время от китайской прессы партийные руководители:

И «Жэньминь жибао» подтверждала: «За период с 8 мая по 7 июня в соответствии с указанием ЦК наша газета и партийная печать почти не выступали против ошибочных взглядов», чтобы дать «ядовитым травам» возможность бурно разрастись, чтобы «народ увидел это и пришёл в ужас от таких явлений, чтобы он собственноручно мог уничтожить эту нечисть»[719]. Так кого же нужно было осуждать за то, что «ядовитая трава» так активно «вылезла наружу»,— редакцию газеты «Вэньхуэй бао» или маоцзэдуновское руководство?

С новой силой расцвела система взаимных поклепов и доносов. Буквально миллионы людей отрывали время от работы, учёбы, отдыха, чтобы сочинять «дацзыбао», которыми оклеивались стены предприятий, учреждений, учебных заведений и в которых люди бичевали себя, своих товарищей и близких за подлинные, а чаще всего мнимые провинности и недостатки! О размахе этой кампании можно в какой-то степени судить хотя бы по такой заметке:

Впрочем, слова «полное высказывание мнений» в сложившихся условиях могли восприниматься только как горькая ирония: в период кампании по борьбе с правыми все «мнения» сводились исключительно к разносной критике тех, кого подозревали или прямо упрекали в ошибках, а точнее — в отступлении от «идей Мао», что вовсе не всегда означало «буржуазную идеологию». Таким образом, во второй половине 1957 г. беспрецедентное в истории социалистических стран допущение свободного словоизлияния представителей буржуазной идеологии сменилось диаметрально противоположным и по своей сути столь же вредным для дела строительства социалистической культуры запретительством.

На ежедневных многочасовых собраниях повсюду велась усиленная проработка интеллигенции. Если же кто-то недостаточно активно, по мнению руководства, участвовал в критических и самокритических выступлениях, он тут же сам становился объектом осуждения. «Перевоспитать» людей умственного труда нередко пытались путём разлучения их на длительный срок с семьёй и высылки в отдаленные сельские районы для «закалки» в тяжёлом физическом труде (массовое распространение этот метод получил позднее — в период «великой пролетарской культурной революции»).

Среди множества интеллигентов, причисленных к правым, были, конечно, откровенные и скрытые противники нового общества. Однако достаточно взглянуть на список ведущих деятелей культуры, подвергшихся осуждению в этот период, чтобы убедиться: в большинстве своём это были люди, преданные народу, работавшие во имя его блага.

В «правые» был зачислен один из талантливейших китайских поэтов — Ай Цин, чьи стихи пользовались большой популярностью в стране; «правой» была объявлена крупная писательница, чьё творчество оказывало большое влияние на молодежь, Дин Лин; как «правые» элементы были раскритикованы критики Чэнь Цися, Фэн Сюефэн, молодые литераторы Лю Шаотан, Лю Биньянь, журналист Сяо Цянь, талантливый экономист Чэнь Ицзы[721], кинематографист Чжун Дяньфэй, актриса Бай Лан и многие другие. Конечно, это были люди, разные по своим творческим возможностям и чистоте идейных воззрений, некоторые из них выступали с ошибочными концепциями (Лю Шаотан, например, отвергал метод социалистического реализма, немало ошибок было и в деятельности Сяо Цяня). Однако осуждение, которому их подвергли, было несоизмеримо с их «прегрешениями». На них навесили множество ярлыков. Чжун Дяньфэй был объявлен инициатором «наступления на руководящую роль партии в кинематографии»[722], критике его «преступлений» было посвящено большое количество материалов, в том числе и «писем читателей»[723]. 12 и 13 июля в Союзе кинематографистов были проведены собрания по борьбе с «правыми типа Чжун Дяньфэя».

Среди множества материалов, посвященных критике «правых» литераторов, следует обратить особое внимание на сборник статей Яо Вэньюаня «О ревизионистской волне в литературе», изданный в Шанхае в 1958 г. В предисловии, написанном автором в мае 1958 г., сообщается, что собранные в книге статьи относятся к 1957 г.— первой половине 1958 г. Поскольку «литературный ревизионизм», заявляет Яо Вэньюань, проникает во все остальные области общественного сознания, он, автор, выступает как критик «по политическим, идеологическим и философским проблемам». В 1‑й части книги критикуются «ревизионистские концепции» и находящиеся под их влиянием «буржуазные творческие направления». 2‑я часть сборника посвящена «разоблачению» Фэн Сюефэна, Дин Лин и Ай Цина. По мнению Яо, у «этих троих» много общего, все они, «маскируясь под революционеров, писали контрреволюционные вещи», все они являются представителями «буржуазной ревизионистской линии» в литературе и искусстве, «мозговым центром правых в области литературы и искусства»[724].

Что же инкриминирует Яо Вэньюань «ревизионистам»?

Во-первых, он приписывает им утверждение, будто литература и искусство не должны быть связаны с политикой, будто партийное руководство «сковывает активность писателей», «мешает свободе творчества». Трудно понять, на чём основывается подобное утверждение. Ай Цин — подлинно партийный поэт, пылкий и оптимистичный певец социализма; Дин Лин — член КПК с 1931 г., она познала ужасы гоминьдановских застенков; её роман о земельной реформе в Освобождённых районах «Солнце над рекой Санган» (1948) получил широкое признание, в том числе и советского читателя. С каких же пор эти литераторы перестали признавать связь литературы с политикой?!

Второе обвинение, предъявленное Яо Вэньюанем, было связано с общими маоцзэдунистскими установками в области литературно-художественной теории и практики. «Ревизионисты», по его утверждению, не желают отражать новую, прогрессивную социалистическую действительность, они требуют «писать правду», «разоблачать тёмные стороны жизни», заявляют, что «правдивость — это значит идейность», «проповедуют гуманизм», необходимость отражать «человеческую сущность» и т. д. Легко заметить, что Яо Вэньюань уже тогда предвосхитил многое из того набора обвинений, которые были предъявлены Мао своим противникам в период «великой культурной революции». По всей видимости, критикуемые литераторы в этом вопросе и в самом деле продолжали линию Ху Фэна и пытались бороться с диктуемыми маоцзэдуновской литературной «теорией» идеализацией действительности, проповедью бессмысленного аскетизма, самоотречения и жестокости.

Яо Вэньюань утверждает, что «ревизионисты» выступают против связи литературы и искусства с народом. Обвинение это, как и все другие, бездоказательно, однако, по-видимому, речь идёт о сопротивлении маоцзэдуновскому пониманию «служения рабочим, крестьянам и солдатам». Ещё одним «преступлением» этих «проповедников буржуазной идеологии» Яо Вэньюань объявляет их нежелание изучать «марксизм-ленинизм» (читай — «идеи Мао Цзэдуна»), их отказ от «глубокого проникновения в жизнь рабочих, крестьян и солдат» (читай — маоцзэдуновского понимания «слияния с рабочими, крестьянами н солдатами»), их несогласие на «коренное перевоспитание» (т. е., по-видимому, протест против проработочных кампаний).

Наконец, Яо Вэньюань упрекает своих «противников» в том, что они якобы при оценке художественного произведения не считаются с политическим критерием,— на первое место ставят художественный критерий. Можно предположить, что под этим имеется в виду протест художников против игнорирования специфики искусства, против сведения всей литературной критики только к политической оценке.

Возмущается автор книги также и тем, что такие писатели якобы «рабски копируют иностранное», отвергают национальную форму и стиль. Он пишет, что «один из них» никогда не читал рассказов китайских писателей, ибо для него «их художественный уровень слишком низок», зато, «едва заслышав имя Чехова, он сразу же подтягивается, „проявляет глубочайшее уважение“»[725]. Первую часть обвинения вряд ли можно принять всерьез, а что касается упоминания имени Чехова, то здесь мы уже видим прямую связь наскоков Яо Вэньюаня с будущими наскоками хунвэйбинов на зарубежную, и в том числе русскую, культуру.

Наиболее распространёнными были обвинения в «протаскивании» идей надклассовости, аполитичности литературно-художественного творчества, в преувеличенном представлении о роли художника в обществе, для подтверждения «вины» «правых» привлекались частные письма, какие-то подслушанные устные высказывания и т. д. Многим теперь вспомнили критические замечания и теоретические положения в профессиональной области, высказанные в период «расцвета всех цветов». Так, молодой литератор Лю Биньянь, выступая в ходе курса против схематизма, безжизненности героев многих литературно-художественных произведений последних лет, спрашивал:

Теперь ему это, конечно, припомнили.

Трудно точно определить число людей, названных «правыми элементами». Во всяком случае, в октябре 1957 г. на 3‑м пленуме ЦК КПК восьмого созыва Мао Цзэдун говорил:

Однако ещё труднее определить моральный урон, который был нанесён многочисленным, пусть даже не подвергшимся прямым нападкам, но подавленным и напуганным интеллигентам, которые не сумели извлечь урок из этой проводившейся маоистскими методами кампании, не поняли происходящего.

«Большой скачок» в области культуры

Расправившись под предлогом борьбы с буржуазными правыми элементами со своими многочисленными потенциальными противниками, группа Мао перешла к осуществлению очередной авантюристической идеи: исходя из положения о том, что в стране уже успешно строится социализм, Мао Цзэдун выдвинул лозунг непосредственного, ускоренного перехода к коммунизму. При этом полностью игнорировалось отсутствие в Китае материальных, социальных и культурных предпосылок для такого перехода. Сложнейшую проблему перехода к коммунистическому обществу маоцзэдунисты собирались решить путем осуществления «выдвинутого председателем Мао Цзэдуном» в 1958 г. курса «трёх красных знамен» («генеральная линия», «большой скачок» и «народные коммуны»). Народные коммуны, по расчётам партноменклатуры, должны были стать той новой формой производственных и общественных отношений, которая определила бы возможность совершения «большого скачка». Одним из рычагов «большого скачка» должен был стать лозунг «больше, быстрее, лучше, экономнее».

Известно, сколько несчастий принес стране весь этот «эксперимент». В Гуанси-Чжуанском автономном районе только в 1960 г. от голода погибло 300 тыс. человек, а к июню 1961 г. до последней степени истощения дошло более миллиона людей. Последствия авантюристической политики «большого скачка» и «народных коммун» были поистине трагичными для китайского народа[727]. Что же касается «большого скачка» в области науки и культуры, то перенесение лозунга «больше, быстрее, лучше, экономнее» в эту сферу вело к созданию скороспелых, недоброкачественных произведений и научных работ, вдобавок ещё пропитанных духом обожествления Мао. Наряду с кампанией по борьбе с «правыми», диктующей враждебное отношение к интеллигенции, «большой скачок» приводил к непомерному преувеличению роли непрофессионалов в художественном и научном творчестве. Этому способствовал и лозунг «политика — командная сила», сводившийся к попытке подчинить литературу и искусство исключительно задачам злободневной политической пропаганды. Писателям и работникам искусства предъявлялись требования немедленно отражать все политические события внутри страны со скоростью газетных и журнальных публикаций. Эта кампания усугубляла наметившуюся ранее тенденцию к низведению литературы и искусства до уровня голого иллюстрирования политических лозунгов и установок. Политический критерий стал вытеснять все критерии другого порядка при оценке профессиональных возможностей специалистов.

Если учитывать, что со времени образования народного Китая прошло тогда меньше десятилетия и большую часть специалистов во всех областях культуры и науки составляли люди старой формации, можно легко представить себе, что подобный подход вёл практически к отстранению многих из них от творческой и научной деятельности как носителей буржуазной идеологии, как «белых» специалистов. В сфере профессиональной деятельности старых специалистов заменяла неквалифицированная молодежь; например, авторами ряда учебников стали студенты младших курсов как «люди с более прогрессивной идеологией»[728]. Позже, на 3‑м съезде работников литературы и искусства, это рассматривалось как явление необычайно прогрессивное. Чжоу Ян, например, говорил:

Такая оценка ни в какой степени не учитывала, конечно, качество. Даже если речь шла о «совместном» написании работ преподавателями и студентами, первые в тот период имели весьма относительное право голоса. Марксистская «глубина» этих работ тоже весьма сомнительна.

К несомненным курьёзам периода «большого скачка» (если бы количество этих курьёзов не делало их бедой китайской культуры!) следовало бы отнести такую характерную для того времени заметку:

В газетах постоянно появлялись победные реляции о том, какое количество «художественных» произведений тот или иной коллектив авторов создал за… один день или за одну ночь. При этом подсчёт шёл на десятки и сотни единиц.

Спустя год после провозглашения «большого скачка» стало ясно, что и это детище маоцзэдуновской мысли провалилось. Страна отмечала 10‑ю годовщину существования нового Китая. В печати появилось множество материалов, свидетельствующих о достижениях в области культуры. Однако теперь все эти достижения не связывались с руководством литературой и искусством со стороны КПК, с общими успехами в строительстве нового общества: они приписывались только благотворному влиянию политики «большого скачка» (на время ради этого был даже оставлен в покое курс «ста цветов»).

Между тем к этому времени в стране, действительно, появилось немало талантливых произведений.

Огромными тиражами (по 500—600 тыс. и более экземпляров) выход романы и повести многих писателей, самых разных по мастерству и опыту стремившихся правдиво рассказать о жизни своего народа. Стоит вспомнить «Песнь молодости» Ян Мо, «Цветы латука» Фэн Дэина, «Перемены в горной деревне» Чжоу Либо и «Пещера Линцюаньдун» Чжао Шули, «Закалка рождает сталь» Ай У, «Утро Шанхая» Чжоу Эрфу, «По ветру, рассекая волны» Цао Мин, а также «Заметки о посещении Советского Союза» Чжоу Цзефу, «Цайдамские заметки» Ли Жобина, рассказы Ша Тина, сборники стихов Тянь Цзяня, Ли Цзи, Го Можо и многие другие новые книги.

К этому времени были созданы такие выдающиеся произведения китайского изобразительного искусства, как картина «Ущелье Саньмэнся на реке Янцзы» президента Академии художеств Китая У Цзожэня, полотно в стиле китайской национальной живописи гохуа «Лотосы» известного художника Пань Тяньшоу, гравюра «Портрет тибетской девочки» Ли Хуаньминя, иллюстрации к рассказу Чжао Шули «Женитьба маленького Эр-хэя» Ло Гунмо и многие другие. В 1959 г. были изданы альбомы «Гравюра за 10 лет. Избранные произведения», «Шанхайский лубок за 10 лет. Избранные произведения», «Китайское прикладное искусство» и т. д. К десятилетию КНР были выпущены на экраны замечательные кинофильмы «Великий поход» в постановке старого опытного режиссера Шэнь У, «Лавка Линя» в постановке режиссера Чжан Шуйхуа (этот талантливый фильм, созданный по сценарию Ся Яня и впоследствии навлекший на себя такой гнев маоцзэдунистов, летом того же, 1959 г. демонстрировался в Москве на фестивале) и многие другие.

Десятилетию образования КНР был посвящён фестиваль китайских кинофильмов, на котором было показано 17 художественных цветных лент, много документальных, научно-популярных и мультипликационных фильмов. Во время фестиваля демонстрировалось также несколько десятков зарубежных кинофильмов (в том числе советские фильмы «Гроза над полями», «Над Тиссой», «Разгром»). Шанхайские киностудии, как наиболее мощные и развитые, направили 270 сценаристов, операторов, звукооператоров, артистов и работников других профилей в Пекин, в провинции Цзянси, Цзянсу, Шаньдун, Чжэцзян, Фуцзянь, Хунань, Хубэй и Аньхой для помощи местным киноработникам.

Был организован и фестиваль театрального искусства. Спектакли шли ежедневно в 18 театрах Пекина. В программу входили китайские и иностранные оперы («Лю Хулань», «Песнь степей», «Женитьба маленького Эр-хэя» и советская «Молодая гвардия»), симфонические произведения («Первая симфония» молодого композитора Ло Чжунжуна, «Песня горного леса» Ма Сыцуна и др., а также «Девятая симфония» Бетховена, концерты для фортепьяно Чайковского, «Одиннадцатая симфония» Шостаковича и др.), танцы, эстрадные и цирковые выступления, а также концерты ансамблей народностей яо, мяо, тай, чжуанцев и др.[731]

Большинство произведений литературы и искусства, естественно, явилось результатом долгого труда художников и никак не могло быть порождением «большого скачка». Ускорение издания литературно-художественных произведений, усиленный показ и популяризация многого из того, что было создано раньше, тоже в значительной степени связано с подготовкой к празднованию юбилея республики, а не со «скачком». Однако нельзя отрицать и того факта, что общая обстановка в стране в это время способствовала активизации деятельности в некоторых сферах культуры.

Стимулировалось распространение чтения. По данным шанхайского отделения государственной книготорговой организации «Синьхуа шудянь», продажа книг в 1958 г. увеличилась на 70 % против 1957 г. В среднем жители Шанхая приобрели в 1958 г. по девять новых книг каждый.

Стимулирование навыков и привычки к чтению среди недавно ещё безграмотных людей имело положительное значение (при всех скидках на раздутость отчётных цифр и качество читаемого).

Развивалась сеть «домов культуры», и, хотя на их деятельности отрицательно сказывалось стремление дать количественные показатели, их существование всё равно приносило определённую пользу.

Наконец, проводилось активное приобщение масс к литературно-художественному творчеству. Как писал маститый драматург Цао Юй в своей статье «Гимн новой весне», весьма характерной для того времени, «литературное творчество охватило… широкие массы… в любой деревне, если бы вы могли там побывать, то увидели бы стены, сплошь заполненные если не стихами, то картинами»[733]. Член правления Союза китайских музыкантов композитор Ма Кэ, восторгаясь этим новым явлением, заявлял, что массовое движение за создание новых стихов и песен, присущее народу в годы национально-освободительной войны, возникает «всякий раз, когда в ожесточённой борьбе наступает революционный подъём». Это происходит в Китае и теперь, однако все предыдущие движения такого рода «и по размаху и по глубине» неизменно «уступали нынешнему»[734]. Преувеличение здесь, конечно, очевидно. В годы народно-освободительной и национально-освободительной войн, о которых говорит Ма Кэ, расцвет народного творчества в Китае действительно наблюдался: пафос борьбы за освобождение родины, ненависть к врагу будили тогда творческие силы народа, выливались в стихах, песнях, музыке. Многие из народных произведений, унаследовавших национальные песенные традиции, по глубине и силе эмоционального воздействия не уступали лучшим образцам сочинений профессиональных. Среди плодов литературно-художественной деятельности самодеятельных авторов теперь, в конце 50‑х годов, тоже было немало ярких и искренних вещей.

Однако сознательно раздувавшийся культ Мао Цзэдуна приводил к тому, что любые произведения этого периода объявлялись превосходящими всё созданное ранее, не было и речи о необходимости повышения их художественного уровня, они буквально все объявлялись «почти шедеврами»; с другой стороны, само творчество зачастую уже не выражало душевный подъём людей, оно было строго регламентировано и стимулировалось искусственно. Показательно такое, например, газетное сообщение:

Когда-то в древности тоже практиковалась перевозка книг на телегах с определением их достоинств мерами веса. Однако воскрешение этого обычая теперь вряд ли является доказательством ценности такого груза. Какое отношение к искусству может иметь такое, например, «творчество»: в одном из уездов провинции Хэнань при составлении плана развития массового песенно-поэтического творчества возможное число новых народных песен определялось сначала в сотни тысяч, потом — в миллион, а затем — в десять миллионов. Казалось, что это предел, однако созданное народными массами астрономическое число стихов и песен превзошло «самые смелые предположения»[737].

Следует, однако, отметить, что всё это было нужно партийным пропагандистам не просто для громогласных отчётов о расцвете культуры, но и в качестве безотказного орудия пропаганды быстро сменяющихся лозунгов.

При оценке происходившего нельзя забывать о таком факторе, как общественная активность широчайших слоёв народа: люди верили КПК, их вдохновляли перспективы развития родины, а сторонники Мао в своих экспериментах усиленно спекулировали на революционных настроениях, на энтузиазме народных масс. Очевидцы событий, происходивших в начале «большого скачка» в 1958 г., описывали массовый энтузиазм, душевный подъём людей, поверивших в провозглашенные руководством лозунги. Нельзя забывать и о том, что усилия подлинных коммунистов нередко приводили к получению каких-то положительных результатов даже в условиях политики «трёх красных знамен». Однако всё то положительное, что рождалось волей и энтузиазмом народа, растворялось в потоке установок «скачка», и китайская культура ничего не могла от этого выиграть. «Сногсшибательные» темпы, которые требовались в годы «скачка» от создателей литературно-художественных произведений и научных трудов; появление миллионов «художественных» произведений, созданных непрофессионалами по разнарядкам, спускавшимся «сверху» в села и на фабрики; возникновение огромного количества всевозможных научных учреждений и учебных заведений, не обеспеченных ни кадрами, ни помещением, ни оборудованием[738],— все эти и другие подобные «пароксизмы» никак нельзя расценивать как показатель подлинного расцвета культуры.

Тем более всё это не могло изменить общей тяжёлой ситуации, сложившейся в связи с маоистскими экспериментами.

«Большой скачок» и «народные коммуны» катастрофически отразились на промышленном производстве и сельском хозяйстве Китая. В 1960 г. резко сократился сбор зерна. В 1960—1961 гг. почти по всей стране начался голод, унесший жизни до 40 млн человек. Значительно уменьшился национальный доход. Коммунистическая партия Китая была принуждена изыскивать средства для ликвидации тяжёлых последствий этого курса. Это, конечно, не означало какого-то коренного перелома во внутригосударственной политике: личная власть и авторитет Мао Цзэдуна продолжали оставаться достаточно большими, выдвинутые им лозунги не снимались с повестки дня. Официальная пропаганда твердила о победах «трёх красных знамен». Лу Динъи, бывший тогда заместителем Премьера Государственного совета, выступая на 2‑й сессии Всекитайского собрания народных представителей второго созыва весной 1960 г., заявил, что «генеральная линия, большой скачок и народные коммуны победили». Это, утверждал он, «удар по империалистам, контрреволюционерам и современным ревизионистам»[739].

После этой пирровой победы в 1959 г. Мао Цзэдун был вынужден временно отступить. Он даже передал Лю Шаоци полномочия председателя республики. Как отмечали советские историки, это был тактический ход. Однако ещё не было в истории случая, чтобы к подобной тактике прибегали без крайней необходимости.

Мао Цзэдун в это время в обычном своем стиле сначала попытался обвинить в происшедшем низовые партийные органы, а затем, когда ему это не удалось, сделал «широкий жест», взяв на себя «особую вину» за ошибки 1958 г.

Однако открыто ошибки «большого скачка» признаны не были.

Прямые угрозы и манёвры Мао Цзэдуна отразились на решениях состоявшегося в августе 1959 г. 8‑го пленума ЦК КПК, где решался вопрос о «скачке» и его последствиях. Имя Мао Цзэдуна по-прежнему было окружено ореолом непогрешимости, его слова, как и раньше, оставались эталоном истинности (а те, что были откровенно ошибочными, просто не вспоминались на новом этапе). Виновными оказались все, начиная с ближайшего окружения Мао Цзэдуна, о чём в полный голос было сказано в период «культурной революции», и кончая… стихийными бедствиями, империалистами и «современными ревизионистами». Мао Цзэдун, сохранив в своих руках власть в стране, всего несколько лет спустя оказался в состоянии снова начать наступление — на этот раз уже прямо против Коммунистической партии Китая. Отход и даже раскаяние маоцзэдунистов были явлениями относительными и временными.

Снова курс «ста цветов»

В 1959 г. в материалах, посвящённых литературе и искусству, всё чаще стали вспоминать о лозунге «ста цветов».

Журнал «Сицзюй бао», например, печатал статьи под рубрикой «Под знаменем „пусть расцветают сто цветов“ на основе старого создадим новое»[742]. В газете «Гунжэнь жибао» появилось победное сообщение о «Фестивале работников литературы и искусства НОАК». Отмечалось и разнообразие театральных форм, представленных на смотре, и богатство репертуара, и широта современной тематики, и появление нового жанра — балета (на фестивале было дано свыше 18 хореографических представлений), и упрочение на сцене жанра разговорной драмы, получившего в Китае развитие с начала 50‑х годов. Газета сообщала, что почти все 400 с лишним номеров, показанных на фестивале (за исключением небольшого числа песен), были созданы за последние два-три года. Всё это рассматривалось как результат курса «ста цветов»[743].

В это же время шла дискуссия о путях развития новой поэзии, и в печатавшихся материалах мелькал всё тот же лозунг.

Газета «Гуанмин жибао», сообщая о бурном развитии театрального искусства в стране, все успехи относила за счет огромной эффективности курса «пусть расцветают сто цветов, на основе старого создадим новое»[744].

В январе 1960 г. журнал «Вэньи бао» опубликовал передовую, которая проводила всё те же взгляды:

Любопытно, что в этой статье чуть ли не впервые было употреблено (столь извращенное теперь маоцзэдунистами) выражение «пролетарская культурная революция».

Лозунгом и целью этого движения журнал считает стирание граней между трудящимися массами и интеллигенцией, приобщение первых к творческой деятельности и последней — к физическому труду. Известно, что развязанная Мао Цзэдуном спустя несколько лет «великая пролетарская культурная революция» ничего общего не имела с приобщением народных масс к творческой деятельности, с повышением их интеллектуального уровня, и физический труд для интеллигенции приобрёл лишь форму тяжкого и унизительного наказания.

Итак, лозунг «ста цветов» в этот период упоминался как нечто само собой разумеющееся, никто не признавал никаких изменений в его трактовке, ему приписывались все — подлинные и мнимые — успехи литературы, искусства, наук. По официальной версии, расширительное, «либеральное» толкование курсу могли давать только враги Китая, а в самой стране все и всегда понимали его совершенно правильно.

В статье Лю Шаоци «Победа марксизма-ленинизма в Китае», опубликованной в октябре 1959 г., говорится:

Лю Шаоци настойчиво подчёркивал, что именно так и надо было понимать курс всегда, что с самого начала ни о какой «свободе пропаганды идеализма» не было речи. Что ж, может быть, Лю Шаоци именно так представлял себе курс «ста цветов» ещё в 1956 г., однако даже из приведённых в предыдущей главе фактов нетрудно сделать вывод о действительном положении дел в то время: призывы организаторов курса к «свободе пропаганды идеализма» были далеко не двусмысленными.

В том же русле, что и Лю Шаоци, трактовал курс и 3‑й съезд работников литературы и искусства (1960), где разговор о нём занял весьма значительное место. По сути дела, на съезде подводились итоги претворения курса в жизнь за истекшие четыре года.

В приветственной речи к участникам съезда Лу Динъи оценил курс «ста цветов» как политику, «не только целиком и полностью верную в теоретическом отношении, но и оправдавшую себя на практике»[747]. При этом Лу Динъи осудил тех, кто считает, будто курс «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ» даёт представителям буржуазии свободу широко пропагандировать свою точку зрения, что он даёт «буржуазной идеологии возможность распускаться пышным цветом, означая сосуществование с буржуазной идеологией».

В этой речи Лу Динъи утверждал:

Такая политика необходима потому, продолжал Лу Динъи, что наличие в социалистическом обществе групп людей с буржуазной идеологией — это объективная реальность, с ней можно справиться только в результате длительной борьбы; когда внутри народа проводится курс «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто учёных», поднимает голову и буржуазная идеология.

Лу Динъи призвал работников литературы и искусства и в будущем настойчиво проводить в жизнь этот курс, ибо он является «непоколебимой классовой политикой партии».

Чжоу Ян на том же съезде напоминал, сколь важно было выдвижение курса для судеб литературы и искусства. По его мнению, именно осуществлению курса обязана китайская культура многочисленными достижениями. Чжоу Ян обращал внимание аудитории на огромную роль курса «ста цветов» в развитии литературы и искусства национальных меньшинств и в расцвете духовных творческих сил широких масс вообще. Он утверждал, что благодаря множеству дискуссий, развернувшихся после объявления курса, «марксистские взгляды заняли прочное положение в литературной и художественной теории и критике»[750].

Как и другие китайские идеологи, Чжоу Ян пытался доказать неизменность содержания курса за все эти годы:

Сделав этот выпад против «империалистов и их лакеев» и объявив эксперименты Мао Цзэдуна «марксистской политикой пролетариата», Чжоу Ян продолжал:

Таким образом, Чжоу Ян вслед за Мао Цзэдуном продолжает настаивать на «свободных дискуссиях», «свободном соревновании» с «антисоциалистической литературой и искусством», в то же время выдвигая полностью противоречащий этому тезис о возможности «цветения» только «социалистических цветов». А дальше у него всё сводится, по сути дела, к пониманию «цветения» как разнообразия форм. Он заявляет о недопустимости того, «чтобы в социалистическом саду расцветали цветы только одного вида», ибо «как монотонную жизнь, так и монотонное искусство люди не любят», справедливо подчёркивает, что «только многообразное искусство может удовлетворить непрерывно растущие многосторонние духовные потребности масс»[752]. И везде речь теперь идёт только о «темах и формах изображения», о жанрах и стилях в идейных рамках «шести критериев»:

Заканчивая разговор о лозунге «ста цветов», Чжоу Ян утверждает, что претворение в жизнь этого курса — «самый правильный путь развития социалистической литературы и искусства в нашей стране»[754].

Почти то же самое говорилось по поводу курса и в выступлениях других участников съезда (Мао Дуня — тогдашнего министра культуры, Цянь Цзюньжуя — заместителя министра культуры и др.). В резолюции съезда отмечались большие успехи в культурном строительстве в КНР, а курс «ста цветов» был назван самым правильным, самым широким путем развития литературы и искусства. В целом задача, стоящая перед работниками литературы и искусства, определяется в резолюции как «необходимость проводить в жизнь политику „пусть расцветают сто цветов, на основе старого создавать новое“ при условии обеспечения направления служения рабочим, крестьянам и солдатам, служения делу социализма»[755].

Журнал «Вэньи бао» посвятил съезду передовую статью, в которой утверждалось, что служение литературы и искусства массам и курс «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ» — это «серьёзное развитие в условиях Китая ленинского учения о партийности литературы», это «творческое применение в области культуры марксистско-ленинского боевого материализма и революционного диалектического метода»[756].

В 1961 г. снова, как и в самом начале, при провозглашении этого лозунга, чуть ли не в каждом номере центральных газет стали появляться статьи и заметки по вопросам, связанным с курсом:

В январе 1961 г. в Пекине состоялась 3‑я расширенная сессия совета Отделения философии и общественных наук АН Китая, в которой приняли участие свыше 100 крупнейших учёных страны. В сообщениях печати об этой сессии подчёркивалось, что участники её основное внимание уделили вопросу «о дальнейшем последовательном осуществлении курса „пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ“»[758].

Сигналом к активизации новой волны пропаганды курса послужила передовая статья журнала «Хунци» от 1 марта 1961 г., в тот же день опубликованная и большинством центральных газет. Статья называлась «Твёрдо следовать в научных исследованиях курсу „пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто учёных“»[759]. Западная пресса даже заговорила о «возрождении» курса «ста цветов»:

С нашей точки зрения, правомернее говорить не о возрождении курса, а об активизации пропаганды курса в его новом виде: ведь он никогда формально не снимался с повестки дня, и упоминания о нём можно найти в материалах китайской печати практически беспрерывно после 1956 г. Однако активизация была действительно связана с «ослаблением пружин» маоцзэдуновского руководства: противники методов Мао пытались использовать этот привычный уже лозунг для развития и расширения рамок творческой деятельности.

В науке, как и в литературе, в этот период курс «ста цветов» уже трактовался только в рамках «шести критериев» — «цветение» в сфере идеологии и в области политической борьбы исключалось. Показательно в этом смысле заявление теоретика литературы и поэта, директора Института литературы АОН Китая Хэ Цифана, который в статье «Идеи Мао Цзэдуна в области литературы и искусства — компас революционной литературы и искусства Китая» писал:

Передовая статья журнала «Хунци», призывая к решительному и неуклонному проведению курса, ссылается на то его толкование, которое было дано в статье Мао Цзэдуна «К вопросу о правильном разрешении противоречий внутри народа», и снова утверждает, что «речь идёт об активном курсе, направленном на развитие науки в социалистическом обществе, ведущем к непрерывному укреплению и усилению руководящих позиций марксистско-ленинской теории в научных кругах, в полной мере выражающем боевой дух марксизма-ленинизма»[762] . Некоторые философы пытались доказать, что «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ» — всеобщий «объективный закон процветания искусства и развития науки…», и снова, как в 1956—1957 гг., проводили параллели с античной культурой, заявляя, что и эпоха Чуньцю в Китае, и золотой век греческой и римской цивилизаций служат наилучшим тому доказательством. Теперь в Китае, утверждали они, действует тот же закон, однако этап развития общества требует строгого соблюдения «шести критериев», которые выдвинуты на основе «объективного закона служения культуры политике» и ограничивают лишь антинародную, антисоциалистическую литературу и искусство[763].

Попытка философски осмыслить курс была сделана и в статье Шэнь Цзи «Процесс развития истины». Автор утверждает, что «противоречия и борьба неодинаковых мнений являются объективным законом развития истины», что партия, «выдвинув курс „пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ“, мобилизовала массы на то, чтобы сознательно, исходя из закона развития истины, развивать социалистическую культуру». Далее Шэнь Цзи пишет, что, будучи объективным законом развития явлений, курс «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ» не является чем-то преходящим, ибо «движение противоречий в сфере мысли (во мнениях, взглядах, теориях) неистощимо; одно противоречие разрешено — появляется другое и требуется новая борьба для его разрешения…»[764].

Собственно говоря, все эти годы вплоть до начала «великой культурной революции» разговор о курсе неизменно сводился к формуле «пусть расцветают сто цветов» в области формы, тематики, стилистики. Вторая часть лозунга «пусть соперничают сто школ», предполагающая тесную связь курса с проблемами идеологии и политики,— упоминалась в самом общем виде.

Сохранение курса «сто цветов» — пусть даже в таком ограниченном виде,-по всей видимости, было необходимо маоцзэдунистам для поддержания престижа и утверждения тезиса о непогрешимости, целесообразности и мудрости любого начинания Мао Цзэдуна. Что же касается усиленной пропаганды курса в 1961 г., то, на наш взгляд, она была проявлением в сфере культуры того движения за «урегулирование», которое в это время было предпринято в масштабах всей страны во всех областях жизни народа.

«Урегулирование»

Начало «урегулированию» было положено 9‑м пленумом ЦК КПК, состоявшимся в январе 1961 г. По-прежнему превознося курс «трёх красных знамен», пленум наряду с этим наметил ряд мер, направленных на «урегулирование, укрепление» всех отраслей экономики, и в первую очередь сельского хозяйства[765]. Мао Цзэдун на этом пленуме говорил об «урегулировании» как о некоем естественном звене между двумя высокими циклами, когда происходит закрепление «достижений» предыдущего цикла бурного развития[766].

В эти годы некоторые китайские идеологи попытались исправить ошибки, наделанные маоцзэдуновским руководством в период расправы с «правыми» и во время «большого скачка», внести коррективы в теоретические установки Мао и сторонников культа его личности в области литературы и искусства, в сфере взаимоотношений с интеллигенцией.

Одной из таких попыток был документ, который стал известен значительно позже. Он назывался «Мнение по вопросам работы в области литературы и искусства» или «Десять тезисов по литературе и искусству». Этот документ впервые появился в хунвэйбиновской печати, а затем в октябре 1969 г. был перепечатан гонконгским журналом «Цзуго». Его подробный анализ дан В. Ф. Волжаниным в журнале «Проблемы Дальнего Востока»[767], поэтому мы лишь коротко остановимся на его содержании.

Документ был подготовлен летом 1961 г. Чжоу Яном, Линь Моханем и другими работниками Отдела пропаганды ЦК КПК. 1 августа 1961 г. текст «Тезисов» в качестве проекта был разослан литературно-художественным организациям. В апреле 1962 г. проект был официально утвержден партийно-государственным руководством. Фактически же на протяжении года до 10‑го пленума ЦК КПК документ оказывал влияние на литературно-художественную политику в Китае.

Тезисы, выдвинутые Чжоу Яном и другими идеологами, по сути дела, отбрасывали предлагавшееся Мао Цзэдуном ещё в Яньани узкое толкование принципа служения литературы и искусства политике, определяли это служение как принцип, направленный к воспитанию «высококультурного и высокосознательного строителя социализма», утверждению «духа патриотизма и интернационализма» и т. д.[768]

Тезисы отстаивали многообразие тематики и форм в искусстве, требовали гибкости в подходе к национальному и зарубежному наследию в области культуры, рационального планирования бюджета времени работников литературы н искусства. Авторы документа призывали придать литературно-художественной критике подлинно научный, боевой, марксистско-ленинский характер, правильно сочетать понятия «красный» и «специалист» и т. д.

Уже в 1964 г. под натиском группы Мао Цзэдуна положения тезисов стали критиковаться как сугубо ошибочные, а Чжоу Ян и Линь Мохань вынуждены были «перейти к обороне», даже признать, что в «тезисах» действительно содержались ошибки, которые, однако, уже «исправлены» в практической работе[769].

Определённый интерес представляют состоявшиеся в то же время выступления Тао Чжу. На совещании преподавателей н технической интеллигенции провинции Гуандун и г. Гуанчжоу 20 сентября 1961 г. Тао Чжу говорил:

Обращает на себя внимание этот последний тезис. Мы склонны считать, что здесь Тао Чжу делал попытку уберечь учёных-естественников от участи гуманитарной интеллигенции, от дискриминации, которой подвергались «буржуазные авторитеты» (т. е. просто профессионалы-специалисты).

Подтверждение этому находим и в другом выступлении Тао Чжу — речи на Всекитайском совещании по вопросам оперно-драматического искусства 5 марта 1962 г. Там он рассуждал следующим образом:

Нетрудно заметать, что такие выступления по своей идейной сущности противостояли авантюристической линии Мао Цзэдуна.

В июле-августе 1961 г. на сценах китайских театров появились такие спектакли, как «Отставка Хай Жуя», «Ли Хуэйнян» и «Се Яохуань», ставшие объектом яростных нападок хунвэйбинов в период «культурной революции», квалифицировавших эти произведения, как попытку завуалированной критики Мао Цзэдуна. Циклы публицистических статей Дэн То, Ляо Моша и У Ханя, начавшие печататься в марте («Вечерние беседы у горы Яньшань») и октябре 1961 г. («Заметки из села Трёх»), содержали скрытое, но едкое осуждение маоцзэдуновской идеологии и политики (подробно об этом в последующих главах).

Выступлением против курса Мао было и проведённое в марте 1962 г. в Гуанчжоу совещание творческих работников оперных и драматических театров, на котором выступил с докладом член Политбюро ЦК КПК заместитель премьера Постоянного комитета Госсовета маршал Чэнь И[771]. Он попытался подбодрить интеллигентов, как бы извиниться перед ними за все перенесённые ими испытания. Позже ему пришлось каяться перед хунвэйбинами за это выступление. 24 января 1967 г., когда «революционные массы» (на самом деле — охмелевшие от безнаказанности юнцы) «критиковали» этого старого члена партии, Чэнь И был вынужден сказать:

На совещании в Гуанчжоу присутствовало свыше 200 человек, среди них были Ян Ханьшэн, Тянь Хань, Линь Моханъ и другие известнейшие деятели культуры. Чэнь И заявил, что партия относится к ним с высоким уважением, что вообще интеллигенция наряду с рабочими и крестьянами является составной частью трудового народа страны. Чэнь И, по его словам, «действовал в духе расширенного рабочего совещания ЦК от 1 января 1961 г.» (хунвэйбины впоследствии говорили, что это был «дух речи Лю Шаоци», противоречащий духу Мао Цзэдуна). В том знаменательном докладе Чэнь И сказал:

Докладчик говорил о ненормальных отношениях, сложившихся между партийными работниками и интеллигентами, о том, что нельзя на всю интеллигенцию «навешивать ярлык „буржуазной“, необходимо понять, что она является народной интеллигенцией». Чэнь И выступил против практиковавшихся в стране идеологических кампаний, поскольку «они унижают человеческое достоинство».

Впоследствии хунвэйбины с глумлением сообщали, что после речи Чэнь И в записных книжках участников совещания появились такие, например, записи:

И в самом деле, выступления и совещания такого рода, действительно, были проявлением заботы коммунистов о положении в стране и диктовались стремлением его исправить.

«Красный» или «специалист»?

Выше упоминалось, что «Десять тезисов по литературе и искусству» предполагали правильный подход к вопросу о сочетании понятий «красный» и «специалист». Этот вопрос — один из тех оселков, на которых проверялась приверженность того или иного человека «идеям Мао Цзэдуна».

В октябре 1957 г., выступая на заседании 3‑го пленума ЦК КПК восьмого созыва, Мао Цзэдун говорил:

Казалось бы, Мао Цзэдун здесь главным образом ратует за то, чтобы кадровые работники, члены партии глубже овладевали профессиональными знаниями, что дало бы им возможность увереннее и продуктивнее руководить беспартийными специалистами. Однако кампания за «социалистическое перевоспитание», развёрнутая Мао Цзэдуном и его окружением вслед за разгромом правых, гонения на подлинных коммунистов в рядах КПК, последовавшая вскоре расправа с Пэн Дэхуаем и другими «правыми уклонистами» (читай: теми, кто отстаивал современные методы строительства экономики, выступал за использование в государственном строительстве сил профессионалов, специалистов своего дела) — всё это говорило о том, что Мао Цзэдуна беспокоила отнюдь не проблема деловой квалификации партийных работников. Скорее, наоборот, он пытался свести к минимуму роль профессионалов, вульгаризаторски противопоставлял их неквалифицированным людям. «Кое-кто выступает за то, чтобы, прежде всего, быть „квалифицированными“ и лишь во вторую очередь „красными“. Это чуждая нам буржуазная точка зрения»,— заявлял Мао Цзэдун. Эта его «концепция» проводилась в жизнь в ходе «большого скачка», когда слова «специалист», «авторитет в науке» стали бранными словами в китайской печати, а горячее увлечение своей профессией объявлялось непростительным преступлением. На первое место выдвигалась необходимость быть «красным», что означало политическую активность и приверженность «идеям председателя».

Как обычно, среди высказываний Мао Цзэдуна, относящихся к тому же самому периоду, можно встретить и не столь категоричные, и даже прямо противоположные утверждения. Так, в январе 1958 г. на совещании в г. Наньнине Мао Цзэдун говорил:

В том же месяце на заседании Верховного государственного совещания он рассуждал следующим образом:

Такая позиция, казалось бы, восстанавливала справедливость, но на практике она служила всё тем же целям: с помощью такой казуистики, с одной стороны, легко было объявить «пустоголовым политиканом» любого неугодного маоцзэдуновцам партийного или административного работника и, с другой стороны, удобно было дискредитировать, лишить политического (и, следовательно, и профессионального) доверия любого интеллигента.

Вообще же, лозунг «и красный, и специалист» в годы «скачка» был подменен требованием «быть „красным“ больше, чем „специалистом“»[774]. Старым специалистам (которые составляли большинство среди деятелей культуры, ученых и инженерно-технических работников) такое положение очень мешало работать, лишало их доверия окружающих, заставляло тратить бесчисленные часы на зубрёжку «трудов» Мао Цзэдуна и при этом ещё постоянно ощущать собственную неполноценность, что, естественно, сказывалось на их творческой активности. Зачастую старых специалистов просто заменяли несведущими людьми. Можно себе представить, какой урон наносился подобным подходом производству, науке, культуре, образованию!

Вполне естественно, что в период «урегулирования» принцип правильного соотношения понятий «красный» и «специалист» и соответственно отношение партии к интеллигентам привлекли к себе особенное внимание идеологических работников.

Если до 1959 г., отмечают американские китаеведы в книге «Современный Китай», понятия «красный» и «специалист» были неразделимы, то «существовал поворот в официальном мнении по этому вопросу в течение короткого периода господства реализма — с 1959 по 1961 г.»[775]. Мы, пожалуй, уточнили бы дату — по 1962 г., но с отмеченным фактом — тенденцией к урегулированию этой проблемы — нельзя не согласиться. В «Жэньминь жибао» тогда появилась, например, статья под таким заголовком: «Нельзя недооценивать книжные знания, нельзя недооценивать роль специалистов»[776]. Журнал «Хунци» писал:

Как видим, здравый подход к вопросу в этот период распространялся всё более широко. Как и в других областях общественно-политической и экономической жизни, здесь сказывалось ослабление позиций группы Мао Цзэдуна в рассматриваемый период. Не последнее значение имели и задачи, возникавшие в связи с урегулированием положения дел в народном хозяйстве, с ликвидацией последствий «большого скачка».

Заметную роль в расстановке правильных акцентов по вопросу о соотношении понятий «красный» и «специалист» (и, следовательно, в определении соотношения профессиональной и непрофессиональной творческой деятельности и значения специалистов вообще) сыграл Чэнь И[778] — начальник Отдела культуры Главного политуправления НОАК. За его выступлениями, конечно, стояла политика определённой группы в руководстве КПК и НОАК.

В речи перед выпускниками высших учебных заведений Пекина 10 августа 1961 г.[779] Чэнь И со всей серьёзностью подчеркнул важность подготовки специалистов высокой квалификации в самых различных областях жизни народа, во всех сферах науки и культуры. При этом он настаивал на создании специалистам всех условий для максимально плодотворной деятельности. Своей интенсивной работой на благо общества, говорил Чэнь И, интеллигент неизбежно служит политике, ибо «нет специальности, не связанной с политикой»[780]. Для примера он привел творчество известного далеко за пределами Китая артиста Мэй Ланьфана. Мэй Ланьфан — великий артист, говорил Чэнь И, но так ли высок уровень его политических знаний? Вряд ли очень высок, да это и не суть важно; одно «то, что он под руководством партии своим исполнительским мастерством служит народу, уже и является политическим самовыражением деятеля искусства»[781].

Чэнь И отмечал, что в трактовке взаимосвязи понятий «красный» и «специалист» существует «два уклона»: 1) подмена профессиональной учёбы политической, отрицание важности первой и 2) противопоставление политической деятельности профессиональной, отрицание важности политической учёбы. Оба уклона ошибочны и вредны, говорит он. Однако «в настоящее время мы должны делать упор на профессиональную учёбу. Когда в наших специальных учебных заведениях тратится очень много времени на физический труд, забрасывается специальное обучение,— это ошибка. Если мы не будем с должным уважением относиться к профессиональной учёбе, наука и культура нашей страны будут обречены на вечное отставание»[782].

В первый период после освобождения партия и правительство акцентировали внимание на политической учёбе, продолжал Чэнь И. Это было необходимо и принесло свои плоды, теперь же большинство народа поддерживает коммунистов и социализм. И теперь особое внимание следует уделять профессиональной учёбе, чтобы Китай стал государством с передовой промышленностью, передовым сельским хозяйством, передовой наукой и культурой, а это — «величайшая политическая задача». Далее Чэнь И напомнил:

От высококвалифицированных специалистов требуется прежде всего, «чтобы они могли добиться определённых успехов в своей профессии, внести вклад в дело социалистического строительства, и тогда не будет никакого греха в том, что они будут меньше участвовать в политической жизни. Подлинно „белые“ специалисты лишь те, кто является врагом народа, те элементы, которые используют свою профессию для антипартийной, контрреволюционной деятельности»[783] . Однако теперь таких становится всё меньше, добавил Чэнь И.

Выступления подобного рода, да ещё принадлежащие лицам, занимающим довольно высокие посты в руководстве, несомненно, смягчали обстановку и позволяли надеяться на улучшение положения интеллигенции.

Возвращались к творческому труду реабилитируемые «правые» — немалое число людей. В результате амнистии, связанной с 10‑летней годовщиной КНР, ярлык «правых» был снят с 26 тыс. человек[784].

Если исходить из упоминавшегося выше общего числа правых, «запланированного» Мао Цзэдуном (150—200 тыс.), то получается, что в 1959 г. было реабилитировано около 14 % «правых». Характерно, что деятели типа Ло Лунцзи и Чжан Боцзюня в 1959 г. снова заняли свои посты, а писатели-коммунисты Ай Цин, Дин Лин и др. так и не вернулись в китайскую литературу. Это означало, что далеко не все было по силам сторонникам «урегулирования» и что сторонникам Мао спокойнее было иметь дело с прямыми антикоммунистами, чем с людьми, стремящимися к истине марксизма-ленинизма.

Однако многие творческие работники всё-таки возвращались к нормальному труду. Кроме того, деятели культуры и ученые получили значительно больше времени для профессиональной работы: резко сократилось число обязательных собраний с «критикой и самокритикой». Было разрешено снова ставить многие спектакли и показывать кинофильмы, категорически запрещавшиеся в предыдущие годы.

Оживились и стали менее формальными научные обсуждения. В это время прошли дискуссии по вопросам исторической науки — об оценке роли личности в истории, об истории национальностей Китая и т. д. Архитекторы спорили о проблеме прекрасного в архитектуре, об основных чертах архитектурных стилей эпохи социализма и т. д. В литературоведении оживилась давно начавшаяся дискуссия о сочетании реализма и романтизма в классической литературе. Во второй половине 1961 г. в Пекине было проведено 28 научных совещаний, на которых дискутировались вопросы литературы, киноискусства, театра, национальной эстрады, живописи. Все проблемы, обсуждавшиеся на этих совещаниях, так или иначе связывались с курсом «ста цветов», печать отмечала, что там «царил дух свободного высказывания личных мнений» и цель совещаний состояла в «стимулировании творческой деятельности и борьбы за повышение качества произведений литературы и искусства»[785]. Нередко так было и на самом деле: сторонники «урегулирования» пытались использовать лозунг «ста цветов» для борьбы с маоцзэдуновскими крайностями.

В то же время стало возможным появление в прессе критических заметок типа выступления У Ханя в газете «Гуанмин жибао» 25 февраля 1961 г. У Хань с горечью писал, что «лишь небольшая часть дискуссий приносит пользу», что на большинстве таких научных заседаний люди цитируют на память выдержки из книг, декламируют цитаты. «Ну а где же его собственное мнение?» — спрашивает У Хань о таком участнике дискуссий и отвечает:

Постепенно, однако, участники дискуссий стали осмеливаться, начали иногда ставить и обсуждать наболевшие вопросы. Так, литераторы заговорили о возможности изображения в литературно-художественных произведениях обычного, «среднего» героя, о необходимости развития реализма; философы — об изображении «духа эпохи», о содержании термина «единство противоположностей»; музыканты — о возможностях использования в Китае современной зарубежной лёгкой музыки и т. д.

Конечно, «дух свободных дискуссий» был весьма относительным. Горький опыт предыдущих лет подорвал веру интеллигентов в добрые намерения маоцзэдуновского руководства. Интеллигенцию сковывали недоверие, боязнь совершить ещё какую-то неведомую ошибку и подвергнуться за это новым преследованиям. Не просто логические умозаключения, но и материалы, опубликованные китайской прессой, дают основания для подобных утверждений. Так, журнал «Чанчунь» писал:

Другой журнал сообщал:

Как показал дальнейший ход событий, опасения подобного рода имели под собой вполне реальную почву.

По утверждению одного из участников Всекитайского совещания по вопросам драматургии (созванного в 1961 г. в Шанхае Министерством культуры КНР), некоторые писатели сочли, что вообще «лучше всего писать поменьше» или совсем не писать, а другие, боясь ошибок и критики за эти ошибки, настаивают, чтобы руководство определило им точное идейное содержание «творческого задания», а они придадут ему «художественную обработку». Вряд ли подобные заявления нуждаются в комментариях.

Официальная печать выступала в этот период с довольно мягкими формулировками, хотя и продолжала подчёркивать необходимость перевоспитания интеллигенции. «Противоречия и борьба в области идеологии и мировоззрения в литературно-художественных кругах должны постепенно разрешаться методами взаимной поддержки, взаимных обсуждений, методами критики и самокритики»,— разъясняла передовая «Жэньминь жибао», посвященная 20‑й годовщине выступлений Мао Цзэдуна в Яньани[789]. Журнал «Вэньи бао», настаивая на «линии масс», т. е. на необходимости перевоспитания интеллигентов, заявлял:

Наконец, передовая «Хунци» тоже ратовала за идеологическое перевоспитание интеллигенции, подчеркивая, что это ни в коем случае не может помешать интеллигентам проявлять свои способности в той или иной специальности; при этом журнал продолжал настаивать на том, что существенно и важно соответствующим образом организовать наступление пролетарской идеологии на непролетарскую в рядах интеллигенции — это будет способствовать здоровому развитию и укреплению рядов деятелей культуры и науки, будет повышать их роль в деле социалистического строительства[791]. Следует заметить, что такое наступление, действительно, было бы весьма полезным, если бы это было наступление подлинно пролетарской, а не маоистской идеологии.

Печальный опыт прошлых лет и продолжавшиеся призывы к «перевоспитанию» отрицательно отражались на деятельности интеллигенции, особенно в сфере литературно-художественного творчества. В связи с этим проявлялись две основные тенденции.

В произведениях на современную тему появился ярко выраженный уклон к идеализации, лакировке действительности: сказывались, как опасения творческих работников снова быть обвинёнными в прегрешениях против существующего строя, так и неизменно дававшие себя знать установки маоцзэдунистов. Этот уклон приводил художников к отказу от изображения реальных противоречий и сложностей жизни. Так, анализ литературных произведений о народных коммунах, написанных в 1960—1963 гг., показывает, что они не содержат даже приблизительных сведений о жизни китайской деревни, а приукрашивают и упрощают её. Примером может служить наиболее крупное из произведений на эту тему — роман Чэнь Цаньюня «Благоухающая земля» (1963).

В том же духе написан и небольшой рассказ Чжоу Либо «Гость из Пекина». Сюжет его таков. В народную коммуну приезжает руководящий деятель из Пекина, он беседует с крестьянами, которые, конечно, очень довольны нововведениями, особенно бесплатным питанием, и беспокоятся лишь, надолго ли всё это. Гость заявляет, что это — навсегда, а в будущем вообще всё будет распределяться бесплатно; крестьяне расходятся удовлетворённые. Всё это написано слащаво, примитивно. А ведь Чжоу Либо — талантливый писатель, доказавший это многими реалистическими произведениями. Невольно задумываешься: что это — результат запуганности писателя, придавленности его пропагандистскими установками, или же тонкое иносказание, скрытая сатира на всё происходящее в стране в результате очередных и внеочередных «курсов» Мао Цзэдуна? Вряд ли можно полностью исключить последнее предположение. Напряжённая борьба двух линий, понимание многими интеллигентами пагубности пути, по которому хотело бы направить национальную культуру маоцзэдуновское руководство, делали вполне возможными подобные попытки завуалированного протеста.

Другой тенденцией в этот период было обращение деятелей литературы и искусства к исторической тематике. Это спасало от необходимости бодро, с энтузиазмом восхвалять безрадостную на самом деле жизнь сегодняшнего Китая, а с другой стороны, предоставляло возможность аллегорически высказать осуждение политики и методов Мао и его сторонников.

Речь идет о таких произведениях, как драмы У Ханя и Тянь Ханя, публицистика Дэн То и т. д., ставших основным объектом критики в начале «великой культурной революции».

Несомненно, обе эти тенденции были проявлением в области литературы и искусства той линии, которая противостояла «идеям Мао Цзэдуна» и в ходе «культурной революции» подвергалась яростной атаке хунвэйбинов и была заклеймена как «чёрная», «антисоциалистическая, антипартийная линия». Усилия деятелей культуры никогда не были оформлены организационно (в чем, как известно, их впоследствии обвинили не только хунвэйбины, но и официальная пресса). И, тем не менее, к чести китайских интеллигентов, такие усилия были.