Лимова

Глава 10

Чуть более часа перелета.

Я сидела на диване подобрав под себя ноги, оперевшись спиной о бок Кости. Смотрела на его расслабленную руку, свисающую с моего плеча, когда он почти не прекращал переговоров по телефону. По телефонам. Смысл уловить было сложно, диалоги отрывчатые, много экономических терминов, много фамилий, много, на первый взгляд, вообще не связанных друг с другом предложений. Но легко понималось, когда вопрос касался семьи — кончики его пальцев начинали едва заметно подрагивать, тональность голоса менялась, говорил мало, односложно, в основном слушал. И чувствовалось, как внутри Анохина ревет, просто ревет ярость, хотя голос был очень спокоен.

Что было — непонятно, что происходит тоже, что будет — неизвестно. Я не задавала вопросов, просто чуть прижималась к нему, когда звонки шли из разряда, что его начинало потряхивать. Внутри.

До того в джетах никогда не летала и тупо осматривала салон, отказавшись от предложения ужина и напитков, с которым подошла вежливая стюардесса. Когда самолет пошел на снижение и уже подкатывался к линии парковки, возле которой ожидали машины, я, спускаясь вслед за Анохиным по трапу, осознала, что в памяти джет вообще не отрисовался. Зато очень отчетливо отпечаталось иное.

Встречающих у автомобилей было достаточно много, около десятка. Знакомы только трое. Мазур, стянувший с себя блейзер, чтобы накинуть его на мои голые плечи, отдавая мне мой телефон и одновременно быстро отрапортовавший что-то Анохину, так же как и он сам не прекращая при этом телефонных переговоров. Зеля, подошедший и понятливо кивнувший на поданный Костей планшет, в который тот изредка тыкался во время перелета. И Саня. Полусидящий на капоте черного седана в некотором отдалении от всех, засунув руки в карманы ветровки и глядящий в сторону.

Костя не отпускал взглядом его, перекидывался репликами с обращающимся к нему мужчинами, и, чуть сжав мои пальцы, направился к нему, пока остальные оперативно расходились по машинам. Ночь, аэропорт, суматоха десятка людей, быстро рассаживающихся по автомобилям и я, идущая за Костей, на середине разговора отрубившего звонок, едва договорив, что перезвонит.

Остановился в шаге от Сани, смотрящего в асфальт у его ног и я, стоящая за плечом Анохина, разглядывая Саню, сделала для себя неожиданное открытие.

Темные волосы, с переходом едва ли не от нуля с висков и до каскада удлиненных прядей, которыми сейчас мягко играл ночной промозглый ветер.

Бледная мраморность совершенства кожи.

Его черты лица тонкие и при этом очень мужские, созревающее мужские, но брутальность скашивала утонченность. Еще несколько лет и красота будет исключительно брутально мужская.

Изумрудное пламя глаз чистое, насыщенно зеленое и ровно горящее. Пламя, опущенное тяжелыми черными ресницами под разлетом темных стрел бровей с резким изломом в конце, придающем взгляду пробирательности, живости. Саша с братом действительно невероятно красивы. Той переходящей, но неистребимой красотой, что подчеркивает черты в детстве, юности, сейчас в молодости, готовя их к не менее блистательной яркости в зрелости.

То, что двойняшки Костомаровы, Александр и Аркадий, разнящиеся друг от друга в росчерках черт лица, удивительно красивы, я поняла только сейчас.

Когда эту красоту изнасиловали следы побоев.

Когда эта красота пала под печатями жестокости обращения.

Я поняла, почему Саня находился вдали, почему повернул голову так, чтобы в тени была левая часть лица. Чтобы Костя не видел. Костя, координирующий людей. Костя, находящийся нарасхват, возможно, и забивший бы на него, если он не привлечет внимания. Но Анохин почти сразу направился к нему, впервые прервав переговоры, отключив телефон к черту и сейчас взяв его за подбородок, повернул его голову так, чтобы свет прожектора в отдалении высветил синеву кровоподтека оккупировавшего височную часть и неровными рваными мазками отека обозначившего свои владения на скуле, щеке и нижней челюсти.

— Не особо сильно он понервничал, — Костя прохладно усмехнулся, вглядываясь в отметины.

— У него спина болит, а я почти успел отклониться. — Саня мягко отстранил его пальцы, все так же не глядя в его глаза.

— Чем аргументировал очередное избиение? — Костя закурил, отворачивая голову и на мгновение прикрыв глаза. Тронула его за локоть, заметив даже в полумраке, что титанически спокойный… Рика слегка бледен.

Очередное… Чувствовала, как холодная усмешка искривила мне губы, а внутри почти судорога.

— Неликвид в современной Спарте, раз за младшим уследить не могу. — Усмехнулся Саня, едва поморщившись от болезненности при таком простом мимическом движении и тут же посмотрев на Костю. Удостоверяясь, что тот не заметил. Заметил. Покачал головой, протяжно выдыхая дым, беря в тиски то, что вспыхнуло в глазах, заставив меня сжать сильнее пальцы на его локте. — Кость… — и неслышно, только по едва шевельнувшимся губам кронпринца, — не надо…

— Ликвид. — На секунду сжал челюсть и щелчком пальцев отбросил только что прикуренную сигарету. — Машина заряжена?

Саня кивнул и Костя направился к водительской двери, слегка поведя локтем, чтобы отпустила. Саня открыл мне заднюю дверь. Бросила взгляд на Анохина, сухо кивнувшего, подтверждающего что действие Сани обосновано. Через несколько секунд после Саниного «пристегнись», поняла, почему. И что значит «машина заряжена».

Спецсигналы проблескового в решетке радиатора и под лобовым. Почти непрерывное моргание дальним, чтобы с полосы быстрее уходили попутные автомобили, а когда не успевали, то по возможности встречка. По ночному шумная, тонущая в огнях Москва за окном, сливалась от скорости под щелчки подрулевых лепестков — ревущий двигателем автомобиль переведен в полное ручное управление и из него выжимают максимум.

Сердце билось где-то у горла, когда настал очередной поворот и снова скорость снижена, но зад вновь все равно заносит. На этот раз сильнее, едва не ударяя стоящую на светофоре машину на встречке. Саня с силой дернул меня за плечо на себя, чтобы не приложилась другим плечом о дверь, и ремень безопасности, фиксирующий на месте, врезался в тело почти до боли. Мне хотелось сказать, просто завопить, чтобы не так быстро, а в голове долбило фото фарша из металла и эхо звериной ярости в спокойном голосе: «тормоза подрезали… восемь раз перевернулся… охрана выставлена?.. подожди, Аркаш», под наложением других слов, сказанных Костей двойняшкам, казалось, уже века назад, но по факту так недавно «ваш отец сейчас я» и венчает все это почти мольба в голосе старшего кронпринца с незаслуженными побоями: «Кость… не надо». Я молчала. Не осознавала, что стиснула челюсть до боли, стиснула ручку двери и пальцы Сани под взрывы рева мотора глядя себе в колени. Молчала, потому что мне очень сложно было представить то, что сейчас происходило внутри человека, загоняющего машину до срыва в реве. Гонящего ее к тому, кого пытались убить.

Заезд в больницу, краткая заминка на КПП, когда охранник, мельком взглянув на предъявленную Костей ксиву, спешно нажимал кнопку, открывая шлагбаум.

Больница оцеплена. Несколько машин у приемного покоя, равномерно сосредоточенные люди по всей территории, куда дотягивался взгляд. Заметно подобравшиеся, когда Костя вышел из машины. Открыл дверь мне.

Снова больничные запахи. Ненавистные. Когда молча по тихим и пустым коридорам в сторону лифтов. Саня нажал на кнопку четвертого этажа и, кратко посмотрев мне в глаза, отрицательно повел головой, как только я качнулась к Анохину, с легким прищуром и обманчивым спокойствием смотрящего на табло, где последовательно сменялись цифры, пока лифт шел вверх.

Ночь царствовала за пределами больничных стен и в людях, снова рассредоточенных по всему коридору. Так же молчаливо и единовременно подобравшихся, когда Костя вышел из лифта, а мы шли за его плечом. И Саня жестко взял меня за руку, сильно переплел пальцы, настойчиво придвигая к себе. За себя.

Потому что в конце коридора, когда мы миновали пост с тихой, ничего не спросившей медсестрой, сосредоточенно глядящей в экран компьютера перед собой, началось движение.

Тихий скрип отворившейся двери вип-палаты из которой вышли двое.

Анохин, не сбавляя шага, только начал поворачивать голову в профиль, но тут же вновь посмотрел вперед после очень тихого, так, чтобы кроме Кости никто не услышал Саниного «уже», теснее и жестче сжавшего мою руку, рефлекторно попытавшуюся прервать это его движение.

Двигающиеся навстречу оба были в возрасте, оба выглядящие крайне солидно, но Костолом узнавался сразу. Хорошо за пятьдесят, косая сажень в расправленных плечах, твердый, уверенный шаг. Темные, с проседью волосы, зеленые глубоко посаженные глаза и узнаваемые черты в широком и огрубленном лице.

Человек за его плечом, лысоватый, худощавый и высокий, держащий подмышкой объемную черную папку, впился пристальным взглядом в Костю. Тонкие губы тронуты недовольством — слегка опустилсь уголки, а вот Костолом, напротив, глядя на Костю, неожиданно очень приятно улыбнулся.

— Наконец-то. — Оба остановились в шаге друг от друга и голос отца кронпринцев чистый, глубокий очень. Вкрадчивость интонаций, пробирающе серьезный взгляд без тени негативных эмоций, как будто действительно чаял увидеть, — ждал, весьма. Где же ты пропадал, дорогой мой человек?

— Рекрутов набирал. — Ровный, очень спокойный голос Кости.

— Успешно? — Одобрительно повел головой, слегка склоняя ее на бок и не моргая, глядя в лицо Анохина.

У Кости был шарм. Пленяющий внимание.

Здесь, у Костолома, был шарм просто крадущий это самое внимание. Ровными интонациями вначале и неуловимо насыщающимися чем-то к концу в каждом произносимым им слове. Тональность и тембр густые очень, насыщенные. Есть категории голосов, когда человек невольно вслушивается. Вот этот был из таких.

— В разработку Заурову дал. Через полторы недели на согласование подаст. — Снова спокойно, снова так ровно и спокойно от Константина Юрьевича.

— А с телефоном что? — Костолом вновь одобрительно кивнул и слегка приподнял брови.

— Сломался.

Костолом прицокнул языком, качая головой и мягко, располагающе улыбаясь.

— Я тебе сыновей доверил. — Отвел глаза, вынимая из кармана брюк пачку сигарет и задумчиво рассматривая ее. — Сыновей, бездетный мой друг. — Откинул крышку пачки крепкими пальцами и подал едва слышно хмыкнувшему Косте. — После похорон сразу следующие были бы. — Глядя как Анохин, в сухой благодарности кивнув, взял сигарету, тотчас щелкнул зажигалкой, поднося ее к его лицу. — Осознаешь? — держал огонь чуть дольше положенного, но затягивающийся Костя не кашлял. Костолом, вглядываясь в его глаза, усмехнулся и пламя потухло.

— Потому здесь. — Костя выдохнул дым в сторону, рассматривая сизые росчерки, тающие в воздухе.

— Костя-Костя… — протяжный вздох, откровенное сожаление, сквозящее в зеленых глазах и усталость в чуть приподнятом уголке губ, когда так искренне и при этом так спокойно такое страшное, — и убивать не хочу, а творишь херню совершенно. Дорогой мой человек, как же мне быть с тобой, не подскажешь?

— В твоем полном распоряжении, Жень.

И Костолом, глядя на него, кратко и негромко рассмеялся, пока тот вновь выдыхал дым в сторону и рассматривал его.

Он не был красив. Черты лица грубоватые, достаточно широкие и жесткие.

И с оттисками печати легкого безумия в живом, но каком-то излишне переменчивом блеске невыразимо насыщенных зеленью глаз.

Двойняшки похожи на него действительно и разительно при этом отличаются. Они унаследовали этот цвет глаз, правда, не настолько густой. Их черты лица тоньше, они почти точенные, какие-то ближе едва к не аристократическим. Линия губ совершенна, плюсом выдающиеся скулы и впалые щеки. Выстрелом на поражение их живой, разумный взгляд под теменью густых, темных ресниц. И контрольным — их фон спокойствия. Даже у Аркаши, частенько бывающим недовольным в момент нашего с ним тесного контакта при проживании на одной территории, но парадоксально, фон спокойствия. Нет, не так. Стабильности. Они оба, кронпринцы, эмоциональны, но за всплесками чувствуется адекватность, спокойная стабильность. Они сыновья Костомарова, это видно невооруженным глазом, но пошли в мать, очевидно.

Как очевидно и то, что я видела перед собой одного из самых харизматичных людей в своей жизни. В первый вечер знакомства с Костей мне пришла на ум фраза — преступный шарм. Нет. То была просто шарм. Мужской элегантный шарм, незаметно, но неумолимо похищающий внимание.

А здесь именно преступная харизма. Понимаешь, что это ненормально, что с этим человеком что-то не так, но не хочется отводить взгляд, непроизвольно наблюдаешь за ним и вслушиваешься в его голос.

Что-то знакомое было в нем. Нет, я совершенно точно его никогда не видела, но вот что-то в нем было мне знакомо, где-то я такое уже видела…

Ассоциативный ряд выстроился почти молниеносно: обаяние, харизма, жесткость и циничность, откровенное пренебрежение ценности чужой жизни на фоне импульсивности, бесконтрольные вспышки гнева, оставившие печати побоев на лице сына…

«… вспоминает о них редко и странно» супротив «сыновей доверил» — безответственность, как родителя…

«…проблемы с головой, не так как у тебя, а по-настоящему и отказывается это признавать»…

«Ремиссия в буйстве»…

Вспышкой цитаты в мыслях и холод в кончиках пальцев от осознания — он психопат.

Я видела таких в психушке. Это очень шаблонное представление, что такие люди наводят ужас. На самом деле нет, совсем нет, и именно в этом их безусловная опасность.

Истинные психопаты, как правило, люди запредельно харизматичные. У них очень живая мимика, непередаваемо гипнотический взгляд, непревзойденная склонность к манипулированию из-за черствости, и чрезвычайно хорошо осязаемая энергетика. Живая, полнокровная из-за их постоянной эмоциональной неустойчивости. Психопатия это полное отсутствие контроля и невозможность осознать, что он необходим.

Это очень живые люди, безусловно яркие, невероятно магнитящие внимание, весьма обаятельные, заставляющие вслушиваться в их речь и принимать ее сразу и на веру. Это не тираны и не деспоты, ни в коем разе, они просто верят в то, что говорят, полыхают этим, привлекают внимание и в этом их опасность.

В том, что нет контроля.

В том, что на них слетаются, как мотыльки на пламя. Бесконтрольное, могущее сжечь и делающее это. Не из-за злого умысла, ни в коем разе, а из-за отсутствия контроля, из-за его полной несостоятельности. Вот что такое психопатия. Вот почему психопаты чрезвычайно опасны. Они не несут зла умышленно, они живут секундой, они себя не контролируют, значит, и никогда не смогут понять, что заступили и пора остановиться.

Многие мировые лидеры, склоняющие массы в то, что сейчас считается постыдным, многие лидеры сектантов, да вообще многие, что управляют массами, их мнением, это психопаты в чистом виде. Берущие эти массы своей харизмой, живостью ума, эмоциональностью, среди них чрезвычайно редки случаи дефицита интеллекта, потому что, зачастую, это и есть сбой при интеллекте. Это его побочное действие. Страшнейшее из возможных, потому что, как правило, такие люди виртуозные манипуляторы.

Психопатия не так страшна, как крайняя форма патологии — безумие. Это случается, когда у психопата очень высокий интеллект и неспособность осознать ограничения из-за собственной нерушимой парадигмы, совершенно ничем не некорректируемой из-за выраженного эгоцентризма. Это называют собственной философией. По факту, это лезвие гильотины, а оно твердо и равнодушно.

Еще до того, как он произнес все последующее, я уже поняла, что передо мной руководитель хаоса. Он не мог быть никем другим, он есть его суть и воплощение. Безумие это не сумасшествие, здесь снова нужно отринуть шаблоны. Безумие это фатальный баг высшей формы интеллекта, когда он работает, но работает искривлено, не на созидание или разрушение, его это не интересует, он просто работает по собственным заданным параметрам:

— Завтра в двенадцать Колесников тебя с отчетами ждет. — Прицокнул языком Костолом, посмотрев на свой зазвонивший телефон и, вздохнув и качая головой, отклоняя входящий, сделал краткий жест и сухопарый мужчина за его плечом, торопливо зарылся в папке, выуживая несколько листов, скрепленных степлером и подавая их кивнувшему Косте. — Вот с этими отчетами. Я ему сказочку наплел, как у нас все чудесно, замечательно, как мы все друг друга любим, ратуем за мир во всем мире, прямо ватага хиппи и при этом даже травку не курим. Мазур сегодня чечетку перед ним отбил, посылая ему воздушные поцелуи, завтра ты с Зауровым будете с любовью на него смотреть и страстным танго это бред шлифовать так, чтобы ему понравилось, он поверил и перестал считать, что наше трыдец-шоу интереснее чем те, которые он по телевизору любит смотреть. Да что ж ты такой неугомонный… — снова отклонил вызов, с легким раздражением глядя в экран своего телефона. — В тринадцать тридцать поедешь к Демидову и его несушкам с оправданиями, дескать, заранее сожалеем, но ничего не знаем, а значит, нам не в чем признаваться и вообще пусть на хер идут всем своим курятником, пока мы пинка им для ускорения не дали. — Костолом стал что-то быстро печатать в телефоне и, приподняв бровь и кратко посмотрев на Костю, пролистывающего бумаги, обозначил, — но про на хер и ускорение не говори. Просто он тебе про Фому будет зачесывать, а ты ему про Ерему в урановых шахтах и вопросы спасения пингвинов в условиях глобального потепления, ну, в его стиле, то бишь идиотизм бессвязный какой-нибудь. Дальше. — Мужик за его плечом снова зарылся в папке, чтобы подать Косте очередные документы, на этот раз стопка была более внушительна. — Это наша подправленная статистика, потому что через два пятнадцать тебе с Котляровскими вопросы по распилу надо будет урегулировать. Я поднапрягся и регулировать будешь со своим дружком-недобоевиком наедине. Сделаете так, чтобы Котляровские не гавкали больше, разбрызгивая свои кислотные слюни на километры, и у меня душа была спокойна за передел по черноземью, нам Липецк, Курск и прочее не нужно, это мы для показательности работы и отбива заявки красуемся. По итогу вашего романтического обеда сербско-албанский коктейль фром хелл должен намордники на своих адских песиков накинуть, чтобы и нам откат пришел и они запредельно счастливы были что, вроде как, победили. Сам сообразишь, как этого мразиша к действиям с намордникам привести. Ах, да. Экс у них есть интересный, закинь удочку о переходе, цену предложишь в среднем диапазоне синяков. Там перспективный парнишка, а они его на эксах маринуют. Фамилия… Крылов, что ли…

— Казаков. — Поправил Константин Юрьевич, выдыхая дым в сторону и набирая ответ на пришедшую уже ему смс и не глядя отдавая документы кивнувшему Сане.

— Знаком? — Костолом, взглянув в экран своего зазвонившего телефона, печально вздохнул и вновь отклонив звонок, тоже стал печатать текст.

— Арнаут делал ему предложение повышения, — Костя докурил и, не отводя взгляда от экрана, склонился, чтобы затушить сигарету о подошву, — тот отказался. Принцип меньше да лучше. Я бы не сказал, что для нас это перспективно.

— Ясно, удочка отменяется, нам такие не нужны. — Поморщился Костолом вновь отклоняя вызов и на этот раз отключая телефон. Повел головой в сторону и назад, и мужик стоящий за его плечом подал новые бумаги Косте. — Следующее. У нас на стороне чистого света грязные войны начались, а сверхразуму и его солнцеликим как и всегда плевать, поэтому, вероятнее всего эти воины света призовут свои армии тьмы, не самим же им грязными носками кидаться, не по статусу. Я подрасчитал и, получается, что наш юродивый Стрижевский первым рухнет, поэтому с Асаевыми обмозгуй то, чтобы этот министерский утырок Стрижевский без шума пал, пусть осетинские солдатики траст и пару оффшорных чебуречных ему сконструируют, оплатим им сверх за срочность и внеочередность. Потом с Марвинскими телепузиками урегулируй по дури, а то этот локальный божок оказий весьма мне докучает. Пусть твой пушистый мурзик их пеструю лавочку в стабильность выведет, если войны не хочет. Так и скажи — Костолом не в настроении воевать и пусть Кот делает все, чтобы у меня такого настроения не возникло, потому что квартал еще не закрыт и крупно тратиться я сейчас не хочу, но если доведут, то свои хотелки я подавлю и их удавлю. Дальше. Чернов, что за несанкционированное торможение? — эхо недовольства в ярких интонациях и тотчас поданы бумаги сухо кивнувшему Косте. — Вечером тебе с ишаками Золотова надо будет побеседовать и очень доходчиво им объяснить, что такое новая школа и как они теперь будут жить, а потом вывести к три и восемь. Толковую охрану я тебе дам, сопровождение с царскими регалиями будет, дороги экстренно перекрою. Ты, главное, выиграй мне полтора миллиарда в торгах с этими золотыми осликами. Я и сам бы к ним пошел, но, скорее всего, я их освежую, а не договорюсь, они быдловаты. План на завтра ясен?

— Да, конечно. — Кивнул Костя, пролистывая бумаги и не поднимая глаз на Костолома, пристально осматривающего его лицо.

— Умница, дорогой мой человек, умница. Тогда я заряжу фиников на правильные отчеты. В субботу с тобой согласуем и поедем станцуем джигу перед рабовладельцами. Соберешь немножко картошки на дорожку, потому что в Венгрии будем около трех дней, а это значит, что нужно сделать здесь перераспределение так, чтобы я ни за что творящее всуе на земле родной не переживал и не распсиховался ненароком. Нервничать я уже устал, но покой нам только снится, потому, когда рядом будут рабовладельцы, я должен быть буддистом, а то кабы чего не вышло и так ряды у нас поредели. Ясно? — Костолом, явно подавив зевок, скучающе взглянул на наручные часы.

— Да, Жень. — Снова спокойно подтвердил Костя.

— Хорошо. — Одобрительно посмотрел на него Костолом. — Теперь можешь проведать моего младшего. Сильно его не нервируй, он и так меня уродом считает, но кому как не нам с тобой знать, что забота отца не в нежности проявляется, верно? — Усмешка на тонких губах, согласный кивок Кости все так же пролистывающего бумаги в руках. И очень ровное, но пробирающее от Костолома, — я знаю, что банк был ограблен и подозреваю, каким образом сделано так, что будто и не грабили.

— Я знаю, что не будто, а не грабили. — Сказал Костя, отклоняя очередной входящий вызов и вновь спокойно и методично пролистывая бумаги.

— К этому вопросу мы еще вернемся. — Произнес Костолом, глядя на него в смеси интереса и иронии. — Я к тому, чтобы ты не забывался, Рика, — включил свой телефон и, пристально глядя в лицо Анохина, доброжелательно улыбнулся и произнес то, от чего холод по венам, — сам знаешь, я успокаиваюсь не сразу, а убивать тебя сейчас это непростительная глупость, потому что вчера я виделся с Вересовскими. У меня было немного грустное настроение и чтобы я совсем не расстроился, им пришлось признаться. Согрин был в связке с Тисаревым младшим. О транзите через клуб они знали, планировали войти в Державинские пути, Асекеевские и Ландаря. Если это ты Согрина минуснул и готовил спектакль, чтобы на тебя не подумали, то можешь не тратить силы, потому что федералы уже уведомлены об их скаме с наркотой, на днях встанет вопрос о ликвидации руководства круга и расформировании их ключевого штата. Все, что у них есть, распределят по алфавитному порядку особо ретивых кругов, мы, к сожалению, в числе. Как только это случится, у нас появится еще пара-тройка рабовладельцев. В принципе, не совсем зазвездившиеся и в большинстве своем толковые, с ними я тоже сдюжу. Поэтому, самое важное сейчас — нам нужна дополнительная рабочая сила в преддверии расширения границ познания этого падшего мира, потому что работали Вересовские по старой форме. Озаботься вопросом поиска подходящих руководителей на эту бренную скукоту, что нам упадет в награду за защиту отечества от иноземных дуревых захватчиков, чтоб им всем провалиться. — С чувством пробурчал недовольный Костолом. — Захватчикам и наградодарителям. Зря я Вересовских заложил, в общем, теперь еще и их котомки тянуть, но леший с ним, уже не исправишь. Чалая у Тимирязева?

— Временная заморозка в связи со скамом китайской дури. — Ровно сложил документы и сжав их правой рукой, опустил ее вдоль тела, поднимая голову и глядя на Костолома, удручено покачавшего головой, когда телефон стал почти бесперебойно оповещать о входящих смс.

— Размораживай, пусть переходит, нам подрыва репутации не нужно даже в период нужды в допкадрах. Чернов к концу недели составит список звеньев которым сделаем предложение на переход, все переговоры будешь вести ты. — Набрал номер и, взглянув на Костю, прижимая к уху телефон повел подбородком вбок и назад. — Ступай. — И сам только было тронулся, но взгляд натолкнулся на Саню.

— Пополнение в семье? — взглянув на переплетенные пальцы, с эхом утомленности вздохнул он, завершая только начатый звонок.

— Не исключаю, пап. — Мягко отозвался Саня. Он умел лгать не только интонациями, но и взглядом. Однако, чувствовалось. Ощущалось интуитивно, что внутри нарастает именно то, что отражалось в глазах, когда мы были еще в моем городе и он разговаривал с отцом по телефону.

— Красивое пополнение, вкус у тебя есть — Заключил Костолом, без интереса мазнув по мне взглядом и вновь глядя на сына, — челюсть не сильно болит, Саш?

— Не особо. — Отрицательно покачал головой тот.

— Какие мысли возникают в период прилива болей? — кивнул отец, внимательно глядя в глаза сына. Он знает… определенно догадывается, что эта мягкость, этот открытый взгляд, это просто фальшь…

— Об ответственности. — Глухо произнес Саня, мазнув в интонационном спектре глубоким сожалением и взгляд отца стал менее пристальным.

— Чудесно. — Улыбнулся ему Костолом. — Почти повзрослел и можно жениться. Я подумаю над этим.

Глаза в глаза и то, что бушевало внутри Сани непередаваемо. Он не выдавал этого никак, но это было очень ощущаемо — он неосознанно, абсолютно неосознанно сжал мои пальцы так, что стало больно. Костя чуть повернул к нему голову, но Саня уходил на рейв. Потому, подавив рефлекс на боль в стиснутой ладони, едва ощутимо, призывно к разуму, повела большим пальцем по холодной коже его пальцев и тотчас Санино:

— Спасибо. — Смотрел на отца. Но говорил не с ним.

Костолом невозмутимо кивнул ему, принимая входящий вызов, направился прочь по коридору, а за ним торопливо Чернов. Саня тут же расцепил пальцы, кратко благодарно посмотрев на приподнявшую уголок губ и отведшую взгляд меня. Вступающую в большую современную палату, вслед за Костей, придержавшего нам дверь.

Внутри тепло и светло. Аркаша, в джинсовых шортах и простой черной футболке, с загипсованной левой рукой, полулежал на кровати. Возле него медсестра, снимающая капельницу. В изножье кровати, ухмыляющаяся смеющемуся Аркаше Лиза, сидящая полубоком, облокотившись о высокий борт и вытянув и скрестив длинные ноги в облегающих джинсах.

Справа у двери небольшой двухместный диванчик, на котором, скинув туфли, полулежала Таня, оперевшись локтями о низкий подлокотник. Справа от входа накаченный мужик в деловом костюме, два таких же были у входа в палату, правда, кавказской национальности.

Как только мы переступили порог, во взглядах, обратившихся ко входу, тень облегчения. Особенно у Аркаши. С небольшим выбритым чуть выше виска квадратом, на котором угадывались четкие частые стяжки швов. Кронпринц, зажимающий руку в локте, пока медсестра удалялась со стойкой капельницы и лотком с приблудами Гиппократских последователей, не отрывал взгляда от Кости, кивнувшего тут же подобравшимся девочкам: Лиза оперативно пересела на стул возле окна, Таня села на диване как положено, быстро обувая туфли.

Саня, мягко подтолкнувший меня к дивану, кинул на стол документы, легшие поверх отложенных Костей бумаг и полуприсел в изножье кровати брата, у которого справа ставил стул Костя, чтобы сесть и посмотреть на ссадины на лице кронпринца. Долго, изучающее.

— Отцу не сказал? — спросил Костя, чуть подаваясь вперед и поставив локти на разведенные колени.

— Нет, — отрицательно качнул головой Аркаша, усаживаясь удобнее на кровати и бросил взгляд на лицо брата. На отметины на лице того. В зелени глаз холод и он вновь посмотрел на Костю, — иначе виноватых будет в разы больше, чем есть на самом деле. А методы его…

— Молодец, — негромко произнес Костя, глядя в его лицо.

Почти в тот же момент дверь снова распахнулась и вошли Кир с Зелей. Последний, завершая звонок, велел охраннику выйти. Кир, встретив взгляд Кости, отрицательно качнул головой. Прошел к столу, возле которого сидела Лиза и, опершись о него бедром, посмотрел на Аркашу, пока Зеля приоткрыв окно и полуприседал на подоконник, засунув руки в карманы брюк.

Аркаша, глядя на Анохина, в полной тишине начал говорить о причине произошедшего. Я, разглядывая отметины на его лице, стараясь удержать мысли в русле рациональности и отринуть ассоциативный ряд с Данкой, которая некоторое время назад лежала в больнице, вот так же, из-за чужой самоуверенности в безнаказанности, вслушивалась в слова кронпринца, повествующего, если в общих и упрощенных чертах, о том, что есть некий Жихарев, который, как я поняла, отвечает за отмывы денег посредством прогона их через нескольких строительных фирм-подрядчиков и находится под кураторством Анохинского общественно-политического союза. Этот самый Жихарев недавно предоставил отчеты об очередном прогоне бабла и у Аркаши, на досуге просматривающего их, возникли нехорошие предположения. Которые вскоре подтвердились — Жихарев укрыл некоторую часть, списав это на сопутствующие, так сказать, затраты при отмыве.

Аркаша приехал в офис Жихарева с закономерным вопросом и когда Жихарев, не иначе как сдуру, предложил кронпринцу урегулировать закономерный вопрос мирным путем, то есть он вернет укрытую часть именно ему, Аркаша, покрутив пальцем у виска, сообщил, что исчезновение Анохина с радаров временно, слухам верить не нужно, это действительно ненадолго, а когда Костя вернется, о произошедшем ему будет непременно доложено и про последствия Жихарев должен догадаться сам.

— В офисе мы с ним трындели минут сорок примерно и чем быстрее до Жихарева доходило, что дело пахнет керосином и в его крысиный замут я вступать не собираюсь, тем чаще он от телефона не отрывался. — Произнес Аркаша, сев повыше на кровати и явно подавив порыв поморщиться. — Как закончили, я спустился на парковку. К машине подошел, смотрю, колесо приспущено. Накачал, все равно спускает. Думаю, проколол, до ближайшей монтажки дотяну. Там недалеко, считай через дорогу СТОшка есть, вот в нее и заехал. — Аркаша перевел взгляд на Зелимхана, почти сразу пояснившего:

— Эта СТОшка принадлежит Суханову, двоюродному брату жены Жихарева. И еще семнадцать таких СТОшек по Москве. Нехорошо только одно — этот самый двоюродный брат ведущий синяк Мстиславских, у которых на нас компромат по распилу агрохолдинга. Так-то Суханов ниже среднего, это они его позиционируют как ведущего, что неудивительно, у них звенья слабые и у кого хоть чуть-чуть мозг соображает, тот и звезда. Суханов у них в основном на прокатах, звезда же, и ленивый, скорее всего, потому что сам почти ничего не делает, только контролит, но все всех устраивает. Соответственно, с финансами я бы не сказал, что у него густо, а сеть СТО появилась ровно в тот момент, когда Жихарев у нас до админа поднялся и на контроли по строительным прогонам был поставлен. Странное совпадение, я считаю.

— Дальше, — кивнув и достав сигареты, спокойно произнес Костя.

— Как оказалось, ни на парковке, ни на самой этой СТО камер нет. Разумеется. — Аркаша, потянувшись к тумбе, снял крышку со стаканчика кофе и ее подал закурившему Косте, расположившего ее на колене. — Колесо сняли, сообщили, что саморез подхватил. Сказали про акцию, мол, конец сезона, кондиционер надо бы проверить, минут пятнадцать все дело займет. Я пошел кофе пить. На следующий день к Вихрову в резиденцию поехал, решил неожиданную ревизию провести, да и по остаточным надо было добить раньше крайнего срока. Не доехал. Благо за городом дело было. Разогнался всего ничего, около ста сорока по прямой. Хотел попутную обогнать и выехал на встречную, а там машины идут, тоже на обгон. Думал, притормозить, их пропустить, потом обогнать, а тормоза не работают. — Аркаша невесело усмехнулся, разглядывая свою кисть, свисающую с колена. — Вот, собственно, и все. Выбора у меня особо не было, свернул с шоссе, благо поле, так, если бы если деревья… — Голос Аркаши стих и он посмотрел на Костю, стряхивающего пепел в крышку на своем бедре и задумчиво на него глядящего. Молчание в несколько секунд и, посмотрев на Кирилла, Костя уточнил:

— Ты экспертизу заказал с упором на поиск технических средств, способных удаленно вызвать либо сбой, либо блокировку?

— День прошел, — кивнул Кир, внимательно глядя в его глаза. — Аркаша по городу катался без проблем. Тормозные шланги целые, вернее, до аварии они точно целые были, все повреждения были после. Фото ты сам видел, ни одного живого места на машине и…

— Кир, это слишком очевидно. Слишком быстро можно связать с СТОшкой через дорогу. С которой прибежали, прокололи колесо и ожидали машину, чтобы сделать с ней большее, потом наврав вам про камеры. Как только Аркаша уехал, от них и избавились. — Негромко прервала его Медуза Горгона, на мгновение прикрывшая глаза и трансформировавшаяся в Константина Юрьевича. — Любая херь такого уровня требует для установки гораздо больше пятнадцати минут и ни в каждой СТОшке она есть в наличии. Слишком очевидно еще и потому, что они знают, что машину потом по молекулам разберут на экспертизе, найдут блокировки и первая мысль будет об их СТО. Это были экстренные меры и в таких случаях избирается простой, но действенный способ. Отменяй экспертизу, ничего они не найдут. Потому что тормозную систему завоздушили.

— Дело двух минут, — Зелимхан вздохнул, прикусывая губу и с силой провел рукой по лицу, глядя в затылок прохладно усмехнувшегося и кивнувшего Кости. — Снять шланг, выжать тормоз, тормозная жидкость выйдет, но не вся. На небольшой скорости тормоза будут работать, а Аркаша по городу, в основном, между офисами. И пробки, сильно не разгонишься…

— А на высокой скорости, — убито кивнул Кирилл, невесело усмехнувшись и с изморозью в глазах глядя в пол, — при нажатии на тормоз вместо давления тормозной жидкости, которая колодки к тормозным дискам прижимает, воздух… который не прижимает. Поэтому шланги целые. Это отсроченный способ убийства, неизвестно, когда стрельнуло бы, скорее всего, вызвонили бы за город в преддверии твоего возвращения и привязать к СТОшке сложно… — Поднял взгляд на Костю, стряхивающего пепел в крышку, покачал головой и едва слышно с ледяной улыбкой, — гниль…

То же слово, та же интонация. Приговор. Почувствовала, как губы кривятся в мрачной усмешке. Откинулась на спинку дивана, скрещивая ноги и глядя на Аркашу, с непроницаемым лицом смотрящего на брата. Вязкая тишина в напряжении, разлившемся по палате. Костя, разглядывая пепел, тихо произнес:

— Голосование. Зеля.

— Жихарев на дно залег. — Зелимхан, немного прикрыв окно, прошел в палату и полуприсел на подлокотник с моей стороны, глядя в ровное лицо Кости. — И, вероятно, долгое время не отсветится нигде. С Костоломом я вопрос утрясу, скажу, что снял его, заподозрив в неверных отчетах, параллельно заряжу поиск. Но вот с Мстиславскими… я не уверен, что стоит начинать активные атаки с учетом того, что они прекрасно осведомлены и имеют подтверждение того, сколько мы на самом деле увели при перепродаже им холдинга, занизив цену на бумагах. Я бы сказал, что нужно повременить с активными ответами. Когда более-менее волнения после всех происшествий улягутся, потому что Костолом… это Костолом. Он может заинтересоваться, а с последствиями, учитывая всплывший холдинг, разгребать будет тяжело несмотря на то, что Мстиславским… тоже будет тяжело с Костоломом.

— Кирилл. — Кивнул Константин Юрьевич, не переводя взгляда на брата, с задумчивым прищуром глядящего в пол и через секунду отозвавшегося:

— С Жихаревым определенно можно и нужно решать прямо сейчас и по возможности так, чтобы об этом не прознал не только Костолом, но и Суханов, с ним я… мы закончим позже. Согласен с Зелей, с Мстиславскими, которые непременно заявят о холдинге, если тронуть их единственное рабочее звено, сейчас сталкиваться нежелательно. Я за ответ отсроченным способом… — холодная ирония в глазах и взгляд на брата, — решения проблемы.

— Лизавета.

Лиза вздохнула, посмотрев долгим взглядом на Аркашу, на краткий миг поднявшего на нее взгляд и едва заметно отрицательно поведшего головой, негромко произнесла:

— С учетом всех обстоятельств, я тоже склоняюсь к тому, что следует подождать с выдвижением претензий при отсутствии фактов подтверждения их вины и одновременно наличии риска всплытия компромата на нас.

— Аркаш.

— Я жив и даже почти цел. — Кронпринц усмехнулся, с прищуром глядя в стену напротив. — Мстиславские едва ли упустят возможность светануть компроматом, если мы тронем их фаворита. Слишком долгие и нелегкие переговоры были при продаже. Они, конечно, согласились и вроде бы мы пополам все разделили, но… это вопрос бизнеса. И вопрос будет стоять остро с учетом грядущего распила черноземья, их интереса в нем, потому что это укрепит их позиции. Если в их пользу примут решение, они по объему и обхвату почти догонят Марвинских, а там и до нас с Державинскими и Котляровскими рукой подать. Но отец подал заявку, Мстиславский не дурак, понимает, что это просто для того, чтобы на нас не наседали и за новый ареал мы торговаться не будем. Если сейчас атаку начать, нас уберут этим скандалом с холдингом, якобы как конкурентов, а по факту… Я думаю, что следует после распила, они же не знают, что мы знаем. Но готовиться надо сейчас. Ни один круг не работает чисто, собрать на них компромат — дело времени.

— Татьяна.

— Я за безопасность. — Перекинув темную прядь за плечо, отозвалась Таня, глядя в ровное лицо Кости, все так же смотрящего на пепел. — Нашу безопасность. Стоит повременить с прямой атакой и поддерживаю позицию Аркаши — ни один круг не работает чисто, но готовиться нужно сейчас и с вашего одобрения, мы начнем. Я приятельствую с Воскресенской, она финик по линии их синяков, замужем за Мстиславским и при этом состоит в любовной связи с их центумом, Прохоровым. Он тоже в браке, от жены трое детей. Семьи не знают о неверности своих супругов. Не один круг не работает чисто, думаю, я знаю способ, как получить информацию, которая подсобит нам в некоторых вопросах.

— Саня.

Кронпринц долго смотрел на брата и вот чувствовалось, что между ними идет диалог, где Аркаше крайне не хочется, чтобы Саня, взгляд которого постоянно стопорился на последствиях аварии, произнес то, что было в его вгляде. Аркаша прикрыл глаза, сдерживаясь, когда Саня, неслышно хмыкнув, ровно произнес то, что впервые за все звучащие здесь реплики остро срезонировало внутри у меня, старающейся не вдыхать глубоко больничные запахи, и все-таки отвести взгляд от едва не погибшего кронпринца. Убеждая, старательно убеждая себя, что все эти люди, они старше, они с опытом, они говорят разумные вещи, но Саня, глядящий на брата на больничный койке, произнес именно то, что несмотря на все доводы разума пело в холоде идущему по венам вместе с больничными запахами:

— Да разъебать их нахуй. Всех. И Жихарева и Суханова и Мстиславских, если так пекутся о нем и соберутся счет выставлять за свою крысу.

— Женя. — Голос Кости ровный и без эмоций. Светло-карие глаза все так же в пепел на колене. Прозвучало естественно, так, будто не впервые, будто давно дано право. Естественное и полное.

Сбой в учащенном дотоле сердцебиении, краткий перехват дыхания от полного разноса в мыслях.

— Смелее, — едва-едва слышный шепот Тани, незаметно поведшей ногой, едва ощутимо касаясь моего бедра своим.

Я смотрела в напряженный профиль Аркаши, пока они спокойно ожидали. Так же естественно, как Костей было произнесено мое имя сейчас.

— Воздержусь. — Одно слово с моих губ, прозвучавшее внезапно глухо.

Константин Юрьевич, взяв бутылку минералки с тумбочки, налил немного воды в крышку и коснулся тлеющим концом сигареты воды. Краткое шипение, а его взгляд долго и неотрывно в помутневшую воду.

— Трое за временное отсутствие действий, двое за сокрытие военных действий, но, хотя бы, за подготовку к ним, один за нанесение ответа и один воздержался. — Костя выглядел совершенно спокойным отставляя крышку стаканчика кофе на тумбочку. Медленно, очень-очень медленно протяжно выдохнул и поднял взгляд, неторопливо обводя одно лицо за другим обжигающим вскипающей злостью взглядом. — Политика это хорошо, — чуть задержался на Кирилле, отвечающим ему проступающим напряжении в обманчивой арктической стуже глаз, — но война иногда необходима. — Улыбнулся уголком губ, склоняя голову немного набок и глядя на Зелимхана, заметно сжавшего челюсть, — сегодня они режут мальчишке тормоза, завтра начнут резать нам глотки. — Плавленое злостью золото впилось в профиль Аркаши, мгновением раньше посмотревшего на родного брата, мрачно глядящего в стену напротив, когда в ровном глубоком голосе капо ди капи раздался свист кнута, — о себе не думаете, так подумайте друг о друге. Голосования будут идти до тех пор, пока я не буду уверен, что всех вас беспокоит только одно, и смысл в голосованиях отпадет. Если что, я устаю этого ждать. — Мимоходом по своим первым безмолвным секретарям, разом, не сговариваясь, опустившими взгляды в пол. И вновь на прикрывшего глаза Кира, едва заметно сглотнувшего и обратившего взгляд на Костю, понизившего голос и едва не выцедившего, — есть на что похороны организовать? Может, денег дать, которые политика временного нейтралитета сохраняет? На его похороны, — кивок в сторону Аркаши тяжело глядящего в сторону, — на его, — в сторону Сани, опершегося локтями о колени и опустившего голову, — голос спокойный, но в нем невербальный удар наотмашь, — и на мои? — Повернул голову в сторону Зели и поинтересовался, — что бы тебе сказал Ахмад Муратович, Зелимхан? Гордился бы он твоим бездействием, когда молодого парня двадцати четырех лет едва не убили двое отморозков в два раза его старше? Едва не убили за то, что он отказался предавать. Меня. Тебя. Всех нас. Что бы на это сказал твой род? Соблюдать спокойствие и политику? Сделать вид, что ничего не поняли и по тихому начать подготовку к ответному удару?

— Война. — Произнес Зелимхан, поднимая на него глаза.

— Второй правильный ответ за все голосование. — Улыбнулся уголком губ, едва заметно качнув головой в сторону Сани и отводя глаза в которых отблесками янтаря заиграла звериная ярость. На мгновение прикрыл их и произнес уже гораздо спокойнее:

— Татьяна и Лизавета, при продаже холдинга, насколько я помню, от нашей стороны шли дропы, когда как со стороны неосторожных Мстилавских реальные фамилии. Что необходимо делать в таком случае?

— Скомпоную и организую доносом в налоговую и ОБЭП, параллельно единовременно обнародовав в сети, зависимых и, якобы, независимых СМИ. — Кивнула Лиза, извлекая из сумочки на столе планшет.

— Добавлю тех же проблем через Воскресенскую, — вынув телефон из кармана пиджака произнесла Таня, быстро набирая номер и направляясь на выход из палаты. До меня донесся ее весьма натурально дрожащий голос, прежде чем она скупым и твердым жестом велела двум солидным мужикам, подпирающим стену напротив двери в палату, следовать за ней, — Света, дорогая, случилась беда. Я могу сейчас к тебе подъехать?..

Я мрачно усмехнулась, глядя на закрывшуюся дверь, и мысленно салютуя первому секретарю Анохина, не уточнившего, у кого именно случилось беда при разговоре с неверной Светой.

— Кирилл, — позвал Костя, вставая со стула и взяв бумаги со столика от окна, протянул их быстро вставшему и направившемуся к нему Зеле. — На наши деньги открыли восемнадцать прекрасных мест для проведения фаер-шоу.

Мазур усмехнулся, льдистой иронией блеснув в глазах, направляясь на выход и бросая через плечо: «организую техническое оснащение», прежде чем прижать телефон к уху и покинуть палату, а Костя, глянув на поморщившегося Зелю, быстро пролистывающего бумаги, только начал приподнимать бровь, как тот уже прижимал к уху телефон, обозначив:

— Поднимаю факиров. — И направлялся на выход, что-то быстро вещая по телефону на осетинском.

— Саня, усиливаешь охрану и остаешься с братом. — Произнес Костя, отклоняя входящий вызов, — Женя, — краткий взгляд янтарных глаз на меня, подобравшуюся и севшую ровнее, взглядом дающую гарантию, что право сегодня говорить дано не зря. Я поддерживаю и разделяю. И не посрамлю. — Поедешь с Лизой, я заберу тебя примерно через два сорок. — Дождался моего кивка и перевел взгляд на Лизу, прищурено глядящую в экран планшета и понятливо покивавшую, на его слова, — Лизавета, дождитесь кортежа, из квартиры ни ногой, пока Кир или я не приедем. — Костя, вновь кратко посмотрев на меня, едва заметно повел уголком губ, а в глазах мелькнуло нечто, совершенно не характеризуемое. Просто мурашки по коже от такого взгляда.

Он направился на выход, а я смотрела на человека, коего кронпринцы, признали отцом. На того, кто прошел проверку положением, деньгами и своим именем. Которому все это не пало по наследству, он сам, жестко, с низов и до верхов, почти потерявшись, ибо не имел конкуренции ни в чем.

Смотрела на Саню, расслабленно развалившегося на стуле Кости у кровати Аркаши, слушая гудки по телефону и прикрывающего зевающий рот кулаком и тут же поморщившегося от болезненности. На мрачно усмехнувшегося ему Аркашу. Тоже поморщившегося и тоже от болезненности.

И в голове в который раз за этот вечер цитата. Слова Сани, сказанные им мне в лифте, перед тем как я впервые была допущена на семейный совет.

«…мы не обсуждаем его решения… любое сомнение, хоть малейшее, выглядело предательством».

И он сейчас обозначил, что это так, что есть ценность человеческой жизни и это не разменная монета даже в криминальной политике. Потому все сразу и оперативно начали движение. Он напомнил им и они действиями ему показывали, что вспомнили.

Я смотрела на них, на сыновей Костолома, вероятно, весьма схожих с остальными детьми, рожденными от управленцев. Схожих в стартах — в положении, деньгах и имени. Каково это? Родиться и знать, что есть буквально неограниченные возможности, дарованные фамилией? Знать, что есть высокие права по рождению, иметь таланты и желание реализации этих талантов? И признать, что все это — ничто. Каково это, родиться на вершине и суметь понять, что до настоящей вершины нужно идти? А они определенно знали и признали, раз избрали вектором человека, что не мог дать априори и части того, что они имели по праву рождения, но он мог дать им иное. Направить, обучить. Воспитать. Показать, что любить и дорожить нужно не за положение, а за суть. Это кажется, что все так просто, но на деле принимать человека таким какой он есть, несмотря на шелуху обстоятельств… на такое способны единицы. И еще меньше тех, что могут показать, как сохранить это в мире. В их особо злом мире. Сохранить, закалить, приумножить. И остаться. Более достойных учеников сложно найти. Более достойного учителя невозможно.

«Ваш отец сейчас я».

Одна фраза и их безапелляционное принятие наказания, ибо желали быть такими же. Когда уважение диктуется не именем, положением и хваткой. Когда уважение диктуется иным.

А Костолом не понимает. Он подарил миру двух мужчин, уже в юности способных поставить этот мир на колени и жестко выебать его. И в таком возрасте понявших, что не в насилии смысл, и даже не в том, что тебя задевают. Костолом разнес сразу бы и всех, потому ему и не сказали. Попытку убийства должны наказывать не выжигающим безумием, попытку убийства сына должны наказывать вот так, жесткостью и показательностью, что задевать нельзя семью, а не одного безумца. Он сказал Сане, что подумает над тем, можно ли ему жениться. Он тносится к сыновьям как к собственности и случившееся, вероятнее всего, посчитал бы именно личным оскорблением. Он не понимает, что человеку, стоящему там в коридоре перед ним, он должен был говорить совершенно иные слова. Не понимает и не виноват в этом. Его разум не справился с его интеллектом, а его дети обеспокоились с раннего старта. Костолом сделал миру, который ненавидит и изысканно тонко поебывает его, явно очень щедрый подарок. Подарив ему двух сыновей, к которым я, сейчас сжав челюсть сидя на диване, ничего кроме безусловного глубочайшего уважения не испытывала. А мы почти ровесники…

И чувствовала еще кое-что — бесконечную вину перед Аркашей, сторожившему меня в первый день в квартире в моем городе. В перерывах между управлением мразоточным криминалом, звавшему меня на обед и открывающим двери и ящики шкафа, отодвигая телефон от уха, чтобы убедиться, что псевдопароноящая я с ним согласна, и никого в шкафу нет.

Это действительно почти до слез.

— Жень, хочешь поесть или кофе? Тут неплохой, я могу сходить. — Внезапно произнес старший кронпринц, откладывая телефон на тумбочку и, забрав крышку с сигаретой, направился в ванную комнату, смежную с палатой.

— Я бы покурить… — произнесла я, глядя на крышку, тут же отставленную на подоконник, а Саня, переведя взгляд на Лизу, поднявшуюся с дивана и направившуюся на выход, неожиданно строго произнес:

— Охрана еще не приехала. Рано, Ли.

Она фыркнула, бросив на него взгляд через плечо, и сообщив, что сейчас вернется, вышла из палаты, принимая входящий звонок.

Я сидела на подоконнике, выдыхая дым в сторону ночи за стеклом и, собравшись, все-таки сказала:

— Аркаш, ты меня ты меня извини за тот театр в квартире. Ну, с мужиком в кресле и разрезанием воды ножом…

Саня, закинувший ноги на край постели брата, уткнувшегося в телефон, злодейски гоготнул и, не оборачиваясь на меня, отставив руку, показал большой палец. Аркаша, пнув его в голень, чем прервал злорадное удовольствие возмущенным возгласом, бросив взгляд на меня и спокойно отозвался:

— Это ты меня прости, что я тебя чуть в овощ не превратил. Играла ты, знаешь, очень натурально. Я это ебучее кресло едва с окна не скинул, оно не открылось просто.

Вот так, да. Кресло, а не меня, хотя я заслужила, это сейчас очевидно. И именно такая постановка предложения, это еще одно подтверждение, что более достойных учеников сложно… Да тоже невозможно, скорее…

Невесело усмехнулась, стряхивая пепел в крышку, глядя, как медленно и неторопливо он оседает на поверхности замутненной воды. Я курила так же в палате брата когда-то. Курила почти так же в палате Данки. И сейчас… Глушила никотином вонь больницы и того, что драло изнутри, когда в нескольких метрах от меня человек, который пережил страх, ибо совсем недавно балансировал на грани. Достойный человек. За которого нужно бороться… Ощущение знакомое, но обновленное тем, что теперь не одна. В круге таких, кому понятно это чувство, поэтому среди них. Пока младшая, но только пока.

Дверь распахнулась, привлекая к ней наше внимание. Вернулась Лиза, ногой захлопнувшая за собой дверь, плечом прижимающая к уху телефон и держащая в руках пакеты из забегаловки фастфуда. Деловито впихнула их Сане, тут же двинувшемуся навстречу. Завершила вызов, не поднимая взгляда от экрана на Аркашу, крайне заинтересовано смотрящего на извлекаемую братом еду и спросившего:

— Да куда вы столько тащите? Ташка еще днем весь холодильник забила…

— Ты молодой и поломанный, — заявила Лиза, взяв с постели телефон Сани и начав в нем копаться, направившись к небольшому холодильнику справа у двери. — Тебе надо нормально есть, а Ташка по любому холодильник превратила в овощесклад и хранилище безвкусного мяса, — распахнув дверцу упомянутого, удрученно кивнула и бросила полный соболезнования взгляд через плечо на хохотнувшего Аркашу, — она же в ПП ударилась. У нас дома вообще пиздец что творится. Едим с Киром втихушку по очереди в чулане. Я ему там пирожки оставила, главное, чтобы эта не нашла… поэтому я тебе нормальную еду привезла, просто при ней из машины не стала забирать, а то начнется… — Посмотрела на Саню, впихивающего коробку с ролом брату, отнимающим у него упаковку с бургером и удовлетворенно улыбнулась. — Вредно, но вкусно и калорийно, самое то. — Прервалась, глядя в свой отозвавшийся звучной трелью входящей смс телефон и подняла на меня взгляд, — Женя, поехали, охрана прибыла. — Перебросила телефон Сани ему, пока я торопливо тушила сигарету и сползала с подоконника, — лекции по финпланированию, которые ты просил. Правда, там без перевода и даже без субтитров, но, в целом, понять можно.

— Ты прелесть, Ли, ты просто прелесть! — с набитым ртом отозвался кронпринц, ставя свой стул так, чтобы Аркаша, алчно глядящий на его телефон, тоже мог смотреть.

Она улыбнулась, кратко, быстро, смазано, придерживая дверь и дожидаясь меня, торопливо направляющуюся к ней. Улыбка такая, когда у человека сжимается сердце, если его взгляд цепляется за следы побоев на дорогих ему людях. Улыбнулась сардонически и вышла вслед за мной, одарив эхом благодарности во взгляде, когда я сделала вид, что этой ее секундной слабости не засвидетельствовала. А сердце тоже сжалось.

Пустые больничные коридоры, дерьмовые запахи, травящие нутро, наверняка, обеим. Не показывающим, насколько сильно. Порыв ночного ветра в лицо, когда спускались по съезду приемного покоя к ожидающему внедорожнику, у которого стояли двое крепких мужчин, синхронно распахнувших задние двери при нашем приближении. Ровный, безэмоциональный, твердый голос первого секретаря Анохина, координирующего трех стоящих перед ней солидных хищников. Обозначала кому, что и когда сделать, отдавая правому ближнему иммобилайзер от спортивного бордового мерина, мигнувшего фарами невдалеке от почти десятка внедорожников, рядком припаркованных у въезда в больницу, пока я садилась в салон и за мной закрывали дверь. Происходит вокруг полная дичь, хаос, мир кверху тормашками, а внутри снова мерно… Он сказал два сорок. Сто восемьдесят минут ему нужно на ответ за фарш из металла и печати боли на лицах кронпринцев. Холодная улыбка по моим губам — иногда в хаосе есть смысл.

Квартира Мазуров представляла собой двухуровневый полукруглый пентхаус. Лиза, скинув туфли на пороге, кивнула мне в сторону открытой гостиной, плавно переходящей в обеденную зону и кухню, за которой была широкая лестница на так же полукруглый открытый второй этаж.

— Голодна? — явно подавляя зевок, спросила она, подхватывая с низкого журнального стола в гостиной ноутбук и неся его к округлому обеденному столу. — Сейчас пирожки из чулана принесу… в смысле… — бросила взгляд на меня, усаживающуюся в кресло напротив нее, — если ты за ПП, то я тебе праздник организую.

— Я бы от кофе не отказалась, — усмехнувшись, отрицательно повела головой, запоздало скидывая блейзер Кира с плеч и расправляя его на спинке соседнего кресла.

Лиза кивнула и, ткнув в кнопки кофе машины, расположенной на краю широкого кухонного глянцевого гарнитура, удалилась в сторону прихожей, где справа от входной двери я запоздало обнаружила скрытую, оформленную под интерьер стены, дверь. Оттуда она вернулась с тарелкой пирожков, прикрытых пищевой пленкой и вафельным полотенцем. Видимо, тот самый чулан, где бедные Ли с Киром жрут втихушку.

— Мама напекла, — ставя передо мной кофе и тарелку, произнесла Лиза, падая в кресло напротив. — Это кощунство — не есть мамины пирожки, я считаю, но Ташу сложно переубедить.

Я едва не поперхнулась кофе, разглядывая мягко ухмыльнувшуюся ее, не отрывающую взгляд от ноутбука перед собой.

Красива. Очень. Тридцать явно есть, но сколько минуло с этого порога не понять, ибо невероятно ухожена. Явно устала, время почти четыре утра, но глаза… знакомое выражение в них. Горят. Так, когда сон чужд, ибо есть очень важное дело.

— Там моя комната, — повела подбородком в сторону второго этажа и крайней правой двери, — ложись у меня. Я у Кира или Ташки переночую. — Бросила взгляд на часы на тонкой кисти правой руки и подняла взгляд на меня, подавившую непроизвольный вопрос глотком кофе. Улыбнулась уголком губ и снова посмотрела в экран перед собой, — да не стесняйся, ничего нового ты не спросишь.

— Вы спите отдельно? — поразмыслив, но не найдя деликатного аналога, негромко спросила я.

— Мы хоть и работаем в одной, так сказать, организации, но часто бывает, что графики не совпадают. Кого-то в городе нет или стране. — Бросила взгляд на телефон, оповестивший о входящем сообщении. Пробежавшись по строкам глазами, удовлетворенно хмыкнула и вновь посмотрела в экран ноута. — Приезжаешь днем, ночью или под утро, единственное чего хочется — рухнуть и желательно чтобы никто не трогал. Или когда поработать надо дома, а человек устал и ему нужна тишина. Необходимо свое пространство. Да и, если откровенно, втроем спать это то еще удовольствие. Кому-то жарко, кому-то холодно, чья-то конечность кому-то мешает, а по другому он улечься не может. Кто-то сопит, кто внезапно начинает моральное насилие храпом из-за неудобного положения. Кому-то вдруг захотелось поговорить, а кто-то хочет тишины и убить того, кто начал болтать. Или кто-то возжелал пожрать, а остальные на диете и незаметно пожрать у него не получится без того, что бы этот кто-то не получил двойной укоризненный женский взгляд, весьма мучающий мужскую совесть. Кто-то постоянно ворует одеяла даже не просыпаясь, кто-то кого-то выпинывает с кровати тоже не просыпаясь, обычно страдает Кир, но, вообще, смотря кто с краю лежит и у кого именно приступ лягания среди ночи начинается. У кого-то лирический настрой, у кого-то далекий от лирики и он просто хочет спать, так что ну его нахер… — Посмотрела на с трудом сдерживающую смех меня и улыбнулась. — Хочешь в душ? Там в комнате ванная комната смежная. У нас размер вроде бы один, у меня есть новая чистая одежда, ни разу не носила.

— Спасибо, Лиз. — Кивнула, направляясь к раковине, чтобы вымыть за собой чашку. Понимая степень ее деликатности. Она работает, ее напрягает присутствие, когда она в работе. Я ее прекрасно понимаю. — Просто прилягу.

Уже поднималась по лестнице, когда до меня донесся ее негромкий, глубокий и серьезный голос:

— Женя, это будет сложно и к этому не привыкнешь до конца, сколько бы времени не прошло, но… просто нужно доверять, даже если кажется, что все очень плохо. Они всегда знают, что они делают. Наш… предыдущий начальник, говорил о Косте, что в случае апокалипсиса, выживут только Р… Костя и тараканы. И то, Владимир Георгиевич, как и Энштейн, в последнем не был уверен.

— Спасибо. — Сглотнув и повернув голову в профиль, так же негромко и серьезно произнесла я.

Полумрак уютной спальни, в которой тьму не спеша и размеренно напитывал рассвет, прорезающий небо за широким в пол окном. Прилегла на край, глядя за стекло, думая, что Морфей едва ли победит мой болид и смятенное содержимое, что бурлило в нем, но…

— Поехали домой, Андрюш, — тихий голос Кости, сидящего рядом с сжавшейся на краю постели мной и убирающего прядь с моего лица, когда в мгновение ока сонный морок был сброшен.

Вероятно, прошло не так много времени, потому что рассвет напитал комнату еще слабыми разводами розового вина и мягким свечением золота, находившего свое отражение в светло-карих глазах.

Улыбнулась, слабо, чувствуя, как тяжело тело, но подаваясь вперед, обвивая плечи и зарываясь лицом в шею. Втягивая его запах.

Хотел взять на руки, но отказалась. Вышла за ним и увидела, как сонно зевающая Таня убирает телефоны и ноутбук с колен прикорнувшей на диване Лизы, чтобы Кир осторожно взял ее на руки, и направился к лестнице.

Лифт, подземная парковка, ожидающие автомобили, привычно распахнутая дверь передо мной, подходящей к машине.

Недолгая дорога по пустынным улицам, они жили недалеко друг от друга; и в течение нее я смотрела на сбитые в кровь костяшки его правой руки, не задавая вопросов, ибо в салоне не одни. Молчала, пока снова не заехали в паркинг, не забрали ключ у сонного консьержа и не зашли в лифт. Да и в этот момент не задавала. Переплела пальцы и просто прижалась лбом к его плечу.

— Слесарей, что завоздушили систему, было двое. — Тихий шелест его голоса. — Один зеленый совсем, триста тысяч рублей глаза голодные затмили. У второго старший сын ровесник Аркаши и тоже триста… У меня никак не сходилось, хотя, казалось бы, Виталя уже опыт подарил, но не за триста же…

— Они… — живы?

— Разумеется. — Слабо усмехнувшись, порицательно несильно щелкнул по носу напряженную меня и потянул за собой в распахнувшиеся двери лифта, пока я ставила блок на запутавшимся в обонянии почти стертом запахе бензина от его пальцев, и пыталась избавиться от ассоциаций с «фаер-шоу» и «факирами». Не сегодня. Не сейчас. — Исполнители же.

Его квартира находилась в самом конце длинного и широкого коридора. Не знаю, почему тоже ожидала пентхаус, но, переступив за ним порог, усмехнулась и покачала головой.

Умеренный футуризм, светлые тона в оформлении. Много белого, теплого золотистого и монотонного бежа, с редкими, но вкуснейшими вкраплениями черного в виде ровного строгого узора на полах, ламинате в его и гостевой спальне, в глянце плитки пола на кухне, в обеденной, ванной и коридоре. Лаконичность, строгость и одновременно плавность форм мебели. Пространство за счет высоких уровневых потолков, частых мозаичных вставок зеркал и играющей мягкой тональностью подсветки в стенах и потолках. Это был уютный футуризм за счет теплых тонов и очень стильный интерьер за счет редких, но безусловно точных контрастных вкраплений. Это был Костя. Здесь все дышало им. Стиль, вкус, современность, строгость форм в сочетании со свободой геометрии и при этом всем — ощущение тепла в цветовой гамме и игре освещения.

Пока он принимал душ, поставила на зарядку свой намертво сдохший телефон и, дождавшись появления пары процентов, включила. Несколько пропущенных от приятелей и один звонок от брата вчерашним днем.

Костя вошел в спальню и, порывшись в гардеробе, выдал мне свою сорочку вместо пижамы.

— Кость, — позвала я, набирая смс брату с вопросом, спит ли он, и не оглядываясь на Анохина, улегшегося позади, негромко спросила, — а Данка…

— Послезавтра вернутся, съездим, заберем ее. Тут, двумя этажами ниже квартира сдается, я арендовал. Будете чай пить друг у друга.

Я прикусила губы, с трудом подавляя то, что едва не слезами прорывалось изнутри. Хотела обернуться, но мне перезвонил брат.

Вдохнув и выдохнув, приняла звонок, слушая родной заспанный голос, начала уверенно врать о том, что у меня была сложнейшая стажировка при приеме на работу в столичную компанию, но все прошло хорошо и я сейчас в столице. Выслушала от Мишки отповедь за то, что так перепугала его, перекинулись парой шуточек и завершили разговор.

— Он явно не поверил, — насмешка в голосе Кости.

— Отнюдь, — невесело усмехнулась в ответ, откладывая телефон и устало падая на спину, закладывая руки за голову и глядя в потолок.

— Почему?

Повернула голову и разглядывала его лицо, глядящее на меня сквозь ресницы. Устал. Неимоверно устал. Сколько он не спал?.. Костя, вздохнув, потянул меня за плечо на себя. Перебралась к нему на грудь. Осторожно обняла и положила голову на плечо.

— Андрюша, я могу очень много времени не спать, — прикоснувшись губами ко лбу, негромко оповестил он. — И я к этому привычен. Мне в среднем четыре-пять часов за сутки, это за глаза.

— Тебе Костолом столько задани… — передернувшись от упоминания всуе отца кронпринцев начала я и опешила от спокойного:

— Это стандартная нагрузка. — Перебил и, теснее прижав к себе, иронично пояснил, — раньше у меня мозг уставал от постоянной работы, но меня повысили и теперь у меня устает язык от постоянного трепа. Это все… ни о чем. Не важно. Почему брат поверит в то, что ты ему сказала?

— Потому что он хочет в это верить. — Прикрыв глаза и успокаивая натянувшиеся нервы, тихо пояснила я. — Когда в прошлый раз в психушке лежала на экспертизе, внезапно нагрянула проверка из Минздрава. Начали с нашего отделения. Эксперт, который проверял мою историю, заключил, что лечение ошибочно и исправил. Все на взводе были и процедурошная медсестра по ошибке ввела мне препарат пролонг. Состояние было почти такое же как тогда, когда я Аркашу затерроризировала и он врача вызвал, чтобы тот спас его психическое здоровье. Почти такое же состояние, только хуже. Артур распсиховался и забрал меня домой, опасаясь, что эти бестолочи без него меня затравят. Потом вернулась в психушку, а на моей койке санитарка, тетя Зина, лежит в домашнем халате, кроссворды разгадывает, — прыснула, понимая, что это ненормально, скучать по психушке, но там действительно своя неповторимая атмосфера. — Тогда в любой момент могли количество человек в отделении по головам пересчитать, а меня, якобы, мама забрала. По идее так делать нельзя, экспертные домой не ездят до вынесения результатов, но дружба с психиатрами свои плюхи имеет. Однако в отделении одного пациента не хватало и они санитарку в пациентку переодели. — Усилием переключилась в то русло, о котором говорить не хотелось, — когда Артур дома из овоща превращал меня обратно в человека, я случайно подслушала разговор мамы и Мишки, привыкших к тому, что я сплю по двадцать часов в сутки.

«— …ради меня рискнула не просто свободой, но и пожертвовала своим будущим, а ведь мы даже не родные. Не говорила она тебе, что в Штаты хотела пробиться? Не говорила о том, сколько оферт у нее за плечами, для чего они были ей нужны и как теперь бесполезны, потому что со статьей за киберпреступления ее ни в одну нормальную компанию не возьмут, мам. — Срыв тихого голоса брата. Переводит дыхание, эхо злого отчаяния и… стыда в урезанном голосе, — не говорила она тебе о том, что и в Европе в нормальные компании не устроиться? Так, сисадмин в средненькой конторке или фриланс. В нормальные компании, где в таких спецах нужда, где у них перспективы карьерного роста и… не попадет она туда, мам. Потому что я допрыгался в прямом смысле слова. Не говорила она тебе? Мне тоже. И никогда не скажет, а я вот думаю об этом постоянно. И когда болевой синдром не спадал, и когда микропереломы, инфаркт мозжечка, и атрофии эти сранные… честно, мам, мне хотелось… чтобы просто все это кончилось и страшно было от этого, потому что ты и моя сестра очень дорого заплатили, а я не вытягиваю…»

Об этом сухо и вкратце. О том, что заставило меня развернуться, сжать ладонью рот, чтобы не издать ни единого звука и тихо уйти в свою комнату. Где можно было разрыдаться в подушку от того, что было в голосе брата, в его голове, от его совершенного непонимания, что все это, все эти планы, договоры оферт на поиск уязвимостей и прочее, это такая херня по сравнению с теми самыми микропереломами, инфарктом мозжечка и не спадающим болевым синдромом. Об этом тоже сухо и отрешенно очень. Это же пережито, все в прошлом, сейчас все хорошо.

А он осторожно накрыл теплой ладонью мою холодную, предусмотрительно отодвинутую от его плеча. Переплел пальцы, сжал. Подняла голову и расплакалась. Там, в темени глаз понимание. Он потерял отца. Названного.

Лицом к лицу, вполголоса откровения. То, о чем никто не знал. Как плакала среди кафеля больничных стен, когда деньги не играли роли. Не играли роли медикаменты, ничто не играло роли, ни одно усилие извне, потому что брата сдавало его тело — внезапно ухудшились показатели. Рассказывала о самом страшном, самым ужасном ощущении в жизни — чувстве собственного бессилия. О страхе потерять близкого. О понимании, что, несмотря на все, что ты делаешь и можешь сделать — от тебя ровным счетом ничего не зависит. Говорила о том, как молилась. Плакала и молилась, потому что это было всё. Просто всё. На пороге отчаяния ищешь любую возможность, готов уверовать во что угодно, лишь бы не случилось самого страшного — потери.

Дыхание сбилось. Опустила голову, чувствуя запахи. Те самые страшные запахи и сердце бьется где-то у горла, а мысли путаются. Стирается знание, что это уже пережито, что все хорошо и приходит то самое, что я поняла тогда: настоящий ад — это собственное бессилие.

Горько усмехнулась, рассказывая, как тяжело было переносить непонимание и слепую уверенность брата, что мои мечты перечеркнуты. Он не понимал и считал себя виноватым; а я никак, ни ссорами, ни объяснениями, ни даже клятвами не могла донести до него элементарного… и осознание, что он и не услышит, камнем на душе.

— Я пыталась с ним поговорить, но он не понимает. Я вижу в его глазах, что ему только хуже становится от этого, а я никак не могу объяснить так, чтобы он меня понял.

— Самый простой способ попробовать понять человека — поставить себя на его место. И не он должен себя ставить на твое, Жень. Вы похожи очень, знаешь же, как наш банк, не сдается и дальше по списку, — слабо улыбнулась в ответ на мягкую улыбку человека, читавшего истории болезни и наблюдений моего брата. Человека, неплохо так умеющего анализировать. И он продолжил, — похожи, но все же разные. Я его по мужски понимаю, поэтому скажу, да, действительно, он никогда не сможет ни понять ни принять этого и от разговоров будет только хуже. Поставь себя на его место. — Шепотом, когда сжав челюсть, умоляла себя не расплакаться, отводя от него взгляд. — Вот даже зная, вполне четко осознавая все положение вещей, причины, почему он это делал бы, ты бы себя не винила?

Винила. Не сказала этого вслух, просто молча смотрела в стену. Но ему и не требовались мои слова вслух.

— Вот и весь ответ. С некоторыми вещами нельзя ничего делать, если не хочешь, чтобы человеку стало хуже. Благими намерениями, Женя.

Снова бессмысленные слезы, почти сразу подавленные. Потянула его руку к себе, коснувшись основания ладони губами и обняла крепче, чувствуя, как его губы успокаивающе касаются лба.

Он встал в десять. Попытался так, чтобы не разбудить меня, но тщетно.

Душ, его рубашка на плечи. Оставив свое постиранное белье скучать на сушилке, направилась в сторону обеденной, где негромко бормотал телевизор и распространялся запах свежего кофе.

Константин Юрьевич был в полном боевом облачении: выбрит, бодр, спокоен в отглаженных брюках и черной строгой рубашке. Расслабленно тягал кофе, перебирая бумаги, лежащие ровными стопками перед ним на столе и изредка удовлетворенно смотрел в плазму.

Не поворачиваясь ко мне, перехватил только направляющуюся к кофе-машине меня и, немного отодвинувшись от стола, усадил на свое колено, придвинув ко мне полную чашку кофе, которую я не заметила сразу из-за обилия его бумаг.

Вскользь коснулся губами шеи, не отводя взгляда от утренних новостей и я, приобняв его за плечи и скрестив ноги, слушала, как минувшей ночью почти одновременно загорелись восемнадцать точек СТО, благо обошлось без жертв. Разбирается полиция. Вероятно поджог. Владелец сети, крупный столичный бизнесмен, помимо сего недоразумения в виде канувшего в Лету бизнеса, разыскивается полицией, и, вероятнее всего, в скором времени к нему еще будет иметь вопросы налоговая из-за появившихся в СМИ данных об уходе бизнесмена от уплаты налогов по мошенническим схемам, сотрудничестве с несколькими обнальными конторами и наличие афеллированного бизнеса с магазинами автозапчастей, где тоже все не совсем чисто.

Пригубила кофе и смакуя приятную горечь на языке, посмотрела на спокойного Анохина, отклонившего входящий вызов и дальше перебирающего свои бумаги. Внутри чувство такое… Сходное очень с тем, что отблесками плавленого золота мелькает в светло-карих глазах, быстро скользящих по строчкам бесчисленных бумаг, методично раскладываемых по ровным стопкам, под бормотание ведущего, обмусоливающего сию весть со всех сторон.

Встала с него, чтобы, повернувшись к нему лицом, опереться бедром о стол. Рывком мое движение назад, отодвигая от него стол. Разъединяя его от дел. Усмехнулся, откидываясь на спинку стула и взглядом изучая мое лицо. Не отрывал взгляда от моих глаз, когда, уперевшись ладонями в столешницу, подняла ногу.

Чтобы стопой упереться в его плечо.

Медленно скосил взгляд на щиколотку. Усмешка на губах, когда касался ими лодыжки. Запуская цепную реакцию внутри, набатом жара отозвавшуюся в крови. И воспев в ней, когда его пальцы сжали щиколотку и он стопой повел вниз. С нажимом себе по груди, одновременно ссаживаясь чуть ниже на сидении, глядя на мою ногу в своих пальцах, не отрывая от нее взгляда, вплоть до того, как провел стопой по животу и ниже, на пах, и с легким массирующим нажимом по эрекции.

Сжала столешницу плотнее, понимая медленно скользящий по ноге вверх взгляд.

Отвела ногу, слегка тревожа ткань, чтобы немного разошлись полы рубашки и взгляд Кости на низ моего живота обжег почти так же, как если бы прикоснулся физически. Протяжно выдохнул и снова взгляд на стопу. Сжал щиколотку, уводя ее за себя и собираясь придвинуться ко мне.

Отрицательно повела головой, отстраняя ногу, подаваясь вперед к нему, срывая поцелуй. Опускаясь губами по его шее, повела с нажимом пальцами вниз по ткани от плеч, по груди, следуя ниже легкими укусами. По животу и ниже, пока он расстегивал ремень, сдвигая одной рукой ткань, а второй наматывал мои волосы на кулак, ожидая, когда опущусь на колени между его широко разведенных ног.

Едва ощутимо вздрогнул, когда коснулась губами, неторопливо вбирая в рот, нажимая горячим языком и втягивая запах. Его и геля для душа. Запах жара и его вкус. Подалась вперед, забирая в себя до максимума. С упоением считывая легкую дрожь, впитывая ее в себя и в густеющее горячей тяжестью возбуждение, пульсацией идущего из низа живота по телу. Забирала его дрожь в легкий тремор собственных пальцев, сжавших ствол у основания и скользнувших ниже, когда подавалась назад. И снова вперед, подчиняясь нажиму в волосах. Подняла взгляд и потонула в густеющей полухищности в золоте. Он рывком заставил взять глубже. С рефлексом справилась, плотнее обхватив губами, и по влажной коже второй рукой, в одном ритме с головой, пытаясь удержать то, что он задавал натяжением волос в руке. Брала грубее и в ушах, сквозь грохот беснующейся в жилах крови, запуталось эхо его учащенного дыхания, часто прерывистого, когда брала глубже, и от этого в разуме мутнело, отключало чувство саднения, нехватки воздуха, стопорило все это. Весь максимум моих возможностей был сосредоточен только на одном — его дыхании, требовательности, все больше нарастающей, вместе с густеющим на языке вкусом, уходящим еще большим дурманом в сознание и еще большим жаром в кровь.

Влага слез по щекам скатывалась до губ и вместе с их влагой, смешавшейся с его вкусом, стекала ниже. Срывалась и впитывалась в разогретую ткань его брюк, иногда касаясь мягкой обивки кресла, когда отстранялась назад, чтобы немного вдохнуть и взять глубже.

Подавался навстречу, увеличивая ритм. Его дыхание уходило в срыв чаще, ощутимо напрягалось тело. Он был близко и это било наотмашь слабовольную попытку своих возможностей сообщить об усталости, о том, что в горле уже не саднит, а разливается болезненность, что легкие горят почти адским пламенем. Все это терялось в нарастающем ощущении горячего пульсирующего свинца внизу живота. Терялось во все более густеющем вкусе на языке, в том, что по телу передо мной прошла отчетливая волна дрожи, предупреждающая, что еще пара секунд… Резко отстранилась за миллиардную долю мгновения до того, когда натяжение его пальцев в волосах усилилось, чтобы отодвинула голову и приподнялась с колен выше, перехватывая его руку прижимая к своему горлу, стискивая на нем и не отрывала взгляда от пальцев его второй руки, доводящей его до срыва. Глаза в глаза и я сама едва не словила оргазм от того, что полыхнуло в тех глазах. Горячее прикосновение тягучих капель к лицу. Не пыталась уловить ртом, послушно подаваясь вперед к паху, накрывая губами, когда стиснул горло и резко дернул на себя. Обрубив дыхание и сердцебиение свидетельством волны спазма накрывшего его, не отводящего взгляда от моего лица, выдыхающего сорвано, с резкими перерывами, пока его разносило, пока его вкус густел на языке, пока не могла ни дышать, ни шевелиться и сквозь губы прорывался стон от свидетельства, насколько ему сильно, насколько запредельно хорошо. В нем все еще жива эта дикость. Необузданная, пробивающая все и вся сила, которой проигрывали очень многие. Это все живо и будет жить, потому что это часть его самого, взятая под контроль и тут ей дали волю… — на секунду перекрыл кислород полностью.

Отпустил сразу же как в хаосе сметающего наслаждения в глазах мелькнул первый проблеск разума. Неотрывно, не моргая, с трудом дыша, смотрел в мои глаза и сход его оргазма удлинялся из-за того, что он видел. Вот эти его загоны можно вытерпеть, но когда от них получают удовольствие, это золотистым мерцанием чего-то непередаваемого.

Отстранилась, облизав ноющие, опухшие губы, часто дыша, поверхностно, с трудом сглатывая из-за болезненности разлившейся в горле, на котором еще и ощущалась сдавление и жжение, будто хватка еще не ослабла, чувствовался дискомфорт от ее силы, но все это растворялось от того, что пело в крови и вихрями отражалось в его глазах, когда закусив губы, смотрел на меня, качая головой, с трудом восстанавливая дыхание.

Подался вперед.

— Так, ну-ка не трогай, — хрипло возразила, уводя лицо от его улыбающихся губ. — У меня кожа начала портиться, — с кряхтеньем поднялась с гудящих, покрасневших колен и стала распределять массирующими движениями белковую маску по лицу, глядя на него, прикусившего губу, смазывая улыбку и приподнявшего бровь. Нравоучительным тоном оповестила, — это прекрасное косметическое средство, так что имей в виду, что я буду за ним периодически подваливать. Моей коже нужен постоянный уход ибо экология, возраст, все дела.

— У тебя будет идеальная кожа, а я, кажется, самый счастливый мужик на Земле, — ловко перехватил только было царственно уплывающую меня и попытался дернуть на себя, но я стоически сопротивлялась. — Давай тебе салон откроем? От доноров отбоя не будет.

— Да в том-то и дело, что предложение превысит спрос, я уже думала об этом. — Отрицательно покачала головой, возмущенно отпихивая его хваталки, так и норовящие меня вернуть на свои колени, — не все хотят быть с идеальной кожей и счастливыми мужиками. Странные люди, скажи же.

Анохин солидарно покивал и сменил тактику — перехватил под колено, удерживая второй рукой под ягодицу и рывком оторвав мою ногу от пола, спускаясь на кресле еще ниже, упер мое колено в спинку над своим плечом, помогая хватом за бедра удержать равновесие на одной опорной ноге, оставшейся на полу. И еще прежде чем я успела сообразить, подался вперед, касаясь горячим языком между ног.

— Кость… — имя сорвано сбившимся дыханием под пониманием, что всякая попытка сопротивления парализована. Оперлась о спинку кресла руками, чувствуя, как вот-вот подведет опорная нога, но отчаянно не желая сменить положение, потому что почувствовала язык. Внутри. Он, обхватив за бедра теснее, резко насадил на него глубже.

Удар колкого онемения из низа живота разрывом осознания происходящего, слабостью в мышцы и меня все-таки повело. Всхлип отчаяния из-за осознания, что сейчас все прервется, но удержал. Перехватил удобнее, опуская мою ногу с кресла по другую сторону от себя и, сжав меня, медленно опустил на себя, на эрекцию, горячо выдыхая в шею.

— Кость, без защиты… — сжимаясь на нем от яркости, от чувства распирания, почти отрубившего возможность соображать, а он языком по шее и надавил на ягодицы, призывая двигаться потерявшуюся меня.

Куснув за мочку уха, низкой хрипотцой обозначил: «я успею», снова нажал на бедра, втискивая в себя до упора, порвав ощущением пульсирующей горячей тяжести.

— Нет… — подалась было назад, пытаясь удержать рациональность.

— Прошу. — Поцелуем в яремную ямку, шепотом в кровь, обнимая за талию, чуть подаваясь снизу и снова туман в мыслях. Развеявшийся окружающим миром, прорывающегося настойчивыми звонками на его мобильный.

— Не сейчас, — глухо, с откровенным страданием выдала я, рывком вставая с него. Откинувшего голову назад и прикрывшего глаза. Что там в них было — не видела. Но не препятствовал. С трудом встала ровнее, опираясь бедром о край стола, сгоняя горячую тяжесть, растворившуюся в венах и чуть было полностью не накрывшую сознание.

Костя, на мгновение с силой прикусив губу, открыв глаза, взглянул на трезвонящий на краю стола телефон. Полностью в самообладании, ни на лице ни в глазах нет и тени того, о чем думал и что хотел сказать, только оттески сходящего возбуждения. Отклонил вызов, посмотрел на меня, мягко улыбнулся и, попросив принести сменное белье, направился в ванную, а то его уже ожидают внизу.

Осело внутри что-то такое. Вот если бы требовать стал или уговаривать, или выяснять, но нет. Все просто: отказала, он настаивать не станет. Вот это белесым налетом чего-то, напоминающего не то вину, не то стыд. Непонятное совершенно, но нехорошо так стянувшее в подсознании уже измученный ящик с помидорами.

Константин Юрьевич застегивая манжеты вышел из ванной через несколько минут. Вынув из лопатника карту, положил ее передо мной, сидящей в его кресле (уже оттертом от следов эротического преступления против обшивки) и потягивающей остывший кофе, с интересом читая какой-то бессвязный бред в его бумагах. Заявил, что через полтора часа мне будет подана карета с кучером и стражами, с которыми мне предстоит отправиться на закупку материально-технического оснащения для своего болида, но компанию мне в шопинге на этот раз он, увы, не сможет составить, но будет болеть за меня всей душой. И, подхватив бумаги, направился в коридор, предварительно чмокнув меня в темечко.

— А сколько можно потрат… — только начала задавать вопрос я, облокотившись плечом о стену, пока он деловито душился вкусными вонялками перед зеркалом.

— Безлимит, — обозначил он, кратко посмотрев в мое отражение и распахивая дверь, рядом с зеркалом, где была еще одна гардеробная, с башмаками и одеждой, предназначенной для ненастья на улицах.

— Это значи…

— Да, это значит безлимит, — невозмутимо подтвердил Костя, усаживаясь на пуфик и обувая красивые башмаки.

Я, с грустью глядя на него, подумала, что ну, да. Его умственные способности в двадцать восемь лет в сотку мультобачей оценили и что-то мне подсказывает, что дяденька с тех пор прокачался немного.

Почесала репку, размышляя, как бы аккуратно спросить мистера «я-за-все-плачу» о своем холодном кошельке, который у меня отобрал дядя-депутат в психушке, а потом так и не отдал. В этом моем кошельке куцие, конечно, по сравнению-то с «да, это значит безлимит», но все же родненькие почти два лимончика и мне без них грустно. Ощущение, что я нищебродина подавить все же не получилось, потому я в лоб спросила:

— Где мой холодный кошелек?

— Вечером вместе с документами привезут, — спокойно так отозвался Константин Юрич, подхватывая свои бумазейки с полки у двери. — Ты список накидай, что тебе еще из дома захватить. В обед позвонят, уточнят. — Повернулся к несколько опешевшей мне и улыбнулся, — всё, пошел мир на колени ставить. — Подался вперед, поцеловал в лоб и дежурно так, будто это давняя традиция, — люблю.

И ушел. Вот умеет же… Еще несколько секунд поглазев с любовью на дверь, пошла в душ, готовясь к одиночному походу по магазинам.

Ровно через полтора часа звонок на мой мобильный и представившийся кучер, оповестил, что карета подана и стража в боевой готовности.

Потом пара торговых центров. Считать затраты я перестала после того, как в багажник моей кареты не вместились пакеты, пришлось грузить машину сопровождения. И ни одного возмущения — телефон молчал. Реально, что ли, безлимит?..

В обед мне действительно набрали и осведомились, что бы я хотела взять из своей старой провинциальной дикости в новомодный столичный движ. Пережевывая чизбургер, задумчиво перечисляла междугородному извозчику милые сердцу материальные блага, нажитые непосильным крестьянским трудом. Едва не подавившись бургером под неожиданно нахлынувшую сучью мысль и в конце добавила-таки то, что мне по сути нахер не нужно, просто было интересно, как отреагирует Анохин. По дороге домой решила заехать в тюннинг-ателье для болидов, для частичной покраски комплектующих. Потом кучер отвез меня в местное элитное сельпо, где я купила ингредиенты для будущих харчей. Чтобы не зазнаться и не забывать свои крестьянские корни, решила взять генерацию ужина на себя. Готовить я умею. Не сказать, что прямо люблю, но умею. По настроению могу, в общем.

Когда возвратилась в квартиру и кучер со стражами затаскивали пакеты, я познакомилась с консьержем дома, строго наблюдающим за джентльменами в рабочей униформе, заканчивающими сборку дополнительной мебели — комода и банкетки в спальне, шкафчика и стеллажа для боевого женского арсенала в ванной. То чувство, когда кажется, что любить сильнее невозможно, но твой мужик открывает новые горизонты…

Костя вернулся когда на часах было около семи вечера и я уже все, что мне надо было, сделала. Получила свое шмотье, оперативно доставленное из другого города и теперь неприкаянно шаталась по квартире в обнимку с кадкой с раскидистой маминой пальмой, о состоянии которой она по телефону интересовалась чаще, чем мной. Никак не находила места, куда бы сей кустик удачно вписался. Ну, не тот интерьер, вообще не тот…

Анохин, разувающийся на пороге, отложив небольшой черный пакет на пуфик, задумчиво смотрел на меня, застывшую перед ним с расстроенным видом в обнимку с маминой сраной пальмой, кою сейчас трепетно прижимала к груди и большими оленьими глазами смотрела на щиплющего подбородок Константина Юрьевича.

— Это Виолетта, — обозначила я, деланно насупившись. — Она должна жить здесь, а то мама расстроится, если я ее брошу.

— Маму нельзя расстраивать, — серьезно кивнул Константин Юрьевич, забирая у меня Виолетту, до того бывшую Прохором. Направился в обеденную, где, распахнув дверь на широкую, утепленную и застекленную лоджию, водрузил пальму на плетенный стол. Отошел, отрицательно качнул головой и переставил ее в угол застекленной стены. И вот здесь она неожиданно вписалась. — Так пойдет? Окна в тонере, прямого ультрафиолета нет, плюс автоматическое кондиционирование, если станет жарко. Стандартное удержание температуры на двадцати пяти в любое время года.

— Думаю, да. — Неуверенно глядя на Виолетту решила я, подавляя то, что мне сейчас хотелось сделать и похер, что горло еще побаливает, а справа у ветви нижней челюсти отметина, замазанная тональником, потому что в реакции Константина Юрьевича я не была уверена, а вот то, что тогда было в его глазах, мне хотелось видеть. Желательно постоянно. Умильно улыбнувшись, перевела взгляд на Костю, оценивающе рассматривающего пальму и, подойдя к нему со спины, обняла, пристав на цыпочки и коснувшись губами шеи. — У тебя все нормально?

— Изумительно. — На краткий миг сжал мои руки сцепленные на его груди. — Там, на кухне, вроде бы, снедью пахло…

Ужин и пара глотков его любимого виски. Он взглядом почти неотрывно в экран ноута перед собой. Склонился было, чтобы подобрать мои ноги и водрузить их на бедро, но было еще рано. Лукаво улыбнулась, убирая корячки под свой стул, не поднимая взгляд на него от экрана своего телефона.

— Давай быстрее доедай, — деловито скомандовала я, отпивая чай, — у тебя показ мод еще впереди. Я тебе пару вещей прикупила.

— Если розовый свитер, Андрюш, то у кого-то будут печальные последствия под глазом… — со значением повел бровью Костя, набирая кому-то текстовое сообщение.

Пиджак, пара блейзеров, несколько рубашек и джемперов, все так, даже с джинсами и брюками угадала — сидели идеально, и все, как он предпочитает: сдержанная цветовая гамма, а в остальном… подлецу все к лицу, если кратко. Ну и вкус у меня действительно неплохой.

— Теперь ты давай показ мод веди. — Разваливаясь на кровати, взяв упор на локти, велел командор, невыразимо сексуальный в темно-синем приталенном блейзере на голый торс.

— Да там неинтересно… — отлипаясь от косяка двери покачала головой я, направляясь к коробкам на комоде. — Туфли вот взяла, не знаю, не совсем уверена…

Бессовестная ложь.

И мы оба это знали. И он, не отрывающий взгляда от моих ног в изящных черевичках, и я, снявшая сейчас носки и оправившая браслет на лодыжке, создавшем чудесный ансамбль с черевичками, в которые несколькими часами ранее влюбилась без памяти с первого взгляда и велела кучеру ехать в другой молл, потому что только в нем был филиал магазина, где был мой размер, который забронировала затерроризированная мной консультант, чтобы, не дай боже, эти черевички в другом молле никому не ушли, пока мы туда домчим.

И да, если Костю заводили стопы и щиколотки, то в сочетании с нормальной обувью он заводился сильнее, и мой расчет был прекрасен — он заметил. Заметил и миниатюрную подвеску в виде капли на браслете. Заметил педикюр. И заметил кольцо у основания среднего пальца левой стопы. Тонкое очень, змеевидное, в два оборота.

Я ощущала, как он сходит с ума.

И начал сходить сильнее, когда я, все такая незамечающая, сбросила туфли и, усевшись на пуф у зеркала, скрестила ноги, слегка покачивая стопой. С кольцом. И приложила полоску тонкой черной мягкой кожи к шее, убирая волосы и застегивая сзади чокер. Почти ошейник. Спереди небольшое и изящное кольцо, которое мягко обхватывали линии черной узкой кожи. Оправила и обернулась.

Он был преисполнен. Не бешенным желанием обладать, не сминающим неистовым возбуждением. Сексом. Стилем. Наслаждением.

— Тоже есть пара обновок. Сейчас похвалюсь. — Расслабленно улыбнулся мне, поднимаясь с кровати и, поправляя эрекцию, пошел на выход из спальни.

Чтобы вернуться несколько секунд спустя после того, как зашел в ванную, где зашумела вода и меня едва не подбросило на пуфе от возмущения, что там, по ходу, мою косметическую маску сейчас кощунственно утилизируют, но я осталась-таки на месте, потому что вода быстро выключилась и он вошел в комнату. Остановился рядом со мной, фальшиво скучающей на пуфе, покачивая ногой и подперевшую голову кулаком. Высыпал из черного пакета то, от чего дыхание перехватило.

— Вообще, я заехал за презервативами, — пояснил он, задумчиво глядя на коробку с вакуумным стимулятором клитора, упаковку с разными насадками для него, прозрачную коробку с чокером, правда, более агрессивным, но почти близнецом того, что был на мне. Неожиданно, но вибратор, флакон смазки, небольшая коробка с презервативами и выложенное на него эректильное виброкольцо с выступом в форме языка для стимуляции клитора. Без упаковки, потому что в ванную он зашел именно с целью помыть сие орудие плотских утех. Явно определив очередность тестинга. И отрешенно так, — презервативы японского производства, толщина ноль ноль один, консультант уверял, что фактически неощутимы. Потом он заметил мой взгляд по сторонам и не упустил возможность увеличить выручку за сегодня. Хороший торгаш, умеет толкать товар. Я от некоторых вещей даже почти не испытал ужас, благо не интерес — попа все-таки сжалась. Да и не только попа. Вообще, нам надо с тобой туда съездить. Там интересно, мне понравилось.

Перевела на него взгляд. Пальцем подцепил кольцо чокера и потянул вверх, к себе, к полуулыбающимся губам. Встала и поцелуй сразу глубокий. Его язык мне за щеку, одной рукой стискивая ягодицу, второй подхватив виброкольцо с упаковкой презервативов, теснил к кровати. Отступала назад пока ноги не уперлись в борт кровати. Резкий натяг за кольцо чокера — легкое удушение при одновременно еще более глубоком поцелуе, укравшем дыхание и щедро одарившем жаром на коже, в ней, и под ней.

Резкий толчок мне в плечо, чтобы упала назад. Взял упор коленом в край постели, не отрывая взгляда от моих глаз, пока я медленно шире разводила ноги.

Ткань блейзера с его оголенных плеч на пол и упал на меня сверху, почти придавив собой. Откинул голову назад и кратко выдохнул, когда тесно сжала ногами его торс и несильно укусила за ключицу, ведя по ней языком до плеча, целуя в него, обхватывая его под лопатки, прижимаясь грудью к груди. Низом живота к эрекции.

Рывком за мое плечо протащил по постели выше, перекидывая свою ногу через мои бедра и садясь на меня сверху. Обжигая медовым бликом глаз, с упоением смотрящих как с треском под его пальцами расходится ткань легкого, короткого платья, открывая грудь. Без бюстгальтера, ибо не только он знал, где закончится этот вечер. Сжал грудь ладонями, с улыбкой на пересохших губах глядя как меня ведет под ним от удара токсина жара в кровь. Наблюдая за шеей в тесных объятиях чокера. И остановившись.

Я бросила на него взгляд и громко и разочарованно простонала, наблюдая как отворачивает голову, переводя дыхание и, протянув руку, касается отметины на шее. Вероятно, чокер, движущийся по шее, послал на хер конспиративную операцию тоналки.

— Костя, не надо… — сквозь зубы выцедила, перехватывая его за кисть и твердо глядя в его глаза. — Сама внимание обратила только когда шмотье мерила в магазе. Пятисотое по счету, наверное. Я не заметила. Понятно? Ты тоже не заметь, пожалуйста.

Константин Юрьевич недовольно повел уголком губ, но все же промолчал. Его пальцы ушли за мою шею и расстегнули чокер. Начинается, блядь…

Резко села на кровати, обхватила его за затылок ладонью и впилась в губы, второй рукой расстегнув ремень и сдвинув ткань, сжала эрекцию. Ответил не сразу, отбросив чокер в сторону, но ответил. Давлением в плечо вновь укладывая на спину, спускаясь по мне ниже, усаживаясь между ног. Распечатав упаковку презервативов, взял серебристый квадрат. Зажав его между пальцев правой руки, взял за голень и колено мою левую ногу. Укус за щиколотку и туман в сознании, когда повел стопу ближе к полуулыбающемуся лицу, чтобы в следующий момент языком скользнуть по пальцу с кольцом. Обхватил губами и, сомкнув зубы на ободке, медленно потянул его с пальца, скользя с нажимом горячим языком по коже. Шорох его одежды, шелест фольги и от того, что происходило внутри меня, когда смотрела на это, судорогой сводило пальцы рук, вцепившихся в покрывало на постели. И сильнее сводило с ума от того, что тлело в его глазах.

Упер мою стопу себе в плечо, придвигаясь ближе и, улыбаясь, разомкнул губы. В его зубах ловило отблески подсветки из потолка влажное кольцо. Придвинулся еще ближе одновременно с тем, как я мучительно закусив губы уже начала с ума сходить от тяжелой горячей пульсации внизу живота, отдающейся набатом участившегося сердцебиения в ушах, сама сползла ниже к нему.

Но внезапно что-то пошло не так. Анохин вдруг окаменел, изумленно посмотрел вниз и из его зубов выпало кольцо.

— Да ладно… — неожиданно растерянно прошептал он.

— Кость? — обеспокоенно позвала я, приподнимаясь на локтях.

— Мне не налез! — возмущенно объявил он глядя на ствол, где презерватив кончился чуть выше середины. — Японские же… — простонал, метнув полный страдания взгляд на упаковку, лежащую невдалеке от нас. — Японцы маленькие все… почему я об этом не подумал, идиот, блять…

Это был самый смешной недосекс в моей жизни. Я честно пыталась сдержаться глядя на Анохина, сидящего между моих разведенных ног и с разочарованием смотрящего на свой недоодетый член, но у меня не получилось и я расхохоталась, заслужив полный укоризны взгляд.

— Кость, да ладно тебе, это же повод для гордости, — выдавила, стараясь прекратить смеяться, но из-за выражения его лица у меня мало что выходило. Но я пыталась, — у тебя больше чем у среднестатистического японца.

Командор только хотел что-то ответить, но зазвонил его телефон, выпавший из кармана на постели и он, метнув взгляд на экран, удовлетворенно улыбнулся и молниеносно перестроился.

— Пойдем, Андрюш, я покажу тебе свою комнату удовольствий. — Деловито снимая презерватив и оправляя одежду, обозначил он подавившейся смехом мне. — Давай, газ в палас, мне прямо не терпится.

А чему удивляться? Это же Анохин, у меня с ним постоянно одни приключения и шокирующие открытия. На плесень от тоски и удручающего бытия уже не надеюсь. Да и не надеялась, тут главное одно — не поседеть. Хотя, если что, закрашусь. Потому, как говорят мудрые японцы: банзай!

— Анохин, это же не отсылка к фильму, о котором я подумала? — вопросила, с кряхтением сползая с постели и с разочарованно оглядывая истерзанное платье.

— Отсылка. — Невозмутимо подтвердил он, заходя за мной в гардеробную и стянув с полки джемпер, стал в него засовываться, не реагируя на меня, застывшую с вытаращенными глазами. — Я, как всякий приличный кхм… миллиардер… нет, ну официально я вообще-то безработный и у меня абсолютно ничего нет, но по факту я руковожу несколькими проектами и косвенно являюсь их владельцем, соответственно, вознаграждения от них, как руководителю, в суммируемом итоге позволяют мне такое крамольное звание, хотя, смотря за какой период расчет сделать… — задумчиво рассуждал, отрывая бирку от купленных мной джинс и вообще не обращая внимание на меня, бросающую на него косые взгляды, когда обряжалась в джинсы и блузку. — В общем, как всякий приличный миллиардер, я имею свою комнату удовольствий. А поскольку мои вкусы ну о-о-очень специфичны, то пришлось эту комнату за пределы квартиры вынести, а то соседи наябедничают кому не надо.

— Анохин… — начала я, но растерянно осеклась, когда он, проходя мимо, подхватил меня под локоток и начал буксировать на выход.

— Сначала ты будешь шокирована, но потом тебе понравится. — Усадив меня на пуфик, открыл ближайшую коробку с обувью, удовлетворенно кивнул и, выудив черные босоножки, стал меня обувать. — В фильме так и было.

— Костя…

— Точно тебе говорю, ей там потом понравилось. — На ходу обуваясь сам, вытолкнул меня из квартиры. — Возьмем за основу этот фильм и будем надеяться, что там правду показали.

— Командор…

— Так, Андрюш, — строго начал он, закрывая квартиру и подталкивая меня к лифтам, — если ты после этого обзовешь меня извращенцем, я пойму и приму, только не бросай меня.

— Ты же специально нагнетаешь? — уточнила уже без особой уверенности, что строчащий смс Константин Юрьевич иронизирует.

— Конечно. — Фальшиво покивал он.

Что происходит? Хотя… банза-а-ай! Но уже не с таким радостным кличем…

Дорога заняла прилично по времени. Константин Юрьевич почти не прекращал трепаться по телефону и я действительно начала немного нервничать. И занервничала сильнее, когда внезапно свернули с трасы и едва ли не проселочной дорогой поехали куда-то через поля. Подъехали к какому-то то ли складу, то ли базе, обнесенной высоким бетонным забором. И разонравилось мне здесь категорически, когда из ворот вышла вооруженная до зубов охрана.

Я бросила взгляд на Анохина, едва заметно поведшего уголком губ и роящегося в телефоне, пока машина заезжала на асфальтированную территорию, мокрую от только прошедшего дождя, и вновь посмотрела в окно. Охрана. Очень много охраны.

Водитель остановил машину у входа в склад, уже внушающий едва не ужас. Анохин велел выходить.

— Что ты так нервничаешь? — беспечно произнес Костя, удовлетворенно глядя на меня, открывая тяжелую дверь. — Это просто моя комната удовольствий.

Я бросила на него косой взгляд и переступила порог, входя в обнесенный металлическими панелями длинный холодный коридор.

— Обещай, что мы после этого не расстанемся, — не сдержавшись прыснул этот ненормальный, толкая очередную дверь, а потом одеревеневшую меня внутрь громадного помещения.

И он был прав, когда нагнетал-подготавливал, ибо первая реакция — шок.

В помещении было достаточно прохладно из-за множества радиаторов, активно гудящей приточной вентиляции, вытяжной и резервной.

Бесчисленное количество министанций, в виде трансформаторных блоков высокой мощности, питали охлаждающие вентиляторы, процессоры, бесчисленные количества видеокарт, расположенные на стеллажах ровными рядами, заполняющие помещение насколько мог охватить глаз.

Подошла к ближайшему стеллажу уже понимания, почему нужно такое охлаждение, но все же в неверии рассматривая металлические каркасы, стоящие друг на друге с одинаковым набором: снизу платформа, где размещались материнские платы, блоки питания и жесткие диски, над этой платформой опорные планки для восьми видеокарт, над ними планка для райзеров. Везде одинаковый набор и их неисчисляемое количество…

Мурашки по всему телу, дрожь в дыхании и чувство головокружения. Так бывает, когда попадаешь в сердце механизма, приносящего миллиарды. Вернее, ранее приносящего, когда расцветала эпоха, а сейчас, наверняка, меньше, но масштаб уверял, что доходы от происходящего нехилые и по сей день.

— Что это, Андрюш? — удовлетворенная, поверхностная насмешка в негромком голосе позади.

— Майнинг ферма… — сипло выдавила я, прикусывая губу и оборачиваясь на него, опершегося плечом о стеллаж и полуулыбаясь, глядящего на меня, — а соседи, видимо, ябедничать могли на постоянные перебои с электроэнергией, да? Это ферма обесточила бы не только дом, но и… да весь квартал… даже несколько. — С трудом сглотнув, снова оглянулась, осматривая бесчисленные ряды. И вновь мурашки.

— Обожаю, когда у тебя волосы дыбом встают. — Подошел сзади, приобняв и положив подбородок на макушку. — Как тебе моя комната удовольствий?

— Анохин… — гоготнула, прикрывая глаза, успокаивая учащенное сердцебиение, шумящее кровью в ушах. — Вот скажи мне, откуда в твоей голове отсылка к этому фильмецу?

— Девочки иногда берут Кира численным перевесом и заставляют смотреть вместе с ними всякий артхаус. Потом он приезжает ко мне и делится своей новой психической травмой.

— Там в основе фильма книга. — Прижалась к его груди, переплетая его руки со своими под грудью, — ее женщина написала. Она не знала, что миллиардеры трахаются с работой в основном.

— Боже, как ты мне нравишься, Андрюш. — Фыркнув, умильно потискал смеющуюся меня. — Ну, собственно, для чего я тебя сюда позвал: ты арбитражем трафика занималась?

— Недолго, — неуверенно отозвалась я, не улавливая логической связи и пытливо скользя взглядом по стеллажам. — На нем много не срубишь. Вернее, на сером и белом арбитраже, а черный мне был не по нутру. Одно дело по белому трафик лить на всякие онлайн-маркеты, кэшбек сервисы и прочий легалайз, да и серый трафик с вирусной рекламой и спам-атаками еще ладно, но вот черный с партнерками казино и букмекеров, с порнографией известного формата и этими сайтами, где отчаявшимся продают, якобы, стопроцентные лекарства от рака за баснословные бабки и прочая жесть… в общем, опыт работы с арбитражем у меня только в сером и белом формате.

— Как ты думаешь, — негромко произнес Анохин, касаясь губами моего виска, — если я предложу своему капралу заняться арбитражем криптовалюты, насколько вероятен положительный ответ?

Арбитраж криптовалют — заработок на разнице между стоимостью одной и той же валюты на разных торговых площадках.

В горле пересохло. Я не могла отвести взгляда от ровных рядов инструмента добычи крипты и, прочистив горло, произнесла:

— Наверное, согласится. — Получив усмешку в висок, рассмеялась и уточнила, — а на какой бирже предпочтительн…

— Пока не на нашей, к сожалению. Но я уже на середине пути к этому. Так что пока на чужих площадках потренируйся, потом захватишь нашу. — Расцепив руки, повел на выход.

— Чт… что?.. — сипло выдавила, ошарашено глядя в его спину и неуверенно семеня за своей верхней конечностью, зажатой в его пальцах.

— Как ты понимаешь, из молодости у меня осталось множество прекрасных знакомых. — Кивнув охране и усаживая меня в салон, несколько секунд спустя отозвался Костя. Обошел машину и усевшись рядом, задымил в окно и продолжил, — хакингом, кардингом и прочим киберкриминалом заниматься только по молодости тянет, а все мы стареем, меняемся, серьезнее становимся. К легальности тянет, — едва заметная надсадная улыбка по губам в выдохе дыма. — И вот недавно я организовал, так сказать, встречу выпускников, где своим однокашникам предложил поучаствовать в легальном проекте по созданию торговой площадки. Биржи. Идея моим добрым знакомым понравилась, ну, знаешь, сколько волка не корми, все равно ведь… а у многих семьи, дети, кто-то уже отсидел за увлечения молодости, в общем, всех тянет к белому бизнесу, а тут такая возможность, что и интересы учитывает и легальна. Они дали согласие. Взгляни, — протянул мне свой телефон с присланными файлами, — это будет топовая торговая платформа с большими суточными оборотами и одновременно надежное хранилище с максимально возможными мерами безопасности. Простая регистрация в системе и отсутствие обязательной верификации на таких условиях, до которых остальные пока не додумались. Низкие комиссии, что тоже привлечет. Ликвидность по паре зелени и крипты около тысячи восемьсот процентов, кредитное плечо до сотни и возможность маржинальной торговли с плечом тоже около того… — в переходящем золоте глаз удовлетворение, когда я восхищенно присвистнула, пролистывая информацию на экране. — Должны запустить проект в декабре этого года, хотя демо-торговля в тестовом режиме прошла в июне очень неплохо, сейчас дорабатываем главное — многофакторную систему безопасности и…

Прервался, потому что на его телефон в моих руках поступило голосовое сообщение в вотсап от пользователя, записанного как «крестник». Неожиданно. Я отдала телефон Косте, открывшего приложение и выбравшего диалог, в котором были одни голосовые. Он, затянувшись и улыбнувшись, воспроизвел новое голосовое и тишину салона прорезал детский мальчишеский голос:

— Крестный, привет. Меня мама заставляет уроки делать и каждый день в школу ходить. — Голос задрожал и сообщение оборвалось. Костя, прикусив губу, покачал головой, сдерживая смех и воспроизвел следующее пришедшее сообщение, полное детского страдания и нечеловеческого отчаяния, — когда ты в Киев приедешь? Я хочу у тебя отдохнуть.

Подавил смех и, нажав на запись, серьезно проговорил:

— Пока не знаю, Костик. Возможно, через месяц. За тобой сразу заеду. Держись, мужик. — Отправил голосовое и, получив текстовое «хорошо», бросил взгляд на улыбающуюся меня, — видела, как сестра у меня осатанела? Пацана до отчаяния довела. Поедем с тобой через месяц, люлей ей как вставим за жестокое обращение с детьми.

Я подалась вперед обвивая за плечи и целуя мужчину, взращенного в любви, умеющего любить и получающего эту любовь несмотря на то, что вокруг столько хаоса и мрака.

Проблемы начались по дороге домой. Попали в пробку, это полбеды. Я курила в окно и изредка поглядывала на так же дымящего Анохина, которого опять атаковали по телефонам. Что-то происходило — его тембр снижался, реплики отрывчатые. Завершив очередной разговор, набрал следующему абоненту и, кинув на меня быстрый, малопонятный взгляд, произнес:

— Стас, где ты сейчас? На тачке? Отлично. У Костолома снова кукуха подошла к пределам познания мира, чтобы выебать их в очередной раз. Я в пробке стою, ты можешь прямо сейчас прикатить ко мне? — поморщился, назвал дорогу и приблизительные ориентиры, где именно мы сейчас находимся. Велев водителю перестроить машину в крайнюю правую, завершил вызов и достал новую сигарету, не глядя на меня по памяти набирая другой номер и спокойно так обозначил напряженной мне, — меня на ковер вызвали. На ближайшем съезде сторожевые псы, которые поведут машину, чтобы я никуда не надумал заехать или вовсе не наплевал и не приехал. Беспокоиться не за что, — прикрыл глаза, прислонив к уху телефон. — Погостишь у Кота пару часов, потом заберу. Леш, на сколько они по процентам ошиблись? Это я знаю, но Евгений Григорьевич уверен, что больше, а почему он уверен, я тоже не понял. Скинь мне выписки и сам к нему выдвигайся…

И снова бесконечные разговоры. Кратко сжал мои пальцы, положив руку себе на бедро, откидывая голову назад, на подголовник, и прикрывая глаза.

— Константин Юрьевич, — позвал водитель аккурат в момент, когда теснившийся им автомобиль, все-таки уступил и он смог встать на крайнюю правую полосу, и одновременно с этим позади начал звучать все увеличившийся рокот мотоциклетного двигателя.

— Перезвоню, — кратко обозначил Костя абоненту. Завершая звонок, оглянувшись, удовлетворенно кивнул и велел мне выходить.

Водитель включил аварийки. Уступивший ему автомобиль только было посигналил, но тут же заткнулся, когда вышедший из салона Константин Юрьевич, не глядя на осерчавшего водителя продемонстрировал ксиву и, дождавшись меня, направился к Стасу, остановившего мотоцикл за разделительной полосой, у обочины. Кот направлялся к нам на ходу снимая шлем. В ртути глаз мелькнуло некоторое удивление при виде меня и он, бросив взгляд на Анохина, усмехнулся и стал снимать мотоциклетную куртку.

— Стас, это Женя. Костолом меня насиловать будет около часа, после заеду к тебе, заберу. — Обозначил Константин Юрьевич, кивнув, не глядя, на меня, но прекрасно поняв мой вопросительный взгляд, когда Кот отдавал мне куртку, оправляя черную футболку с V-образном вырезом, открывающим блэкворк обхватывающий шею во все красе. — И это не тот случай, что прежде, поэтому только попробуй хвост распушить. Если что, я отведу тебя к ветеринару, чтобы тебя усыпили, понимаешь?

— Гав. — Гоготнул Стас, с интересом оглядывая меня, неверными пальцами натягивающую его куртку со шлейфом приятного парфюма. — Это твоя дочка?

— Это гарантия твоей смерти, если с нее хоть волос упадет. — Предупредил Константин Юрьевич, отклоняя входящий вызов.

— Пиздец ты грозный. — Удовлетворенно ухмыльнулся Кот, протягивая мне шлем и закатывая глаза под взглядом Медузы Горгоны. — Да понял я, понял. Нет, это делается не так, — перехватил шлем, в который я пыталась запихнуть свою репку и надел мне его нормально, а не так как я дотоле, когда у меня глаз к подбородку тянуло. Кивнув сам себе и, щелкнув карабином под подбородком, опустил поднятый визор шлема и велел, — пошли, дочурка.

— Асфальт мокрый, херней не занимайся. — Вновь отклоняя входящий, произнес Костя, когда мы подошли к мотоциклу.

— Правило слышал: «уронил-женился»? Я не хочу жениться, так что не паникуй. — Бросил через плечо Кот, перекидывая ногу и седлая мотоцикл. Повернул голову в профиль ко мне, которой Костя парой жестов подсказал, как сесть позади него, и проинструктировал, — дочурка, слушай сюда: при старте держаться ногами, а на поворотах и торможениях коленками, и упирайся в эти штукоевины, — показал на подножки для пассажиров. — Руками не махать, гнущуюся березку не изображать, на лежачих полицейских чуть привставать, в поворотах повторять мой наклон, но только в половину, в остальном сидеть прямо и наслаждаться. Ферштейн?

— Йа-йа, фюрер. — Подтвердила, чувствуя себя не в своей тарелке, когда усаживалась удобнее, упирая ноги в штукоевины и нерешительно касаясь коленями Кота. При Косте. Теряясь еще больше от ощущения, когда Стас, убрав подножку и выравнивая заведенный мотоцикл, взял контроль над нашим равновесием.

— За поясницу обними и сцепляй руки на животе. — Приказал Кот, поднимая боковые зеркала на руле. Реально не в своей тарелке. Особенно от требовательно кивка Кости, после которого подчинилась и обняла Стаса. — Так. Коленями бедра мне сожми. Смелее, мы папе не расскажем.

Сжала его ноги внутренней стороной бедер, снова после краткого кивка Кости, убийственным взглядом посмотревшего на ухмыльнувшегося ему Кота, тронувшегося с места. Плавно очень, но рефлекс вцепиться все равно сработал. Баланс контролировал он, выезжая между автомобилей, достаточно тесно стоящих и очень медленно трогающихся друг за другом, и моей опорой были только подножки и его корпус. Чувство жути не покидало. Оно очень явственно, когда ощущаешь, что ветер трогает ткань, это совсем не машина с закрытым пространством и ей управляешь не ты.

Легкая вибрация порыкивающего мотора отдавалась в теле. Сквозь слабый тонер визора все происходящее казалось бы не со мной, все эти проплывающие мимо автомобили, среди которых ловко, но достаточно плавно маневрировал Кот. Чувства реальности придавало только отчетливое ощущение, что равновесие держишь не ты, бревнышко деревянное, каждый раз пугающееся того, что Стас уходит в свободный прогал на полосах. Кот уходил плавно, но деревянной все равно становилась. Потому что контролируешь не ты, контролируют тебя и то, что под тобой, вот это поворотливое, резвое, утробно мурчащее. Запускающее вибрацию в тело.

Неожиданно стало спокойнее после развязки, когда пробка начала рассасываться и особой нужды в маневренности не было.

Кот подсказывал.

Он вел корпусом, прежде чем поворачивал руль. Подсказывал невербально, что будет дальше, и от этого, от того, что успеваешь приготовиться, становилось проще. Бревнышком в излишне резвой повозке я себя уже не ощущала. Остановившись на светофоре, он сжал мои пальцы, сцепленные в замок на его груди и чуть отвел — расслабленнее.

Попыталась. Давила в зачатке порыв прижиматься плотнее и сжимать коленям его бедра при поворотах, потому пропустила момент, когда он перестал подсказывать корпусом при маневрах. Плавных все еще, но уже скупых на эту плавность. Когда ты не сосредоточен на том, что вот-вот свалишься, а концентрируешься на происходящем вокруг, становится понятней. До того предела, что он еще не щелкнул поворотником, а понимаешь, почему начинает неторопливо прижиматься к той или иной стороне, почему смотрит не только в зеркало, прежде чем обозначить, что именно он сейчас будет делать. В поворотах плавно корпусом за его корпусом и есть такое ощущение, взбудораженности, когда порыкивания двигателя начинают отдавать в мышцы. На очередном светофоре Стас еще раз коснулся моих рук, надавил предплечьем на запястье, расслабляя хват — еще расслабленнее, все нормально, смысл уловила.

И когда расстояния между телами увеличено, а мои руки на его корпусе больше для подстраховки, в момент очередного поворота, начинаешь ощущать все по другому. Я, может быть, и осталась бы в просто толерантной позиции к мотоциклам, если бы не въехали в полупустой тоннель и он не начал набирать скорость, кратко коснувшись моих рук, безмолвно, но понятно приказав обнять его теснее. И кровь забурила. На мотоцикле скорость чувствуется совершенно по иному. Очень сложно вычленить что-то одно из того, что ощущаешь, когда усиливается давление ветра и пространства, а адреналин вплетается и поджигает кровь. В тоннеле рев двигателя оглушающий даже в шлеме, проникающий через кожу и будоражащий и без того бодяженную адреналином кровь, омывающую разум чем-то таким, от чего чувство сжатия в солнечном сплетении, а из него равномерной скорой пульсацией иголочки онемения по всему телу. И рефлекторно дышишь глубже. И хочется еще. Дышать…

Почти пустое освещенное шоссе, ведущее к закрытому поселку, но шлагбаум подняли, едва услышали рык мотора приближающегося к КПП мотоцикла, медленно сбавляющего скорость. В поселок он въезжал на действительно низкой скорости. Ночь, люди спят в этих особняках, соревнующихся друг с другом в том, кто больше извратится в архитектуре.

Его дом на третьей по счету улице, на которую мы свернули. Сняв руку с руля щелкнул брелоком на ключах и ворота начали раздвигаться, открывая хозяину путь в неожиданно, но не особо большой, однако весьма стильный коттеджик с ухоженной территорией.

Широкий подземный гараж, оформленный в лофт, с ровными рядами мотоциклов. Вроде одинаковых, различающихся по цветовой гамме, но в то же время разнящихся даже на взгляд обывателя. Пара черных Эскалейдов вдалеке. Ясно. Станислав Алексеевич по настроению и необходимости средства передвижения выбирает, но в машинах его вкус скуп.

Припарковал мотоцикл на свободное и, видимо, предназначенное для ретивого скакуна место, почти в середине между дюжины мотоциклов. Дождавшись, когда я слезу, заглушил мотор и выставил подножку.

Я, со второго раза сняв шлем, с интересом оглядывалась. По стенам полки со всякими мотоциклетными приблудами, стеллажи с ровно расположенными инструментами. У широкой лестницы, ведущей в дом, пара диванов с низким столом между ними, и рядом открытый застекленный бар с бухлом. Неожиданно, но невдалеке от въезда в гараж, на стене, облицованной декоративным кирпичом, граффити. Строгие линии геометрии, вычерчивающие двух мотоциклистов в окружении скакунов. Девушку в шлеме и мужчину, приобнимающего ее со спины. Взгляд зацепился за один из нарисованных мотоциклов. Оглянулась и почти сразу узнала сходный, стоящий с самого края. Линии узора, разделяющего красный и черный цвета, схожи с линиями узора на изображении на стене.

Если Кот и заметил, забирая у меня шлем и неся его к остальным на полке в отдалении, то сделал вид, что нет.

А не та ли это Катя? — задалась вопросом я, разглядывая миниатюрный силуэт в изображении.

— Так, нам надо два часа что-то делать, а приставать мне запрещено, — низко мурлычущий голос Кота, извлекающего из бара бутылку хорошей конины и два бокала. Присев на спинку дивана, оценивающе глядя на меня, поджавшую плечом и вновь ставшую с интересом осматривать его гараж, заключил, — для первого раза неплохо держалась. Понравилось, так понимаю?

Автоматически посмотрела на мотоцикл, на котором приехали и первая ассоциация — то же самое чувство, когда через тоннель, и в крови буйство, а дыхание глубже.

— Ясно, — удовлетворенно фыркнул Кот, отставляя бокалы и коньяк на стол и направляясь ко мне, оглянувшейся на него, скользящего от моих ног до головы пристальным, изучающим взглядом. — Длина ног и рост неплохие. Слава Будде, с карликами беда одна, пока подберешь агрегат… — остановился рядом, внимательно, с легким прищуром оглядывая ряды мотоциклов. — Хочешь попробовать?

Взяла и кивнула, еще не успев понять. А он внезапно переплел наши пальцы. И стиснул, когда предупреждающе усмехнувшись, попыталась отдернуть руку.

— Сильнее, — приказал, с насмешкой глядя на меня.

Рванула руку на себя и Стас, тут же расцепив пальцы, с совершенно невозмутимым видом направился к третьему с краю мотоциклу.

— Значит, этот. Силенок должно хватить. Так. — Подойдя к щитку с ключами, безошибочно выхватил нужные и, не оглядываясь, поманил рукой. Ну, а хули делать? Подошла, конечно. — Седлай, — не глядя на меня вставил ключ в зажигание, но не повернул. Дождался когда чуть выровняю баланс неожиданно тяжелого мота и кивнул в сторону ключа, — поворачивай. Принцип тот же, что в автомобиле. — Повернула, но ничего не произошло. Вопросительно посмотрела на загадочно улыбнувшегося Кота и он указал на кнопку на руле справа, под моим большим пальцем, — теперь сюда. — Подчинилась и двигатель рыкнул.

Едва ощутимая вибрация по телу под быстрые, без воды, четкие объяснения Кота: как держать руки, в каком положении должны быть пальцы как нажимать газ, как переключать сцепление ногой, в каком положении держать корпус, как двигаться, как находить баланс, что помнить при переключении сцепления. Учитель из него был занятный. Говорил кратко, быстро, не обращал внимания, что при выполнении инструкций у меня что-то получалось не с первого раза, что совершала ошибки не так ставя руки, хотя он только что говорил о типичности ошибок. Я старалась запоминать, выполнять с первого раза, но некоторый внутренний мандраж весьма препятствовал.

— Газуй. Еще. — Велел он, оперевшись спиной о стену и я выполнила, подавляя дурацкую улыбку из-за дробления адреналином крови при взревевшем двигателе, звучащем особенно громко в замкнутом пространстве. А он, усмехнувшись, продолжал, — чего ты стесняешься, не пнет. Еще давай. Во-о-от. — Одобрительно кивнул, когда у меня уши заложило и внутри все затрепетало, из-за ощущения агрессии, силы, скорости под телом, под руками. Кот внезапно тронулся ко мне и остановившись рядом, вывернул газ до упора, до оглушающего рыка, до сильнейшей вибрации. — Страшно? — приподнял уголок губ он и рассмеялся глядя на мучительно скривившуюся меня, едва справляющуюся с тем, чтобы внутри все не выжгло напалмом. Кот, вдруг положив ладонь на уровень моих ключиц, с насмешкой глядя в мои возмущенно-возбужденные глаза, осведомился, — вибрация здесь отдает?

Глядя на него улыбнулась. Сбито, скривлено. Потому что в переменчивой ртути без претензий. Он просто уловил то, что ему знакомо.

— Твое. — Прицокнув языком вдохнул он, убирая руку. — Это печально когда адреналин и свобода на вкус похожи. Печальнее только то, что Рика выдрючиваться начнет и категорически тебе откажет. Я так понимаю, весь свой гараж этот продуман не засветил?

Только одну свою комнату удовольствий, а их, по ходу, несколько! Ничего, я и до той доберусь.

— Можно и потеститься, — низкое утробное мурлыканье и направился за шлемом.

Когда он мне его нахлобучил и отдавал последние инструкции, щелкнув кнопками на ключе, чтобы рольставни гаража поползли вверх, я, торопливо подавляя предвкушение и стараясь держать в голове только его слова, а не ощущения, почесала зудящую от объема необходимой информации репку.

— Ой. — Натолкнувшись на пластик, немало удивилась я.

— Это нормально. По первому времени все шлем часто чешут. — Беззлобно хохотнул он, заводя соседний мотоцикл и неторопливо направляясь на выход.

По территории его дома мы катались минут двадцать. Вернее я каталась, обвыкаясь со зверюгой и контролируя бурлящие внутри эмоции. Потом, курящий и зевающий Стас, стоящий в некотором отдалении опираясь на свой мот, пришел ко мнению, что, в принципе, можно выпускать меня на пустую дорогу поселка.

И вот тут, когда мне разрешили чуть набрать скорость, почти аж до сорока, я, давясь неразборчивыми звуками, которые выталкивала поджатая диафрагма, словила нереальный кайф. Пыталась чуть-чуть увеличить скорость зверюги, но мне запрещали, а мне так хотелось!.. Но что-то подсказывало, что если пранк выйдет из-под кошачьего контроля, меня немедля за шкирку стащат с мота и отволокут домой, потому я внимательно за собой следила. И за Котом, чтобы ему все нравилось и он не сворачивал лавочку.

По-моему, мы объехали весь поселок. Я была примерной ученицей, сокрушенно согласившейся ехать назад и потому, по дороге к дому Стас все-таки смилостивился и разрешил немного дать газу.

Вибрация в теле и в мыслях, строго удерживающих порядок действий при переключении скоростей, напоминающая держать корпус. И немой восторг по венам от ощущения ветра в лицо и мощи под собой. Немного привстала, фиксируя мотоцикл внутренней стороной бедер, твердо удерживая баланс и слегка поворачивая руль, немного наклоняя корпус и чувствуя как мощь послушно поддалась, пока я с трудом контролировала пелену восторга, туманящую сознание.

— Тпру, наездница, — Стас мгновенно оказался рядом и фактически подпер собой, когда я только собралась немного повернуть руль и корпус в противоположную сторону. Но он помешал, заставив рефлекторно отжать тормоза и остановиться. — Первый раз в седле и уже мот закладываешь? — усмехнулся, порицательно постучав костяшками пальцев по моему шлему в районе лба. — Дочь, твой папка меня убьет уже за то, что ты в седле оказалась. Давай не будем еще больше рисковать кошачьей шкуркой? Животных не любишь, что ли, живодерка?

— Он же не разрешит мне, да? — с мучением глядя в ртуть смеющихся глаз, едва не простонала я. — Ста-а-ас? Пожалуйста!

— Сильно нравится? — ухмыльнулся он.

Я просто смотрела в его глаза не скрывая того, как взбудоражено все внутри.

— Не разрешит, — отрицательно качнул головой, приподнимая уголок губ и оценивающе пробегаясь по мне взглядом, прежде чем чуть прищурено посмотреть в глаза и в ртути молниеносный анализ, — вот тебе точно никогда не разрешит, — улыбнувшись явственнее, считывая мой протест в смеси с отчаянием, — сто процентов запретит и дай великий Будда, чтобы мне промеж ушек не прилетело, — склонился вперед, скрещивая предплечья на баке своего мотоцикла и, усмехнувшись, кивнул, — но я постараюсь.

— Ты лучший… — хрипло прошептала я, переводя взгляд на руль и прикрывая глаза, ощущая, как сердце пробивает грудную клетку, — ты просто охуенный…

— Корпусом сильно ведешь, — кивнул на дорогу, не сильно стукнув ребром ладони по моему шлему, чтобы упал визор, — чем выше скорость, тем меньше резких движений, принцип тот же что с тачками. Да и вообще в жизни. Здесь реагировать надо гораздо быстрее и гораздо плавнее. И не едь как на ишаке, скакун часть тебя, ты механизмом управляешь, а не просто за руль держишься. Локти свободнее, корпус ниже, так контролировать проще. Взгляд только на дорогу и постоянно оценивай на перспективу, что все вокруг ебанаты, одна ты умная, а значит должна иметь несколько вариантов, если внезапно одновременно у всех психзаходы начнутся. Все как в жизни… Ну, это на маловероятное будущее, папка у тебя строгий в некоторых вещах и людях. Потолок шестьдесят, до конца улицы и домой. Алга.

Вернувшись в дом, поднялись на первый этаж, в гостиную. Интерьер в лофте опять-таки. Расположившись на широком диване, наблюдала, как он извлекает бокалы из застекленного шкафа рядом с широкой стойкой бара. Фиолетовую подсветку внутри не сразу распознала. Она немного резала взгляд, немного не вписывалась в антураж оформления, пока я не поняла — дезинфектное облучение. Человек с тесным опытом общения с больницами знает это мягкое фиолетовое свечение. Очевидно, гости в этом доме не редкость, как и беседы за парой бокалов, а у него действительно параноид. ВИЧ. С неопределяемой вирусной нагрузкой, посуда, которой он касается, на обеззараживании. Я с интересом осматривала интерьер пока он, примостившись на диване напротив, разливал алкоголь по бокалам.

— Рика сказал, правильно понимаю? — придвигая мне бокал по столешнице и, взяв свой, расслабленно развалился на диване, опустив руку на подлокотник и положив щиколотку правой ноги на колено левой.

— Ты о чем? — приподняла бровь, взяв бокал и подобрав под себя ноги, удобнее усаживалась на диване, взяв поясницей упор на подлокотник.

— Да… — отвел взгляд на часы на руке. — Ты с ним была, когда он от взбесившегося Костолома скрывался. Внезапно кровь сдал и мне принес результаты, когда я заикнулся только. По дате получается, что на ПЦР сдал, когда в бегах был, а проблем и так выше крыши, но внезапно сдал на ВИЧ. Неспроста. У него кукуха стартует только когда вопрос близких касается и не дай Будда от него кому-то из них прилетит. Я не пиздюли имею в виду, это вообще как за здрасьте, я об ином.

Как и у Кота кукуха стартует ровно по той же причине, очевидно. Как очевидно и то, что порог этого дома едва ли переступают чужие. Очевидно, что у него аналитический склад ума и потрясающая наблюдательность. Очевидно его высокое положение, чем оно продиктовано. Однако эта хищность нашла время поинтересоваться о важном лично для него, когда решались немаловажные вопросы. Тогда, в клубе, когда получив от Анохина ответ на неуслышанный мной вопрос, Кот нашел время снова начать параноить и сказать «мне опять тебя тащить?». Затем извлечь чип, чтобы приехать к другу, сообщившему ему свое местоположение и приехать так, чтобы на Костю не вышли через самого Кота. Без вопросов приехать к Анохину по первому звонку и так же без вопросов забрать девушку, которую впервые видит. И все понять, просто понаблюдав и сделав выводы.

— Я просто его подозревала невесть в чем, потому что параноил он сильно, — пожала плечом, разглядывая бокал и раздумывая над интересной вещью. Решившись, аккуратно подвела, — чтобы спасти свой мозг от беспощадного бабского насилия, ему пришлось сказать о Сомали. Извини.

Стас тихо рассмеялся, рука дернулась было к шее, но он сразу остановил пальцы.

— Не жалеешь? — задерживая взгляд на его шее, тихо спросила я.

— Рика не сказал о мотивации, почему мы шатаемся в свободное время по второсортным государствам, — тотчас сделал заключение Кот. Отпил коньяк и с насмешкой посмотрел на слегка растерявшуюся меня. — Неудивительно. На трезвую голову этот мотив звучит излишне пафосно, а напивается он очень редко. — Извлек из кармана джинс свой телефон и, недолго порывшись в нем, по столу отмеренным движением двинул ко мне, — угадай страну.

Я взяла телефон и вгляделась в фото из салона автомобиля. В вечерних сумерках небоскреб в виде паруса, неоновые вывески, гудящая современной полнокровной жизнью улица, запечатленная одним кадром и никаких явных характерных признаков определенного менталитета. Просто современный город.

— Не знаю… — честно признала я.

— Улан-Батор. Монголия. — Улыбнулся на мой изумленный взгляд. — Свайп вправо. Та же самая Монголия.

Листанула вправо, следующим было видео. Воспроизвела и увидела Костю. На верблюде.

— Костян, он под тобой сломается, — знакомый, смеющийся утробными мырлычущими вибрациями голос за кадром.

— Они четыреста кило тянут и… блять! — флегматичная животина неожиданно резко выпрямила передние, до того подогнутые ноги, и Костя, торопливо вцепившийся в поводья, едва не сверзился с резко встающего животного.

Кот за кадром снова рассмеялся и перевел камеру от него, запечатляя горы под снежными шапками в отдалении, кои мягко целовал зачинающийся багровый рассвет, широкие степи, покрытые жемчужной пылью снега и видео закончилось.

— Свайп вправо, — тихий голос Стаса.

Следующим было фото. Нескольких смеющихся чумазых монгольцев в полумраке скалистых стен.

— Это угледобывающая шахта. — Пояснил задумчивый голос Стаса. — Они запрещены государством, но эти шахты есть и в них часто гибнут из-за обвалов. В ней люди, которым иногда почти нечего есть и еще хуже — нечем согревать семью на территории страны, где зимой температура опускается порой до беспредела, но деревья вырубать государство запретило, вроде как их и так мало. Улан-Батор столица и уровень жизни там нормальный, в принципе. Только Монголия не маленькая и в большинстве своем это степи и постоянно кочующие племена. Люди на фото не ленивы и точно не глупы, но устоявшийся порядок накладывает десятки ментальных оков. Саморазвитие невозможно в условиях когда единственная цель выжить и сделать так, чтобы выжила семья в дичайший холод зимними ночами, а топить нечем. Иногда не люди виноваты в том, что происходит, а те, кто доводят до… шахт, обвалов и запрета на вырубку деревьев при минус сорока, а в доме трое маленьких детей. — Ровные отстраненные интонации Кота, выпившего и тихо выдохнувшего. — Когда являешься управленцем, не стоит забываться и иногда надо нагибаться, чтобы по ночам можно было уснуть. Свайп вправо. — Подчинилась, прикасаясь холодными пальцами к экрану. Панорамное фото, снято с очень высокого этажа, внизу люди как муравьи. Пальмы, высотные здания, уровень жизни чувствуется. Усмешка в голосе Кота, — Киншаса, Конго. Свайп. — Пролистала. И три глотка коньяка, обжегшего горло и желудок, но смотрела. Смотрела на фото гроба с ужасно худым, почти обнаженным мертвецом посреди улочки между хибар, когда вокруг кипела обычная жизнь беднейшей прослойки населения в виде полуголых детей, опорожняющегося недалеко от гроба мужика и сидящих рядком вдоль хибар людей.

— Ебнуться просто… — протяжно выдохнула, с трудом сглотнув.

— Свайп.

Снова фото. Съемка с вертолета на рассвете. Внизу лодочки и развалины испанских особняков на белой линии песчаного берега.

— Могадишо. Сомали.

— Стас? — подняла настороженный взгляд на него, обозначая, что не готова.

Он усмехнулся и отрицательно повел головой — нет, там не будет того, что привело к перекрытию шрама тату:

— Свайп.

Съемка гоупро с камеры, закрепленной на шлеме. Там же, на вертолете. Фокус кадра вниз — Кот, стоя на полозьях вертолета, смотрит в бесконечность под собой. Затем поднимает голову и смещается фокус, сосредотачиваясь на ровно таком же смертнике напротив него, в котором очень легко узнается Константин Юрьевич. Стоящий через салон ровно так же, на полозьях, одной рукой держась за поручень, длинными пальцами второй упираясь в спинку сидения. Черная футболка, черные джинсы, небольшая камера, закрепленная на черном тонированном шлеме. Плечи и грудь плотно обхватывают ремни рюкзака с парашютом. Протягивает руку, до того упирающую в сиденье, Коту, крепкое, краткое, но сильное рукопожатие и одновременно оба падают спиной назад…

Мир переворачивается. Вертолет стремительно становится меньше в кадре, а Костя в поле зрения. Тело расслаблено, руки раскинуты. Падает спиной на землю и только через секунду поняла, что земля вверху экрана, что все наоборот. Кот поворачивает голову и в кадре запредельные красоты мира…

Обрыв записи. Я, осознав, что до того не дышала, вскинула голову, жадно посмотрев на Стаса, улыбнувшегося уголком губ и вновь проведшего краткий экскурс:

— Сомали поделено на две зоны. Одна с налетом цивильности, отошедшая под, так сказать, кураторство Британии, а вторая это сущий ад с одной зеленой зоной, строго охраняемой, включающей в себя аэропорт и пару неплохих отелей. Как ты понимаешь, поехали мы не в цивильную часть. Остановились в зеленой зоне, наняли охрану, пару раз прокатились по городу, образцу того, во что превращаются люди, когда ими управляют звери. Пробки рассасывались после того, как охрана в пикапе давала автоматную очередь в воздух. Все прекрасно знают, что будет после предупредительных в воздух, если не убраться с дороги. По городу блокпосты с вооруженными солдатами, они если стреляют, то сразу и на поражение, потому что террористические акты — обычное дело и жертв от десяти до ста пятидесяти в среднем. Голод, нищета, дикость. По городу быстро прокатилась весть о двух белых, это как красная тряпка для быка у них. Нас свернули на середине пути, до администрации так и не доехали. Просто сказали «все уже знают, что белые в городе». Уже подъезжали к зеленой зоне, когда взорвалась заминированная машина, стоящая у забегаловки. Машина сопровождения, вся охрана, почти сразу наглухо. Оставшихся двух добили контрольными выстрелами обезьяны, бегущие к нашему перевернувшемуся автомобилю, где мне в шею вошел осколок лобового. Дальше не помню. Приблизительно через десять часов начал осознавать, что происходит. Какой-то подвал и Рика, упорно пытающийся не отдавать меня праотцам. Мое начальство обеспокоилось долгим молчанием. В меня вшит чип, определяющий местонахождение. Пока обезьяны разобрались, что такое смартфон, как с него звонить и сколько требовать денег, в Сомали уже прибыли отряды черных русских и кровавых Мери, по чипу отследивших где мы и занесших букетик благодарностей зверью. — Глядя на бокал, немного прищурился и пояснил, — которых превратили в зверье. Рыба, гнилая голова и подобное. — Немного помолчал и, посмотрев на меня, ровно заключил, — вот и вся история моей тату. И наша философия, дочка моего друга.

Отложила его телефон на стол, залпом выпив коньяк и придвинув бокал к бутылке. Стас потянулся вперед, едва слышно проронив:

— Он на тебе не женится.

Первый бабский порыв вскинуться погашен. Не то время, не то место и он не тот, кто говорит что-то из низкопробного желания чужое эго задеть. Потому, подавив внутреннюю дрожь, ровно:

— Почему?

— Нельзя. — Как само собой разумеющееся, поднимая бутылку и наблюдая за струей алкоголя с плеском падающую в бокал.

— Это ваши понятия?

— Нет. Логика. — Отставил бутылку и протянул бокал мне, снова расслабленно откидываясь на диване. — Количество денег. Чем больше, тем ближе беспринципные мрази. Абсолютно беспринципные. И пока он не станет единолично все контролировать, ты будешь частой гостьей у его друзей. Лет пять, не меньше. Я тебе сейчас очень жестко скажу, постарайся понять правильно, что именно я пытаюсь донести: не сможешь — не еби ему мозг. От него люди зависят. Очень много людей. Это не слесарь на заводе.

— Та девушка на граффити… — прикусила губу, глядя в серые глаза и подыскивая слово, — не смогла?

— Смогла. Бы. — Усмехнулся он, склоняя голову и с легким прищуром глядя на меня. — Я не смог. Не меньше пятнадцати лет любимого человека мариновать, такое даже для отбитого меня многовато. Очень кратко мануал: у меня двое детей под ее фамилией, — на секунду в глазах тень и он тут же отводит взгляд, но понять что там не трудно. Мужское. Истинно униженное мужское от отца, не имеющего права дать своим детям собственную фамилию без риска для их безопасности. Бессилием, потому что приоритеты расставлены, осталось подчиниться обстоятельствам, а они полосуют ежедневно. Ежесекундно. — Рика сильнее, потому что принципиальнее, а в этом аду это значит только одно — парадокс, но он слабее, а это значит, что найдутся те, что через жену и детей на колени поставят. Потому что он любит и принципиален, значит встанет и сделает все, что от него требуют. Найдутся те, кто от него будет требовать, так что претендуй на эти роли, чтобы не… не сгуби моего друга. Дети под твоей фамилией, а в идеале под левой, и в ваших отношениях он только набегами будет. Краткими. Пиздец, какими краткими… — Улыбка по губам, отстраненная, отрешенная. Ртутный анализирующий блеск в глазах, задумчиво глядящих на спокойную меня. — Ты молода, но далеко не дура. Костя константа для многих. Твой эгоизм сгубит десятки. Он пойдет на это, но себя трахать будет ежесекундно, ибо там тоже жены и дети, а у него заебы, потому он и константа… Лет пять потерпи, Костолома вынудят уйти.

— Спасибо. — Привстав потянулась бокалом к его. Тихий звон стекла в безмолвном тосте и внезапно, краткий, но звучный пинок во входную дверь.

Кот, прищурено посмотрев на свой молчащий телефон, так и лежащий на столе, хлопнул коньячины и поднявшись пошел к входной двери. Я, оглянувшись, наблюдала, как он, посмотрев в глазок, прыснул и открыл дверь. Чтобы его с ходу в следующий момент засосали.

— Привет, кошачья морда, я соскучилась. — Звонкий, переливчатый женский голос. Еще один звучный, бесцеремонный поцелуй. — Фу, хоть бы побрился, а то как бомжара. Ладно с порога минет не начала делать, как планировала, а то если морду не броешь уже… — Деловито отпихнула его с дороги и, глядя в телефон, вошла в дом, — детей уложила, привет тебе передавали. Наверное. Я не спросила, а то опять разноются, но, думаю, что передали бы, если бы знали, что я к папке сегодня трахаться поеду. Ты заползи когда-нибудь, а то они забудут как ты выглядишь. Пошли, у меня часа два есть, завтра мне рано вставать.

Миниатюрная очень, в легком стильном сарафане с открытыми плечами. Правую руку, от плеча до середины предплечья оплетал сложнейший узор стилистикой напоминающий тату Стаса. Только не такие строгие геометрические формы, больше изящества. Сама Катя была ладная, невысокая, с правильными чертами лица и светло-голубыми глазами и сначала мне показалось, что я ее где-то видела. Потом поняла, что она невероятно похожа на Кайли Миноуг.

Катя остановилась посреди коридора, поморщилась и стала убирать телефон в клатч. Подняла взгляд, натолкнулась на меня, немного опешила, и я прямо утвердилась, что очень похожа.

— Котенок, не выключаем голову, — посоветовал Стас, обнимая ее сзади. — Я тебя отмазывать не поеду.

— Нихуя ж себе, не выключаем… — хмуро посмотрев на развеселившуюся меня, она скосила взгляд на часы на запястье обнимающего его Стаса и милостиво произнесла, — ладно, и так времени немного. Давай плати и отсылай, на сегодня я тебя застолбила.

— Я не могу. — Гоготнул Стас, стискивая в руках недовольно было повернувшуюся Катю. — Как оказалось, Рика педофил, но у них все серьезно. Настолько, что когда Костолому моча в голову в очередной раз ударила, ребенка пришлось с полдороги домой забирать, а то как бы Костоломовские психзаходы, сама понимаешь… — Поднял взгляд на меня и обозначил уже очевидное, — это Катя, моя бывшая.

— Временами бывшая. — Поправила Катя, сбрасывая его руки и направляясь в гостиную, чтобы сесть напротив меня и взяв, его бокал, произнести мне с улыбкой, — ты извини, я очень ревнивая когда тут появляюсь.

— Да норм. — Помотала головой я. — Я бы пожестче отреагировала, окажись левая среди ночи в доме моего мужика, — признала, рассматривая рассмеявшуюся ее, уводящую бокал от Стаса. Все-таки очень похожа на Миноуг!.. Когда Стас отнял у нее свой бокал и направился к шкафу за новым, тактично произнесла, — Стас, мне бы прилечь…

— Да ла-а-адно, — перебила Катя, скрещивая ноги и ожидая, когда вернувшийся Кот, присевший на подлокотник с ее стороны, наполнит ей бокал. — Не надо этих книксенов. Я и еще раз приеду к нему, как время выберу, — снисходительность в ртути, когда отдавал ей бокал, а она, глядя на меня, произнесла, — только уже не факт, что встречусь с нормальным человеком. В этом доме их дефицит. — Бросила взгляд на Стаса. Он совсем слегка повел бровью, ртуть в глазах сгустилась, обожгла и стала токсином, и Катя быстро добавила, — я к тому, что ты дома редко бываешь же. Вот. Дефицит. — И обаятельно улыбнулась, глядя на него из-под ресниц.

Краткий миг и Стас отвел взгляд, а она, быстро и незаметно закатив глаза, хлопнула коньяка и чуть протяжнее, чем положено, выдохнула.

Краткие беседы ни о чем. Мне жутко нравилось, что Стас так ей спускает браваду. Что-то было в этом, не в самой форме, а в том, что было между ними. Ощущался иной диалог, с иным посылом. Такой, какой бывает у людей, тосковавших друг по другу. Но когда я в очередной раз попыталась тактично смыться, мне снова не позволили. Коту кто-то позвонил и он, недовольно глядя на экран, взял телефон и вышел из гостиной.

— Куришь? — поинтересовалась Катя, поднимаясь с дивана и извлекая пачку сигарет из клатча.

Кивнула и пошла вслед за ней в сторону кухни с выходом на террасу. Тишина летней теплой ночи вплеталась в кровь с изрядной дозой хорошего алкоголя. Я, оперевшись локтями о перила ограждения, стоя рядом с затягивающейся никотином Катей, в который раз посмотрела в свой молчащий телефон. Прошло уже приблизительно два часа. Вздохнув, перевела взгляд на тонкий профиль соседки и в голове заиграла музыка.

— Не обессудь, но не могу ничего с собой поделать, — рассмеялась я выдыхая дым и быстро отыскав в интернете одну из любимых песен.

— Я ее наизусть знаю, — фыркнула Катя сразу после первых аккордов, стряхивая сигарету в пепельницу на перилах между нами. — Стас считает, что я похожа на Миноуг. Затрахал этой песней. И не похожа я, верно? Где Миноуг эта и где я. — Усмехнулась она, со значением поиграв бровями, глядя на рассмеявшуюся меня, выключающую трек.

Сигарета была почти скурена и был совершенно не обдуман вопрос, оброненный коньяком в крови, тревогой в мыслях и молчащим телефоном:

— Кать, каково это?

— По женски? — Задумчиво глядя на сигарету в пальцах, уточнила она. И не дожидаясь моего неуверенного кивка, немного нахмурилась и тоже почему-то понизив голос, произнесла, — после него любой мужик такой херней кажется. Живешь от встречи и до встречи, хотя свободу дает, а от этого только хуже. Мы пробовали начинать другие отношения… я не могу, и у него баб нет. Наши дети на него похожи и иногда, когда я вижу это, в груди сжимает. Реально вдохнуть сложно. — Поморщилась, стряхивая пепел и разглядывая плетеную беседку в отдалении. — Он такой, какой есть. И это стоит всего, когда после все херней кажется. Когда уже знаешь, что все это херня, ведь и ты неидеальна, а с ним… и дети ваши… забеременеешь — даже не сомневайся. Лучшее в жизни. Прочувствуешь, когда рядом будет. С тобой и вашими детьми. Ненадолго. Но оно того стоит. Не у всех семья это проводить на работу с утра, весь день заниматься домом и детьми, по вечерам досуг, по выходным развлечения. Иногда и вот так. Под разными фамилиями, встречи строго тогда когда безопасно. Счастье у каждого свое. У нас похожее — береги мужика так же, как и он тебя. — Зазвонил ее телефон и она, бросив взгляд в экран, выругалась и приняла звонок, — да, Арин. Конечно, раз проснулся, то дай трубку…

Я покинула террасу и чуть не подпрыгнула от радости, обнаружив в гостиной Костю, сидящего напротив Кота. Он поднял взгляд на торопливо направившуюся к нему меня и внезапно нехорошо прищурился. Это чего за новости? Где хлеб-соль-поклоны? Два часа не виделись, между прочим!

— Никакого мотоцикла, — безапелляционно заявил он, как только я подошла к дивану.

Я только открыла рот, как грянуло твердое от Константина Юрьевича:

— Нет.

— Она нормально сидит и ей нравится мо… — произнес Кот

— Нет. — Перебив его и для верности пришибив взглядом, отрезал Константин Юрьевич.

— Я сделал все, что мог, — развел руками Стас, глядя на меня, взгрустнувшую и с укором посмотревшую на Константина Юрьевича, снова отчеканившего:

— Нет.

Внезапно вспомнила Артура, называющего меня мужиком. Посмотрела на Анохина приподнимающего бровь, а в глазах непередаваемая предупреждающая серьезность. И почувствовала себя ребенком, которому папка не разрешает новую игрушку и готов отвесить люлей если буду канючить. Прыснула, отводя взгляд, качая головой, чувствуя нежность и послушно семеня на выход, когда указал подбородком в сторону двери, вставая с дивана.

— Нравится девчонке, что ты реально как папаша. — В голосе Кота больше провокации, чем уговора.

— А почему ты Катю пересадил с мота на крузак с водилой? — Костя обернулся к потягивающемуся Стасу, идущему вслед за нами.

— Потому что у нее с головой не в порядке, а я еще детей хочу, — развеселился Кот.

— Не поверишь, как я тебя понимаю! — сердито молвил Константин Юрьевич, ткнув рукой в сторону счастливо улыбающейся меня, стоящей у двери в обнимку с коньяком, незаметно стыбренным со стола. Мельком посмотрев на меня и зацепившись взглядом за бухло, Костя резко отобрал бутылку, — а ну отдай. — Фактически швырнул ею в довольно улыбающегося Кота, — на два часа девчонку оставил, она уже бухает и требует мотоцикл. А чего по бл… блудницам-то не поехали?

— Блудницы сами приехали. — Ленивый голос Кати, вышедшей из коридора и оперевшись плечом о косяк арки гостиной, приветственно пошевелившей пальчиками в воздухе, — конничива, Костя Юрич.

Японское приветствие тут же ударило в мысли ассоциацией пикантного провала в постели, произошедшего несколькими часами ранее. Меня, глядящую в пол, перекосило от желания расхохотаться, но я героически держалась, почувствовав предупреждающий взгляд Кости.

— Привет, Катя, брат, — произнес Костя, значительно снизив обороты. — Покрасилась? Тебе очень идет.

— Поседела, — ухмыльнувшись, покивала она, подходя к Коту и опираясь плечом уже о него. — Кость, ты не ругайся, это я тут в большинстве своем анархистский кураж затеяла. Знаешь же, Стасу сложно мне отказать. Проблемы у меня с головой ведь.

— Я сказал, что хочу еще детей от тебя. — Ртуть переливами серебра в глазах, глядящих с насмешкой в сторону и вниз, когда, понизив переливчатый голос с иронией. Фальшивой. Но нужной, потому что лишние свидетели, — а ты только про проблемы с головой услышала.

Вот так. Их бич — влюбляться в женщин, которые могут без них, но не хотят. Влюблять в себя женщин без которых они могут. Но не получается.

Бравада Кати ощутимо и сразу в минус. Даже для меня, слышать подобное от человека, у которого нехилый такой загон на своей болезни, очевидно было, что это не просто важные слова. Да и не слова вовсе…

Боль и вина в светло-голубых отведенных в сторону глазах. Страх и нечеловеческая тоска. То самое, когда понимаешь насколько ты тут лишний. Я успела отвести взгляд от ее лица, невыразимо красивого даже в крайней женской боли, еще до того. Успела до того, как Костя дернул меня за предплечье на себя, отворачивая от них и вежливо попрощавшись, подтолкнул на выход.