Лимова

Глава 3

Артур со смены пришел утром. Я, с гудящей головой, спешно умчалась, так как мозговой таран начался фактически с порога.

Воскресное утро в городе наводило такую тоску, что хотелось застрелиться. Сидя в машине, припаркованной у почти пустынной набережной, допивая уже второй кофе, я являлась свидетелем неистовый битвы бомжей. Ни одного мата, лишь душевная боль в выкриках кому и почему принадлежит бессовестно спящая на скамейке Люся.

Мой фаворит — невысокий бородатый крепыш, неистово убеждающий оппонента, что у него связь с дамой сердца гораздо крепче, так же еще заверял своего соперника, что несмотря на это, им не стоит рушить дружбу и тому следует просто смириться. Второй солдат любовного фронта, долговязый, ужасно худой и покачивающийся на ветру из-за дефицита веса и несколько хмельного состояния, отвечал что-то вроде «любовь прошла, завяли помидоры». Помидоры, хм… Проснулась Люся, обозвала своих душевной жаждою томимых рыцарей нехорошими словами и, покачиваясь исключительно из-за хмельного состояния, удалилась восвояси. Я одобрительно отсалютовала стаканом кофе ей вслед и с соболезнованием посмотрела на братьев по несчастью, тотчас сложивших оружие, бок о бок расположившихся на ложе, нагретом бессердечной Люсей и начавших в десять утра заливать горе горькой, еще не замечая, как из патрульной собачьей будки неподалеку, к ним выдвинулся сторожевой пес, чтобы через несколько секунд шугануть бойцов из общественного места, отобрать у них бутылку и категорически отказать забирать их в кутузку. Оставшись без временного крова, топлива и с сердечными ранами, бойцы пошли в противоположную сторону, и в этот самый момент, когда грустный фильм подходил к концу, мне пришла смска от Артура:

«Можешь возвращаться, почти все вещи собрал. Где моя кружка?»

Все еще находясь под впечатлением от развернувшейся пред очами трагедии и чувствуя солидарность с обманутыми бомжами, высокопарно изрекла печатным текстом:

«Там же, где наше светлое будущее и мое разбитое сердце! В мусорке».

Арчебальд не ответил. Я, допив кофе и вновь пробежавшись в мыслях по плану, вдохнув-выдохнув, пытаясь быть такой же мужественной, как Люся, набрала маме и сообщила, что мы с Артуром расстались. На ее закономерный вопрос, добавив возмущения в интонации, затараторила:

— Да задрал он уже, мам! С меня судимость вот-вот снимут и я хочу уехать отсюда. Мне сколько ждать, пока он там определится? То поеду, то не поеду, а что там мне делать, а как, где и кем я буду работать с образованием своим, да нахрен нам в Европу, чем у них лучше и тому подобное. Что я его, уговаривать буду постоянно, что ли? Сказала, давай окончательно решим на берегу, до свадьбы. Ну, и, собственно, решили.

Повисла пауза. Я прикусила губу, напряженно глядя в консоль. Мама перевела дыхание и преувеличенно бодро сообщила:

— Ты знаешь, а он мне никогда и не нравился. — Я поперхнулась воздухом от удивления, потому что вот такого я совсем не ожидала, и она торопливо добавила, — в смысле человек он хороший, так помог, всегда благодарна буду и двери мои для него открыты, — ага, мам, он очень благородная стерва, — но… нерешительный какой то. По течению все. Что ты ему скажешь, то он и делает. Что мама ему скажет, то и делает. Вот мама его сказала, что вам нужно узаконить отношения, мол, сколько живете, так он предложение тебе сделал только после этого. И так спокойно рассказал про это, как в порядке вещей, я в шоке вообще была. Ну, думаю, тебе с ним хорошо, значит и мне хорошо, значит и не надо лезть со своим монастырем, хоть и бесит иногда… Нет, я ничего не хочу сказать, человек он хороший действительно! Так помочь со всем и…

— Мам, да успокойся. — Хохотнула я, облегченно прикрывая глаза.

— И Миша как чувствовал прямо, тоже вчера стал говорить, что в зятьях Артур как-то странно выглядит. Ему с ним и поговорить не о чем и пассивный он очень. Ну, для Мишки все, кто на секунду с ответом на вопрос задерживаются и двигаются не со скоростью реактивного истребителя, однозначно тормоза. Я потяфкала на него для виду, мол, нефиг бочку катить на парня, он много хорошего сделал и нам почти родственник уже. Миша сказал, что это только усугубляет факт того, что Артур инфузория и ты с ним рядом плесенью покроешься или деградируешь. Чуть не поругались, а не поругались потому, что я сделала вид, что якобы не понимаю заговор своих детей, проведенный с целью подготовить наивную и вечно все близко к сердцу принимающую маму, к тому, что там, по ходу замужество отменяется. Да мама бы и не расстроилась, дочь. Стыдно признать, но мама даже обрадовалась.

Я рассмеялась, глядя в зеркало, где в глазах был совсем не смех. Не могла сказать про измены, тем более сообщить о деталях. Не хочу. Это для мамы, живущей по сей день с загадочной установкой «делают они, а стыдно мне» и действительно принимающей все, что касается нас, близко к сердцу, станет если не ударом то пренеприятнейшим открытием, а она и так многое пережила. Гибель моего отца, паралич сына, нашу беспомощность, ебанутость отчима, потом уголовку дочери, которую сейчас так жестко объебал жених. У нее наконец-то начала налаживаться жизнь, здоровый сын, дочь с почти снятым сроком, нравящаяся ей работа и любящий, адекватный мужчина рядом. В ее голосе снова эти интонации, живые, звонкие, переливчатые, в глазах блеск. Не хочу я добавлять токсина ее душе.

Мы поговорили о грядущем снятии судимости, посплетничали о знакомых, поболтали обо всем и не о чем сразу и распрощались.

Домой я поехала в уже приподнятом настроении, а входящий вызов приподнял мне его еще больше, напомнив, что в этом мире еще есть достойные мужчины.

Сакари всегда был невозмутим, сдержан и не любил демонстрировать свои эмоции. Оценивал людей по уму и человеческим качествам. Естественно, у него не было шансов не влюбиться в мою маму, когда он оперировал, а после наблюдал Мишку. С выраженным финским акцентом и типичном бичом для финов, говорящих на русском — периодической путаницей в ударениях, без расшаркиваний, сразу и по делу:

— Женя, мама сказала, что вы расстались с Артуром.

— Да.

Сакари помолчал, а потом очень спокойно произнес:

— За неделю до свадьбы. Что-то произошло серьезное. Скажи, — его голос изменился, стал немного прохладным, — он… не обидел тебя? Я не скажу Майклу и маме. Я приеду один.

Мурашки по рукам, выдох дыма в окно. В этом весь Сакари. Весьма проницательный, всегда спокойный и с четким представлением о мужской чести и человеческом достоинстве. И семье. В общем, у моей мамы тоже шансов устоять не было. Стряхнула пепел в окно и, попросив не говорить маме с Мишкой, сказала о реальной причине и объяснила, почему я не хочу чтобы мой брат с мамой знали об этом. Он, чуть погодя, ответил, что решение верное и взял с меня обещание, что если у меня произойдет что-то, о чем мне не захочется рассказывать им, я позвоню ему.

Пресс эф ту пей респект. Мысленно сломала кнопку.

Утром следующего дня потратив два часа у Цыбина, сообщила Ленке, что пришел час расплаты — я увольняюсь и пусть по перешленному мной образцу напишет мне характеристики. С заявлением на увольнение покатила в офис, даже не уточнив у запаниковавшей Ленки на месте ли сегодня Шеметова.

Перед входом в здание решила покурить, все-таки некий внутренний мандраж у меня был от воспоминаний, что позавчера меня отсюда похитили, перепутав с чокнутой.

Перекидывалась сухими сообщениями с бывшим, интересующимся, смогу ли я поехать одна в ЗАГС, чтобы написать отказ, а то у него завал и со мной состыковаться ему сложно будет. Ага, дождавшаяся своего звездного часа Эмма в этом завале не последнюю роль сыграла, думаю. Ведь столько лет терпеливого ожидания. Теперь Артур будет окружен всем, чего был лишен со мной — заботой, послушанием и вниманием. Круглосуточным. Бедолага…

— Ты совсем охуела?! — рявкнул мужской голос позади так злобно, что я подпрыгнула от неожиданности, а в следующую секунду меня рывком за локоть развернули. И растерялись.

— Извините, я обознался, — все еще в смятении глядя на меня, от испуга выронившую сигарету, пробасил огромный мужик в деловом костюме, торопливо убирая крепкие пальцы от моего локтя, побаливающего от силы и бесцеремонности хватки. — Господи, как неловко вышло-то.

— Да ничего… — с трудом нашлась я, несколько нервозно отступая от мордоворота, — меня в последнее время часто с кем-то пут…

— Позвольте пригласить вас на кофе. — С места в карьер начал он, скользнув быстрым хищно-оценивающим взглядом по моей фигуре и правой руке, а я неожиданно пожалела, что сняла кольцо, когда он, импозантно улыбаясь, едва заметно придвинулся к остолбеневшей мне. — Не очень хорошо получилось, чувствую себя виноватым, что так напугал очаровательную девушку.

Подобная молниеносная смена линии поведения от откровенной агрессии до прикрытого вуалью флирта напористого завоевания, просто обескураживала. Это он посчитал за первый успех в уже явно распланированном завоевании растерянно хлопающей глазами дивчины, и уже смелее улыбнувшись, сократил расстояние плавным шагом.

Я, все-таки придя в себя, попыталась откреститься от его предложения кофе, снова теряясь от того, что вижу человека впервые и минуту, а он уже решил брать меня нахрапом, однако, ему позвонили, он вынужден был отвлечься и я, пробормотав, что у меня работа, сбежала. Просто сбежала. Хватит с меня чересчур активных мужиков, хватающих за конечности. Я вообще недоразведенка рогатая, мне нужно время пострадать, какие тут романы, тем более с такими бешеными викингами… но, последовавшее далее подсказало, что, видимо, я где-то серьезно нагрешила, ибо жизнь вовсе не планировала мне дать передышку и, паскудно улыбаясь, продемонстрировала БДСМ-амуницию.

В офисе Данки не было, но была Ленка, сказавшая, что начальница приедет через несколько минут и Ленка ей уже сообщила, что я хочу уволиться, а та согласилась подписать мое увольнение и даже написать характеристики, за подписью дира они больше веса будут иметь, так что мне нужно ждать ее. Я хотела возразить, но потеряла дар речи и готова была застрелиться, когда амбал, напугавший меня внизу, зашел в офис.

Немало удивился, увидев меня за своим рабочим столом. Остолбенело застывшую и едва не застонавшую от смутной догадки. Козел, говоришь, да, чокнутая?..

— Здравствуйте, Андрей Павлович, — внезапно покраснела Ленка, не замечая бледнеющую меня. — Дана Сергеевна должна сейчас подъехать.

— Здравствуй, Леночка, да, я уже в курсе. Решил ее тут подождать. — Улыбнулся он, и, не отпуская меня взглядом, пересек офис, чтобы не глядя подхватить стул и, поставив его перед моим столом, опуститься в него. — У вас новая сотрудница?

— Она увольняется сегодня, — обозначила Ленка с искорками напряжения в голосе.

Когда он подался вперед, выкладывая дорогой телефон на столешницу и улыбаясь мне глазами, я отметила манерность и какой-то лоск, губящий всю мужественность его облика. Идеально подогнанный по фигуре пиджак. Левую кисть наманикюренных рук обхватывал массивный золотой браслет часов, так же как и прочие элементы его внешнего облика показушно демонстрируемые: платиновый витый браслет на правой руке, запонки на манжетах белоснежной сорочки, в которых пафоса было больше смысла. Парфюм дорогой, но жестковатый, оставляющий не шлейф, а пропитывающий пространство вокруг своего носителя. Все это явно впечатляло Ленку, внезапно ставшую очень суетливой, когда он попросил стакан воды, все так же глядя на меня уже потемневшим взглядом, ибо не оценила я признаков его перспективных обстоятельств, что людьми вроде Ленки, причислялось к роскоши, богатству и поклонению, а по факту, подобная демонстративность кричала только об одном — полное отсутствие вкуса и искренняя уверенность, что чем изюма больше, тем лучше. Кому лучше — непонятно. У меня, например, в глазах от него рябило и возникало подозрение, что если на него упадет яркий свет, то я ослепну.

Ленка, поставив стаканчик перед ним, явно была не в восторге от того, что Андрей Падлович утратил к ней интерес.

— Как жаль, — искренне посетовал он, разглядывая мое лицо. — Но мое предложение кофе все еще в силе, а с учетом обстоятельств, я теперь вынужден настаивать.

Ленку, что ли, погнать за кофе лишь бы он отвязался? Вообще удивительная особенность у Данкиного супруга — от него прямо смердит скотством и тоже невольно мысли непотребные возникают. Вон Ленку своей крепостной на секунду посчитала. Неудивительно, что чокнутая такая чокнутая.

Ровно в этот же момент Шеметова переступила порог своего офиса и через мгновение вперилась взглядом в своего мужа, повернувшего голову на звук открывающейся двери.

— Явилась? — произнес он, с нажимом глядя на Данку, на мгновение недовольно сжавшую губы.

— Ты наблюдателен.

Мне показалось, что изначально она другое хотела сказать, но, пробежавшись взглядом по притихшей Ленке и напряженной мне, снова посмотрела на мужа и, направившись к двери своего кабинета, бросила через плечо ровное:

— Пойдем.

Ленка, наблюдающая сию картину, как только за ними закрылась дверь, метнула на меня взгляд, как на лютую вражину. Я едва сдержалась, чтобы не покрутить пальцем у виска.

Пробыли Шеметовы наедине не долго. Андрей Падлович вышел не шибко довольный, но не забыв дружелюбно улыбнуться мне и сухо подобострастно попрощавшейся с ним Ленке, покинул офис. Шеметова через пару мгновений выглянула из своего кабинета и позвала меня, сжимающую бумаги, стоя у своего стола и прикидывавшую варианты, когда и как подойти к этой все больше напрягающей меня чокнутой.

Вздохнув, напомнила себе, что сюр почти закончен и решительно направилась к ее кабинету.

— Что бы тебе Шеметов не сказал, не обращай на это внимания. — Отстраненно произнесла она, взяв бумаги, когда я усаживалась в кресло перед ее столом. — И не ведись. Пиздит он все, на себе проверено.

Я, в некотором замешательстве смотрела на нее, заметно осунувшуюся, с синяками недосыпа под глазами, которые не мог скрыть даже качественно наложенный мейк. Она чуть нахмурено читала мои характеристики, мерно постукивая указательным пальцем по подлокотнику кресла, но было заметно, что мыслями она вообще не здесь. И в тех ее словах ни грамма хоть какой-то должной эмоции, когда жена застает мужа явно флиртующего с ее сотрудницами. Пиздец у них семейка…

— Подпише… те?

— Подпишу, — вздохнула она, разглядывая мое заявление и не поднимая на меня глаз, произнесла, — я тут пробежалась по историям заказов. Более-менее продажи шли, когда Ленка на тебя работу сваливала. Если тебе не сложно, взгляни на фотки, может, чего не хватает. — Все так же не глядя мне в глаза, повернула экран ноутбука ко мне. — Продажи именно этих тряпок не идут вообще…

Я, глядя как она подписывает заявление, с неохотой посмотрела в экран. Ну, как и всегда — стильные вещи меркнут при отсутствии вкуса.

— Легкий макияж и укладка создают ухоженный вид. — Вглядываясь в фотографию, отстраненно произнесла я. — Берут даже безвкусные шмотье, когда в них ухоженная модель. Светлую рубашку я бы расстегнула полностью, а не до середины. Топ надо было в цвет серых джинс, один тон создает вертикаль цвета, что смотрится лучше, когда на плечах блейзер, жакет или рубашка другой цветовой гаммы… — перевела взгляд на задумчиво кивнувшую Шеметову и пролистала фотографию, — здесь то же самое. Модель накрашена, но так, что это в глаза бросается. У среднестатистического потребителя яркий мейк не вызовет желания приглядываться к одежде. Укладка тоже через чур. При таком мейке либо с волосами не стараться, просто сдержанное украшение какое-нибудь в них, типа ленты нейтрально цвета, либо оригинальный аксессуар на руки. Но здесь пальто… Комплектный пояс от этого пальто надо поменять на широкий, фактурный. И в описании сделать пометку, что он не в комплекте, но, якобы по привлекательной цене и подойдет вашему образу. Кожаный ремень, например, который вче… неделю назад привезли. И здесь ботильоны темные и светлые колготаны, это не гармонично и вообще рост урезает… — кивнула сама себе и пролистала дальше, — я помню этот брючный костюм, он в двух цветах пришел. Здесь затраханное всеми сочетание красного с черным, а надо с темно-серым, это базовый монохромный, цвет без цвета, и, если этот брючный костюм будет не черным, а серым в сочетании с этой красной блузкой, то смотреться будет интереснее, а значит, больше вероятности, что покупатель добавит в корзину.

Хотела пролистать, но остановилась, запоздало осознав, что увлеклась. Посмотрела на задумчиво чокнутую, глядящую в монитор. И неуверенно проронившую:

— Слушай, если тебе не сложно, сможешь отработать две недели? Тут такой пиздец, вообще никто ничего не делал… Я просто к тому, — торопливо добавила она, глядя в мое перекашивающееся лицо, — что я сама в этом мало что понимаю, а пока ты здесь, выработаю алгоритм и… блять, нет. Конечно, нет. Извини. — Размашисто расписалась, стукнула печатью и покатила на стуле к принтеру, — бухам отправлю и… — прикрыла глаза, на мгновение явно потеряв мысль, но тут же продолжила, как ни в чем не бывало — оформим все максимально быстро, расчет и прочее и… — прикусила губу, запнувшись, тихо выдохнула, — извини.

Вот глядя на нее, понимала, что принимаю явно не очень умное решение, но бывает такое, когда все вроде понимаешь, а иначе поступить почему-то не можешь. Как и объяснить это.

— Да отработаю я. — Поднялась со стула и направилась к двери, — только можно больше без постановок, я домой хочу после работы.

— Извини, — снова мрачно-виноватое бурчание в спину. — И спасибо.

Данка появлялась в офисе ежедневно, спуску штату не давала и машина прибыли вышла и состояния стагнации. Гоняли на склад чуть ли не каждый день, фотосессии, массовая реклама в соцсетях, закупка рекламы у блогеров, тщательный таргетинг, подготовка к открытию шоу-рума…

Я ездила с ней от складов до фотостудий, офиса, шоу-рума и обратно. Рабочий день в диком режиме, но отдача была замечательная, продажи шли массово. Данка наняла пару человек дополнительно, потому что рук не хватало, поставщики едва успевали, склад стремительно пустел. Даже окрещенные мертвым грузом товары при правильной комбинации и подаче, уходили. Шеметова сначала напрягала Ленку, надеясь, что та за две недели моей отработки сумеет полноценно меня заменить, но то ли Ленка включила режим обиженной, то ли она действительно тупенькая, но обучалась она как-то херово, а время уходило. Поэтому Шеметова попросила меня ей показать/рассказать/натаскать на методы раскрутки и впихона ее товара. Схватывала она быстро, уточняла, пробовала сама.

Работать Данка умела, руководить тоже, почему она раньше этого не делала, я не спрашивала. Мы с ней вообще были в странных отношениях, вроде бы и деловых, а вроде и полуприятельских, потому что чувство юмора одинаковое. В перерывах кофе, сигареты, разговоры о бизнесе, которые зачастую плавно перетекали в треп за жизнь. Собеседник из нее был интересный, самоирония и здравый цинизм, взгляды на жизнь и творящееся вокруг не через розовую призму. Событий тех дней не касались вообще, ни она меня ни о чем не спрашивала, ни я ее, хотя иногда прямо очень хотелось, и не праздного любопытства ради — Шеметов тоже часто появлялся в офисе и обычно сразу шел в кабинет к Данке, они о чем-то трепались, потом чокнутая изображала, что все нормально, но было заметно, что нет. Когда Андрей Падлович появлялся, а его супруги не было, то наступало время охуительных спектаклей, где я изображала хлопающее глазами бревно, когда он вроде мимоходом, а вроде и откровенно напористо пытался сразить мое сердце. Не выдержала я, когда он притащил букет, мягко укорив едва не беснующуюся Ленку, якобы, назвавшую ему неверную дату моего рождения. Ее заискивающе-униженное «нет, я же сказала двадцатого декабря, а не июля, я точно помню, Андрей Павлович», он проигнорировал и настойчиво позвал меня пожрать сегодня вечером в ресторане, но ему позвонили, и он, изменившись в лице, куда-то умчался, так и не дослушав, что я не собираюсь принимать цветы, идти с ним в ресторан и вообще считаю неприемлемыми подобные знаки внимания.

Аккурат в момент, когда я отдала букет Ленке, возразившей против моего первоначального стремления выкинуть его нахер, в офисе появилась чокнутая. Явно обрадовавшаяся отсутствию собственного супруга и по Шеметовской традиции проигнорировала Ленку, застывшую за разрезанием бутылки, которой была уготована роль вазы.

— Дан, — начала я, зайдя за ней в кабинет и плотно прикрыв за собой дверь.

— Этот веник он тебе притащил, я уже поняла. — Ровно так произнесла она, как будто не о своем муже говорила, роясь в бумагах у себя на столе. — Он тебе еще много чего притащит, в душу ты ему запала, раз так открещиваешься и никак им не очаруешься. И нет, я не злюсь, не ревную, и вообще больше за тебя переживаю, человек ты неплохой, значит, он тебя не заслуживает, но он этого не понимает и чем сильнее ты будешь его отгонять, тем больше у него это восторга вызовет. Потерпи, у него больше двух-трех недель интерес не удерживается, потом новую жертву себе находит.

— Чего ты с ним не разведешься? — оставив попытки понять, что происходит в жизни в общем и в этой вроде бы совсем не тупой голове в частности, в лоб спросила я, внимательно разглядывая чокнутую.

Данка остановилась на секунду. Взгляд в стол неопределенный такой, непонятный.

— А я терпила. — Беззлобно ухмыльнулась, падая в кресло и включая ноутбук, — слушай, Жень, посмотри вот эти варианты с фотостудиями, завтра в обед отфоткаем новую коллекцию. Мне надо на приемку сгонять, а то в тот раз пришла партия, швы шиворот навыворот, как принимали, хер знает.

Ясно. Вздохнув, направилась к ее столу, пока чокнутая, сграбастав бумаги и подхватив сумку, мчала на выход. Осталось два дня. Всего два дня и я свободна. Через неделю уже снимут судимость, дело рассматривали и Цыбин вчера дал железобетонный гарант. Расчет по работе уже скинули, увольнение оформили, заявление на отказ от вступления в брак приняли, и вообще все хорошо, но смутное чувство, кольнувшее за грудиной и запустившее в разум совершенно неуместную мысль, это никак не уняло.

И все пошло совершенно не так, как я планировала. Впрочем, как и всегда.

На следующий день Шеметов заявился в офис и против обыкновения проигнорировав предмет своего террора в виде меня, тут же ставшей бревном с глазами без налета интеллекта, сразу направился в кабинет Данки. И пробыл он там довольно долго. В офисе работа кипела, принимались звонки, заказы, шло оформление и прочее, но Ленка и еще пара девчонок, заинтригованные сим поворотом, перешептывались и смотрели на Данкину дверь. Я тоже смотрела, чувствуя необъяснимо нарастающее напряжение.

Ручка повернулась и вышел раздраженный Андрей Падлович, договаривая на ходу:

— … делать, что я тебе сказал, поэтому заканчивай этот фарс и езжай домой.

Жестко, твердо, в безапелляционно приказном порядке. Офис стих, дверь, от силы с которой ее захлопнули, вновь приоткрылась и из проема донесся смеющийся, прохладный голос Данки, расслабленно опирающейся спиной о стеллаж близ двери, скрестив руки на груди и прищурено глядящей вслед удаляющегося Андрея:

— Динь-динь-дон, ты не мужик, ты гандон.

Андрей застыл в полушаге от порога. Сжал челюсть так, что желваки заходили. Чокнутая презрительно улыбаясь, не размыкая губ, смотрела в окаменевшую спину супруга. Через мгновение резко обернувшегося и шагнувшего назад, к усмехнувшейся Данке, с такой силой захлопнув за собой дверь, что стены задрожали.

— Охрене-е-еть… — полувосторженно просипела Ленка переглядываясь с такими же впечатленными свидетелями, когда я, подхватив первые попавшиеся папки, стремительно, почти бегом, направилась к кабинету.

Стук костяшек моей похолодевшей руки по дверному полотну и, не дожидаясь ответа, распахнула дверь.

— Дана Сергеевна, — повала я глядя на нее, все так же расслабленно опирающуюся стеной о стеллаж, перед которой почти вплотную стоял побагровевший Андрей, — поставщики сейчас сообщили, что иск подадут за июньскую неуплату, нужно срочно решать, откладывать больше никак нельзя.

Данка и Андрей посмотрели на меня. Данка со снисходительностью, Андрей с некоторой злой растерянностью, но мой деланно напуганный взгляд на него и с силой прижатые к груди папочки напомнили ему о том, что в присутствии предмета своего интереса надо блюсти образ мужика, а не гандона.

— Работа, Андрей. — Вздохнула Данка, переводя на него взгляд. — Давай дома поговорим.

— Ты права, поговорим. Дома, — отступил, вскользь по скотски улыбнувшись ей, а потом вежливо мне и вышел.

— Ты реально чокнутая, — покачала я головой, закрывая дверь, отрезая нас от снова притихшего офиса и глядя на Данку, направившуюся к своему столу и упавшую в кресло.

— А он гандон. Идеальная парочка, — невесело хмыкнула она, едва заметно поморщившись. Посмотрела на меня с эхом подавленной усталости. Истощения. Не без тени досады в голосе произнесла, — сегодня ты работаешь в этой шараге последний день. Отметим?

Я протяжно выдохнула, глядя на эту пришибленную. И, фыркнув, кивнула.

— Рест, баревич? — Шеметова уставилась в ноутбук, снова с затёртой отрешенностью. — Я плачу.

— Да дома у меня. Мне после девяти нельзя квартиру покидать, у меня условный срок. С недавних пор я строго соблюдаю предписания.

— Какая ты интересная личность все-таки, Женька. — Задумчиво глядя на мрачно усмехнувшуюся меня, заключила Шеметова. — Давай. Этим клушам скажи, что сегодня сокращенный день, Ленка пусть дежурит на заказах сегодня. Я поеду фотосессию проконтролирую…

— Я с тобой. — Негромко произнесла я, глядя в ее глаза. — Прошлый раз уебищный визажист был. И освящение такое, что цвета не… с тобой я, в общем.

— Есть у меня один охуенный визажист. Даже два. — Кивнула она, отводя взгляд и вставая из-за стола, — но они только через неделю с Бали вернутся. Приходится работать с этими…

После фотосессии поехали ко мне. Данка с трудом приткнула машину на свободный пятачок у здания, строящегося рядом с моим домом.

Первая пара бокалов, обсуждения когда, как и по какой цене выставить новое шмотье. К моему удивлению Шеметова даже с парсингом справлялась неплохо. Поддавшись секундной слабости и третьему бокалу вина, показала, как по-серому лить траффик на сайт и таргетировать его. Данка, немало воодушевленная, снова со скоростью света поглощала инфу, и я уже не была уверена, что серыми способами мы этим вечером ограничимся, если бы ее не начал заебывать Андрей. Воистину заебывать. За парой не отвеченных звонков, последовали текстовые предупреждения, что если она не обозначится, он сам ее найдет. Данка, снова не показывая, что она ментально выебана, приняла входящий от него и ушла курить на пожарный балкон. Вернулась опять-таки вскоре, вяло улыбнулась, когда я закрыла ноутбук и молча плеснула в ее бокал вина.

— Мне разрешили немного погулять, — хмыкнула она, глядя на бокал. — Чего-то он подозрительно добрый, правда, что ли, влюбился…

Я поперхнулась вином, а она просто пожала плечом, откидываясь на спинку стула и пригубив.

— Если не хочешь — не отвечай, — предупредила я, глядя на Шеметову. — Ты нахрена за него замуж вышла? Он же ебнутый.

— Зато красивый, — подумав, ответила Данка, — да и обхаживать умеет так, что не сразу сообразишь, что король-то голый. Это он сейчас на расслабоне, а так, поверь, он умеет это делать. До меня вот дошло, что король голый, когда уже поздно было. — Щедрый глоток и снова отрешенный, уставший взгляд в бокал. — За мной такие шикарные мужики ухлестывали… Один был вообще… Предел мечт и не только влажных. Я вспоминаю сейчас и думаю, вот дура была, Жень, — невесело хмыкнула, подалась к столу, поставила на него локоть и, подперев голову кулаком, наблюдала за плеском вина, слегка накренив бокал. — Все при нем, охуенный мужик, раскрепощенный во всем, невъебенно умный, ну, да, криминальный немного, но сейчас я гибче стала и полагаю, что каждый имеет право на минусы. — Откинулась на спинку, мимоходом посмотрев на подавившую улыбку меня. Вот не мне криминальных личностей осуждать, явно не мне. Криминал криминалу рознь, особенно, когда упоминается невъебенный интеллект. Поэтому я кивнула, обозначив, что я не голимая моралистка и не осуждаю ее отношение к таким минусам, и она продолжила, — раньше я чрезвычайно упертая и принципиальная была, но это не только шишки по жизни приносило, но и эффективность в рабочем процессе, ведущую к тому самому пресловутому успеху, знаешь… и уверенности, что интерес всяких серьезных мужиков, это естественно, как естественно и то, что вокруг меня, такой молодой и умной, надо долго гарцевать, ибо крепость должна быть покорена только рыцарями без страха, упрека и устали. И мозгов. Но это я осознала очень поздно. — Негромко рассмеялась и стукнула ногтем по грани бокала. — Я сама из глухой провинции. Семья с достатком ниже среднего и советской установкой, что главное это образование. Школу закончила хронической олимпиадницей и золотой медалисткой. Переехала в столицу, поступила в ВУЗ. Далее лучшая студентка курса, староста группы и потока. Участие в конференциях, бесчисленные статьи и все остальное, соответствовавшее стандарту синдрома отличницы. Преподавательница, мой руководитель, курировавшая по статьям, докладам и прочему, помогла после универа устроиться в один интересный холдинг. Спецом по финансово-экономическому планированию. Синдром отличницы и там дал о себе знать. Обучилась быстро, с этим вообще проблем никогда не было. На работе ночевала и дневала, вследствие чего плавания при формировании бюджета прекратились после тотального контроля по выверке тарифных соглашений, внутригрупповых и межсегментарных операций и… да дохрена всего. Холдинг курировался, так скажем, контрольной… группой. Моя резвость и плоды моих трудов заинтересовали их и мне предложили перейти финансистом и вести финанализ по инвестированию в одном банке. Тот самый охуенный мужик и предложил. Не на последней позиции там был, поэтому работал зверски, естественно, ему некогда было завоевывать меня, все такую выебистую. У него времени не было, а вот у Андрея, доросшего до замглавы отдела и получившего к тому моменту мастера спорта по покорению строптивых куриц вроде меня, со временем легче было. Собственно, когда герой моего романа взял выходной и готов был немного поиграть по моим правилам, я уже с лозунгом Татьяны из Онегина принадлежала Дрюне. Пи-и-издец, я дура… но когда чуть поумнела, у героя моего несостоявшегося романа уже другая страсть была, да и не одна. Не совпали мы с ним в биоритмах. Так что, Женька, — усмехнулась Шеметова протянув свой бокал и стукнув о мой, — быть всей такой мадамой непреступной, это заебись, безусловно. В книгах и фильмах, в спокойной и размеренной жизни тоже, а когда не знаешь, что завтра будет и почувствовала, что рядом твой человек, то не отпускай, чтобы потом, значится, не было больно за бесцельно прожитые годы. — Она улыбнулась с задором и иронией, а вот глаза выдали. Это был тот самый случай, когда спустя пласты времени все равно помнишь. И жалеешь о том пресловутом, что лучше сделать и жалеть, чем не сделать. Я деликатно отвела взгляд, а она, отпив и недолго помолчав, заключила, — да и другие мои ухажеры не сильно отставали, а выбрала я вот это вот гавно. Почему? Потому что дура. — С искренним сожалением выдала Данка и, печально кивнув сама себе, сделала щедрый глоток. Выглядело это крайне комично.

— Так он тебя долгой осадой взял? — не сдержавшись, прыснула я.

— И красивой, честно говорю. — Заверила она снова рассмеявшуюся меня. — Да и сам по себе он ебнутый, конечно, но далеко не дурак. Дрюня умных и выебистых баб любит, но у него с ними длительно не получалось, потому что они умные, а мы с ним, блять, на тот момент были просто созданы друг для друга! Слава богу, я способна на эволюционирование. В общем, пала я под чары этого сукана, он тоже не остался равнодушен, хули, я же умная, но дура. Не в том, в чем надо умная, на сим и погорела. Дрюню в позиции топ-манагера отправили царствовать филиалами в этот мухосранск. Он меня с работы уволил и на правах мужа посадил у плиты в золотой клетке. Несколько месяцев я уверяла себя, что я счастливая жена, но это же не религия, тут на одной вере далеко не уедешь. Открыла магазин этот, поначалу интересно было, занималась. Тут Андрей с восклицаниями, что, мол, ты же замужем, вот и сиди за мужем, вот тебе светские тусовки-салоны-курорты, ты взамен обхаживай всего такого любящего меня, мы же семья и вообще я мужик-мужик, как сказал, так и будет. Это сейчас звучит глупо, а на самом деле в уши вкручивать он действительно умеет, как и вести себя нормально, если ему припрет, говорю же, не дурак… не совсем. Да и мне магазин этот вскоре опостылел, ну, не мое это, я обратно хочу, на ту работу, но меня туда уже не возьмут, птичка улетела, место сгорело, и вообще… — Данка поджала губы, с досадой глядя в стол, а в глазах такая тоска по былому, что сердце екнуло, напомнив мне, как периодически меня посещают скверные мысли, которые я с трудом отгоняю. И вот в глазах наверняка такая же тень в эти моменты. — Через некоторое время розовые очки, которыми я смотрела на мужа как-то косо сидеть начали, Дрюня для этого старался, наивно уверенный, что любовь дурочки, ее тупость и терпение будут вечными. По себе мерил, наверное.

— Почему ты с ним не разведешься? — вновь спросила я, но уже иной интонацией, ибо уже иначе думала о постановочном похищении с поревом.

Данка прицокнула языком и почему-то с весельем посмотрела на меня. Я вопросительно приподняла бровь, но, сообразив, что лезу не в свое дело, торопливо сделала непроницаемое лицо. Шеметова фыркнула.

— Да если бы все так просто было… — негромко пробормотала она, вставая со стула. — Пошли покурим?

И выложила на край стола мобильный из блейзера. Скупой, ничего не значащий жест, когда она откидывала ногтем большого пальца картонную крышку пачки сигарет, проверяя количество пуль никотина. Жест отвлекающий, не дающий акцентировать внимание на том, что она выложила телефон.

Я рассмеялась. Тихо, спуская ноги на прохладный паркет и под несколько замешкавшимся взглядом Шеметовой, выложила на стол свой телефон.

— Условка не за хулиганку и прочую лайт дребедень, да? — невесело улыбнулась она, глядя на мой мобильный, пока я, ухмыльнувшись и кивнув, потягиваясь, разминая затекшие мышцы, направлялась прочь из кухни.

Но поговорить мы не успели. Молча курили на балконе моего четвертого этажа, наблюдая за пьяной трагедией разворачивающейся перед моим подъездом.

Молодой человек, сильно поджарый и сильно навеселе, удерживал рыпающуюся в его объятиях, плачущую девчонку своего возраста. Красочно на быдлоганском вещал о своей любви, то бишь зло, с матами и эмоционально, подавляя ее попытки вырваться и скрыться в ночи. А потом она взяла и сказала, что она его не любит и отказывается выходить за него замуж. А он взял и ударил ее. Схватив за волосы и как-то ловко и высоко подкинув колено, впечатал в него ее лицо.

Рыдания прекратились, вместо этого ее скулеж и падение на асфальт, сжимаясь в позе эмбриона. А он склонился над ней.

— Отошел от нее, — скомандовала я одновременно с Данкиным «эй, тварь», и он поднял довольно смазливое, но изуродованное злостью и выпитым алкоголем лицо к нам, — отошел, блядь. Сейчас мусоров вызовем.

— Вызывай, смелая такая. Шлюху спасать!.. — с безуминкой рассмеялся он, пнув заревевшую белугой девчонку в район шеи.

— Отошел, нахуй! — рявкнула так, что мне казалось, если бы не рука Данки, я бы перевалилась через парапет, когда он, вновь склонившись, стиснул ее плечо, пытаясь поднять на ноги.

— Быстро! — гаркнула Шеметова, дернув меня за локоть и ринувшись к двери, ведущую на пожарную лестницу.

Четыре этажа, восемь лестниц. Я обогнала Данку на шестой. Врезалась плечом в дверь, на мгновение позже ударив ладонью по кнопке, разблокировавшей замок и позволившую мне, и налетевшей на меня по инерции Данке, вывалиться на улицу.

Адреналин и ненависть в крови, а перед подъездом пусто.

Данка побежала вправо, уходя в арку, ведущую во внутренний двор жилого комплекса. Я, сбежав со ступеней, посмотрела в сторону проспекта слева в отдалении. Тут расстояния мало, могли туда…

— Нет во дворе! — голос Данки, стремительно возвращающейся ко мне, застывшей перед подъездом и глядящей в сторону пустынного шоссе. И в тот же момент со стороны дороги раздался отчаянный женский вопль. Громкий, дерущий не перепонки, дерущий нутро тем ужасом, что горел и сгорал там, в том крике.

Ринулись одновременно. На въезде с проспекта на территорию жилого комплекса застыли, каждая высматривая свою сторону.

— Там! — Дернула ледяными пальцами Данку. Дернула в сторону твари, перед которой на коленях стояла ревущая девчонка, с окровавленным лицом, умоляющая отпустить выворачиваемую руку.

— Рома, пожалуйста, не надо! — ее срывающийся в рыданья крик, и Данка, неразличимо ругнувшись, на бегу склонилась, подхватывая не особо большой, но внушительный камень, чтобы с размаха, правда, не особо целясь, но все же попав в спину мужской фигуре, рявкнуть:

— Отошел, тебе сказали!

В тот же момент я, бегущая чуть спереди Шеметовой, влетела в них, порвала корпусом связку между пальцами твари и кистью девчонки, и, схватив ее за плечи поволочила по асфальту прочь, не отпуская взглядом то, как Шеметова мгновением позже встает перед парнем, только было оглянувшемуся, чтобы отследить откуда прилетел камень, но уже осознавшему, что и откуда. И кто. Прищурено смотрел на Данку, стоящую перед ним меньше шага расстояния.

— Есть куда уехать? — хрипло, сбиваясь, спросила я у девчонки, встающей на ноги при моей поддержке.

— К бабушке, — сбито ответила она, вставая ровнее, одновременно утирая кровь с лица рукавом легкого летнего платья.

Я перевела взгляд от нее на Данку, заступившую дорогу только было двинувшемуся к нам парню. Остановившемуся, зло посмотревшему на нее и выцедившему сквозь зубы:

— Слушай, шкура, я КМС по муай-тай и я тебя сейчас прямо здесь положу вместе с этой вот…

— Ложи. — Одобрительно кивнула Шеметова, предупреждающе улыбаясь и почти ласково произнесла, — потом, как только я приду в сознание, то напишу заявление и тебя в течение трех-четырех дней найдут, ибо никто не отменял камеры на подъезде и поиск по алгоритму нейросетей. Всю требуемую инфу можно собрать в течение семидесяти двух часов, даже если ты уже в Зимбабве к тому моменту будешь. Но у тебя таких связей явно нет, так что тебя найдут в течение суток. Твои двери СОБР выломит и случайно сломает пару костей в ходе задержания, но ты это ни в жизнь не докажешь. Тебя увезут в кутузку, потом произойдет состыковка моей заявы и после того, как я подтвержу на опознании, что да, это ты, у тебя стартанет СИЗО и судебные сессии, а на этапе ты подохнешь. Может, прямо между судебными заседаниями, не могу предположить, как быстро я остыну, поэтому не исключено, что будешь ехать в «стакане» на очередное заседание, да не доедешь, заточкой между прутьями прервут путешествие… Или нет, это устаревшая методика. Вот, например, случайно попадет рицин в твою баланду и у спортсмена меньше чем через недельку со страшными мучениями ливер сдастся, и никто никогда не узнает, от чего именно ты умер, потому что экспертизу особого порядка надо заказывать. И делать это на основе того, что уверен, что патологию вызвал провоцирующий фактор, и имеешь основания требовать токсикологическую экспертизу. Я тебе проспойлерю и скажу, что ни один из твоего окружения не догадается требовать спецэкспертизу, а если и догадается, то полномочий и доказательной базы не будет иметь, чтобы его заяву утвердили. Отписки будут идти в стиле, ну, печеночная недостаточность, ну, бывает… Есть еще сценарии с инфарктами, инсультами и другими острыми состояниями, что выбираешь, мальчик?

Говорила спокойно, твердо, уверенно. Ее интонации с обломками иронии и крошащегося самоконтроля могли спровоцировать, но не провоцировали, потому что она не лгала. То выражение ее глаз, спокойный и открытый взгляд, бархат почти шепота, прямо заявляли, что она не блефует. Даже мне не по себе стало. И это вызвало вполне закономерную реакцию:

— Ты кто такая? — скривившись, почти оскалившись, глядя на нее, все так же титанически спокойную.

— Это надо спрашивать прежде чем угрозы двигать, крутой мужик. — С отрешенным безразличием.

Она обозначила, что произойдет, если он сейчас руку поднимет. Не угрожала, не провоцировала. Просто стояла перед ним, просто глядя в глаза, просто готовая к тому, что ударит. Просто. Потому что сказала, чем все закончится. Потому и отрешенное безразличие. Она готова. А австралопитек, на мгновение растерявшийся, тоже был готов. Последовать своему животному алгоритму.

И потому:

— Послушай, Рома, да? — медленно направляясь к ним, очень вежливо и негромко начала я. Остановилась близко к нему, напряженному, наблюдающему за мной агрессивно и не моргая. — Ром, твоя девушка напугана и плачет. — Проникновенно и доверительно глядя в его глаза, очень медленно, плавным и открытым жестом протянула руку, чтобы просительно коснуться его предплечья, — мы просто отвезем ее к бабушке, хорошо? А завтра утром ты приедешь к ней и вы поговорите, — поверхностно, без нажима огладила большим пальцем холодную кожу руки неандертальца, не отпуская его взгляд своим и делая голос еще тише и мягче, попросила, — давай так сделаем? — слегка сжимая его предплечье в знак поддержки, удерживая хаос беснующийся в темных глазах, удерживая статикой и спокойствием в своих, — это будет разумно, ты согласен, Ром?

Одновременно с этим, медленно вставала перед ним распрямляя плечи, чтобы скрыть, как очень аккуратно оттесняла за себя Данку, одновременно мягко и поддерживающе сжимая его предплечье, внимательно глядя в глаза, в которых схлестнулся протест и замешательство.

— Я ее не бил, — твердо повторил он, глядя на меня. — Не бил, понятно? Она пиздит.

И прежде чем я успела согласно кивнуть:

— Ты меня ударил, Рома! — дрожаще возразила девчонка.

И это стало сигналом к нападению.

Я инстинктивно, абсолютно рефлекторно жестко толкнула его назад, когда он, обезумевшим от ярости взглядом впился в зарыдавшую от страха девчонку и ринулся к ней. Поплатилась за свой рефлекс сразу же — он перехватил мою ладонь. Как-то по-особому. Надавил пальцами на тыльную сторону и вывернул мою руку так, что от прострелившей боли я охнула и согнулась, выматерившись сквозь зубы и схватившись второй рукой за его колено. Кажется, он хотел ударить. Уже не девчонку. Меня. Впившуюся ногтями в его подколенную ямку, вынуждая его согнуть ногу и, возможно, потерять равновесие. Однако, он согнул ее для удара в висок сгорбленной, парализованной болью меня. Паническая атака, когда поняла, что мне сейчас прилетит с ноги в лицо. Но.

В этом городе был свой герой.

Данка, зло бросившая девчонке «дура, блядь!», ринулась к нам и без обиняков с силой, от всей души пнула его между ног, при этом умудрившись слегка заехать мне по затылку, пока я все так же кланяясь по пояс и задыхаясь от боли, пыталась не поцеловать асфальт и одновременно разорвать ему мягкие ткани колена. Его хват ослаб сразу же после вмешательства Данки. Он то ли сбито заскулил, то ли низко вскрикнул. Распрямляясь, случайно ударила сгибающегося Рому затылком в лицо и он упал на бок, сгорбившись на холодном асфальте, зажимая пострадавший пах и хватая ртом воздух, одновременно умудряясь исторгать ругательства сквозь пенящуюся на губах кровь, обильно хлещущую из разбитого носа.

— Да ты Брюс Ли прямо. — Переводя дыхание сообщила я Данке, с омерзением глядя на парня и встряхивая онемевшей, болезненно пульсирующей ладонью. — Один удар — минус противник.

— Ты контрольный тоже по красоте провела, — хрипло фыркнула она и глядя на меня, прижимающую ладонь к затылку, спросила с беспокойством, — сильно, да? Сорян, я не спецом.

— Да похуй. Лучше вскользь от тебя, чем прямым от этой гниды, — сплюнула в сторону и оглянулась на побелевшую девчонку, в шоке глядящую на несостоявшегося жениха. — Пошли к бабушке отведем красную шапочку, Брюс Ли.

Данка хмуро кивнула и, повернувшись, направилась к девчонке. Я, тоже было повернулась, но заметила мужика глядящего в окно из маленького вагончика у въезда на территорию новостроя. Ладно хоть на телефон не снимает, почтенный член общества и его лучший мужской представитель. Покачала головой, мрачно усмехнувшись, глядя на него и слабо пошевелила пальчиками правой ладони, поморщившись от болезненности.

А он задернул шторку.

Ускорила шаг, догоняя Брюса Ли и неуверенно семенящую за ней всхлипывающую девчонку.

Данка на ходу курила, я, идя вровень с ней, просительно протянула руку и она передала мне пачку сигарет. Скривилась, когда не с первой попытки удалось достать сигарету. Данка забрала у меня пачку и отдала мне свою сигарету, только что прикуренную, а себе взяла новую.

Несколько шагов в тишине до Ягуара, сверкнувшего фарами, когда Данка прикоснулась к ручке водительской двери.

Девчонка села сзади. Мы курили спереди.

— Это в первый раз? — Я повернулась назад и посмотрела в ее лицо, глядящее в темень за боковым окном пустым взглядом.

— Нет, — очень тихо ответила она, прикрывая глаза дрожащими ресницами.

— А в какой? — изумилась Данка, поворачивая зеркало заднего вида так, чтобы видеть всхлипнувшую девчонку.

— В третий. — Едва слышно выдали дрожащие губы.

Я, охуев, смотрела на нее, глядящую себе в колени и неуверенно бормочущую какую-то бредятину про то, что он очень сильно извинялся, клялся, что это больше не повторится, а сегодня, когда он сделал предложение и она попросила подумать, он разозлился. Дальше что-то бессвязное и она затихла, закрыв лицо руками и мучительно подавляя новый приступ рыданий.

— У тебя лицо отекло и нос тоже. — Чуть погодя, отвернувшись и выдохнув дым в окно, негромко произнесла я.

Но девчонка не сообразила, снова заплакав, и Данка пояснила:

— В ментовку или, хотя бы, травмпункт? Скажешь, что с лестницы упала.

— К бабушке, — выдавила она, вытирая рукавом слезы и растерянно взглянув на вновь повернувшуюся к ней меня, торопливо добавила, — пожалуйста. Она здесь недалеко, на Липовой, возле торгового центра старые дома.

Я усмехнулась, покачав головой и отвернулась, а Данка, сплюнув в окно и выкинув сигарету, озвучила мою мысль почти слово в слово:

— Ну и дура. Ты задумайся, чем все это кончится.

Запустила мотор и выехала со стоянки. Доехали до дома бабушки относительно быстро и в полной тишине. Данка спросила подъезд, с трудом протискивая машину сквозь заставленную парковку между стареньких хрущевок.

Когда остановилась перед подъездом, девчонка секунду помедлила, а потом все же сказала:

— Спасибо… не знала, что такие люди еще бывают.

В салоне была тишина. А что сказать? Не за что? Будь такой же? Нечего сказать, когда тебя благодарят за нормальность. Нечего. И паршивого от того, что за это благодарят. Потому что в такой момент четко осознаешь, что окажись ты в такой ситуации и черт его знает… Лучше бы она промолчала.

Девчонка вышла и направилась к подъезду.

— Думаешь, если он явится, выгонит? — спросила Данка, начиная сдавать назад.

— Тормозни. — Сказала я и, открыв окно, позвала девчонку, уже потянувшую на себя дверь, — эй! Ментов вызови, если припрется. Он псих, бабушка может под раздачу попасть.

Девчонка сглотнула и кивнула.

— Теперь вызовет. — Без особой уверенности произнесла я, поднимая стекло, а Данка фыркнула.

До моего дома снова в тишине.

— Что за бред с рицином и прочим? — спросила, когда Шеметова свернула с проспекта на съезд и направила машину к моему подъезду.

— Да… — поморщилась она, останавливаясь напротив, — чепуху всякую собирала, лишь бы впечатлить. Слушай, если я хочу пережить моральный износ Дрюни, то мой лимит погулять исчерпан, сможешь мой телефон принести? А то пока машину приткнем, пока сходим, а потом я опять разноюсь и не буду хотеть домой…

— Без проблем, — чуть погодя кивнула я и направилась к двери. Набрала номер квартиры соседки, попросила открыть, и через несколько минут отдавая телефон Данке, произнесла:

— Чокнутый Брюс Ли, ты это… позвони, как доедешь, а то ты бедовая какая-то.

Данка рассмеялась и кивнула, а через сорок минут мне пришло: «дома», и я, до того державшаяся, вырубилась.

Я не люблю больницы.

Запахи ни с чем не перепутаешь и я не о дезинфектантах, не о больничной еде и прочем. Человек, хоть единожды переживший тяжелое положение, в больничных стенах улавливает совсем иные запахи. Непроизвольно.

Еще утром, заехав в офис чтобы забрать трудовую и прочее, не обнаружив на месте Данку, я спросила у Ленки куда она умотала. Ленка сказала, что ее сегодня не было и не будет, простыла Дана Сергеевна, о чем предупредила по телефону.

Мысль, проскользнувшая в разуме, на первый взгляд дикая, но оказалась, что была близка к правде. Очень близка. Я набрала чокнутой. Ее голос слабый, хотя она старалась говорить уверенно. Простудилась. Высокая температура. Решила отлежаться дома. Все бумаги подписаны. Будет рада, если станем периодически созваниваться, с праздниками там поздравить и прочий бред. А на фоне чужой голос, предупреждающий, что ей нужно сжать кулак. Забор крови, очевидно…

— Ты где? — выдыхая дым в открытое окно, ровно спросила я. — Заеду, мандарины там привезу, бульон куриный.

Попробовала откреститься, дескать заразит.

— Дан, у меня бывший врач, имеет множество друзей его же профессии, работающих во всех больницах города. Найти, в какой ты, мне не проблема, просто времени много отнимет.

Прикрыла глаза, слушая длительную тишину в трубке и только потом адрес, глотая внутренний взрыв, потому что была права — такой голос на обезболивающих, на сильной слабости. Такой же голос был у брата, так же старающегося держать прежний темп речи, прежние свои интонации. Но старающегося, а не держащего.

— Отделение. — Должно было прозвучать с вопросительной интонацией. Прозвучало почти мертво.

Общей хирургии, третий этаж, триста вторая.

— Приеду приблизительно через полчаса, — стряхивая пепел и чувствуя, как ускоряется сердцебиение, предупредила я, — что-нибудь привезти?

— Сигареты, — хмыкнула вроде бы, но сорвано. Ибо скована болью.

Я удерживала мысли и руль. Последний сжимала сильно, потому что то, что рождалось в мыслях и порождало ассоциативный ряд, пускало дрожь в пальцы.

Солнечный июльский день, небо ясное, сапфировое, с росчерками перистых облаков. Свежий ветерок с запахом цветущих на клумбах растений, пока я пересекала территорию больницы, направляясь ко входу. Я вдыхала этот запах, цветов и лета, солнца и безмятежности. Вдыхала медленно и глубоко, твердо шагая к дверям. Глубочайший вдох, задержка дыхания и шаг за порог. Но обоняния все равно достигло то, чего здесь не было. Не было совсем, это только мысли, это память, это заворочавшийся на дне души страх, который я наивно считала убитым. Похороненным.

Накидка на плечи, протертые временем и тысячью ступней бетонные ступени с каймой краски по краям. Выкрашенные стены. Старая больница, а она здесь, значит, доставляли экстренно. Со своим баблом Шеметова валялась бы в лечебнице на Новоорской или Стрижевской, а доставили в ургентную. И ближайшую, вот эту старенькую, но ведь главное это наличие персонала, который может купировать острое состояние пациентки.

Вступила в коридор, оглядела таблички дверей, рассчитывая направление к нужной палате. Но рассчитывать и не нужно было.

Он вышел из палаты в начале коридора. Был мрачен.

— Женя, — и улыбка эта скотская. Вполсилы. — Не ожидал, Данка будет рада видеть. С лестницы упала ночью, сотряс небольшой…

Я покивала, глупо улыбаясь и стараясь не смотреть на сбитые костяшки его правой руки. Стараясь подавить желание провести беспроигрышный прием Брюса Ли.

Стараясь, очень стараясь.

И он облегчил задачу — принял входящий звонок, став невъебенно важным, зашагал прочь.

Толкнула дверь вип-палаты. Столкновение взглядов и прострелом внутрь.

Ее лицо отекло, слева множественные гематомы, глаз затек. Он ударил ее сильно.

Присела на край кровати, отложив пачки сигарет на край тумбочки и, поставив локти на широко разведенные колени, смотрела в стертый рисунок линолиума, не глядя на девушку за своей спиной. Красивую, бойкую, сильную девушку. Сломленную побоями, хотя взгляд был ровен. Спокойствие в глазах. Блять, в глазе. Второй затек.

— За что? — тихо спросила я, идя взглядом по слабым узорам рисунка на полу.

— За то, что приехала поздно, пьяная. — Голос слаб, ослаблен болью, головокружением, сниженной способностью к сосредоточенности, но она выравнивает тембр. Я уже такое видела. И знала, скольких сил требует вот такой голос. — За то, что не собиралась оправдываться, молча глотать оскорбления и переписать завещание в его пользу. — Поморщилась, удобнее садясь на кровати и улыбнулась, глядя на мое опешившее лицо, резко повернутое к ней, — после первого своего «падения с лестницы», когда он меня чуть не убил… — она прервалась и прикрыла глаза на мгновение.

Секунда, за которую человек подавляет нечеловеческий ужас. Прорвавшийся в мурашках на руках и бледности побитого лица. Ужас, спрятанный в дрогнувших темных ресницах. Которые неоднократно смачивали слезы бессилия, отчаяния.

Страха.

Она открыла глаза и взгляд снова тот же, так же погано отрешен, как и она отрешена от того, о чем говорила, и от чего у меня внутренности скручивало до рвотного позыва:

— Типикал скам ситуэйшн: он мне изменил, я узнала и потребовала развод. Сказал, что разведется если… все имущество на меня оформлено, недвижка вся и так по мелочи, сделано, сама понимаешь, не дура же, для того, что если он, мой любимый работяга, въебется, то арестовывать нечего, все имущество на жене. Так вот, развод был допустим, только если я претензий по этому всему иметь не буду. А с хуя ли? — мрачно усмехнулась и в глазах заплясали тени. Но ухмылка слабая, оборванная болью. — Больше половины на мои бабки. Я тоже работала в этой нихуевой организации, пока любовь всей моей жизни не попросил меня покинуть не совсем белый бизнес. Вся эта вся материальная хуета больше чем в половину на мои деньги. На мои усилия. А часть, его часть денег, этот козел, слишком любящий красивую жизнь, проебал бы, если бы я не подсказала, как рационально приумножить, куда вкладываться и когда снимать. Так что это тоже мои деньги. И вот с хуя ли я этому блядуну все оставлять буду? Он на стороне трахается, а я еще и претензий иметь не должна, нормально, да? Он какую-то хуйню понес, что, типа, так давай, без развода, забудем этот эпизод с изменой. Я согласилась забыть, если счет уровняем. Счета. Это не первая измена, просто в предыдущие верить не хотелось, я ж влюбленная дурочка была. Ну… сказала, что счет уравниваем и, — снова усмехнулась и снова поморщилась, — в расчете. Знала, что не согласится, но того, что отпиздит, не ожидала. Проснулась, как сейчас, с сотрясом. Правда еще с парой переломов. Сделала вид, что ничего не помню и верю этому ублюдку, что, — посмотрела на меня, задержавшую дыхание, — упала с лестницы. Как более-менее в себя пришла, написала завещание, ля-ля тополя, хочу наследственный фонд после своей смерти, где все мое имущество и активы будут принадлежать исключительно фонду. Это невъебенная вещь вообще, слабо пока у нас работающая, но охуенно и столетиями работающая у других. Смысл в том, что наследодатель после своей кончины очень законно кладет с прибором на всех наследников и лиц, претендующих на его имущество. Согласно завещанию сразу после гибели создается фонд, имеющий во владении недвижку, бизнес и прочее, и всем этим и дивидендами от всего управляет только один бенефициар, назначенный наследодателем. Я обозначила Талмицкую Оксану Станиславовну. Сорок восемь лет, сын умер от лимфобластного лейкоза в возрасте тринадцати лет и она организовала фонд, направленный на поддержку детям с раком крови. Толковый фонд, реально отстегивающий деньги на операции детям и строго следящий, чтобы ни копейки на сторону не ушло. Была одна тварь, знаешь, из тех, что на жалости выезжает, а народ-то у нас пиздец сострадательный, потому такие выродки и не пропадут никогда. Постила она фотки и фейковые заключения врачей, что дочь больна. Причем реальные фотки дочери выставляла под слезливыми комментариями. А получив четыре миллиона на операцию в Израиле, попыталась скрыться, не предоставив отчет. Оксана Станиславовна добилась и реального срока этой мрази и лишения ее родительских прав на абсолютно здоровую дочь. Я знаю Талмицкую лично, имею честь. Назначила ее в управляющие наследственного фонда и Андрей никогда и ничего с этим сделать не смог бы. — Перевела дыхание и решительно посмотрела мне в глаза, — Шеметов любит красивую жизнь и как только суммы скапливаются, он вкладывается в очередную недвижку. Потому свое похищение хотела сделать. У него сейчас всего двадцать пять лимонов, «мы» же дом купили и ему тарантайку. И снова все на меня оформлено… это для того, что если скосячит по работе, то отнимать у него нечего было… с такой работы вылетают без имущества, приобретенного во время нее, а если на меня всё оформлено будет… он знает, что не отнимут и знает почему, мразь… но, это, типа, доказательства безумной любви ко всей такой наивной и неловкой мне, по случайности периодически пересчитывающей ступени еблом. Он реально верит, что я не помню… И реально верит, что я все еще тупая. Очень аккуратно гарцует с темой моего благородства отписать все в наследственный фонд, где управляющий Оксана Станиславовна. Так мило пытается меня заверить, что больные раком крови детишки это, конечно, печально, но имущество, нажитое в браке, ему должно принадлежать… Я сознательно врала ему, выводя его из инвестирования в прибыльные темы и хотела организовать собственное похищение с целью вымогательства оставшихся у него сейчас двадцати пяти миллионов. О сумме громко заявила на вечере, посвященном благотворительности излечивающихся от наркомании людей. Он шикнул на меня, типа нехер в таком окружении о таком бабле говорить. Далее все максимально просто: меня похитили недалече после того, как я в окружении люмпенов обозначила имеющуюся у него сумму и по странному стечению обстоятельств именно такую же вымогают. Он оплатил бы, и начал рыть по ложному следу, выискивая, кто заявил и, понимая, что по истечению заявленных на уплату суток со мной нарики церемониться не станут, а значит все уйдет в наследственный фонд женщине, не способной молча сидеть, когда твари вокруг будут претендовать на деньги, что могут спасти обреченного ребенка. Он заплатил бы, памятуя, что в моем завещании заявлен наследственный фонд и кто в нем управляющий. А потом со мной что-то случилось бы. Например, в день переоформления завещания, я слетела бы с моста в реку. Тело бы не нашли и спустя положенное время, достаточное, чтобы признать меня уже не просто без вести пропавшей, вуаля. Андрей Шеметов лишен всего, ибо заплатил выкуп, супруга погибла, есть завещание и отсутствие рядом дуры, подсказывающей как вырубать миллионы.

Опасность бытового насилия в его последствиях.

Синяки заживут, кости срастутся, а внутренний ад будет жрать обладателя пострадавшего тела. Психика ломается, не тело. Туловище заживет, а вот душа…

— Пока ты рассказывала, я нашла пять способов законно слить твой план и оставить Шеметова при деньгах. — Слабо усмехнулась я, выуживая из кармана джинс пачку сигарет.

— Их девять, этих способов, — поправила Данка, потянувшись за пачкой на своей тумбочке, — все учтены. — Распечатывая упаковку и взяв протянутую мной зажигалку, произнесла, — я разрабатывала все это не один день и рассказала очень кратко и поверхностно.

Я, затягиваясь никотином, смотрела на Шеметову. Сидит ровно очень, так же как и думает. Моргает и смотрит. По живому. Не показывает, как ее насилует изнутри осознание, что человек которого она любила, подверг ее аду, причинил физическую боль и не только ее… Но она абсолютно не показывает, сколько слез пролито, сколько… крови… и как, и с каким скрежетом ломалось все внутри. Не показывает, что знает, что такое переломы.

«С парой переломов»…

Он сломал ей кости в первый раз. Сейчас едва не сделал это снова. И бунт подняла полосованная душа, выкинувшая в качестве ответочки план. Почти безумный, кажущийся нереальным, но при этом пиздец какой реальный. Ответный удар. Самоуважения. Не проглотившего и не забывшего и заставляющего считаться с собой.

Не выбирайте, мальчики, сильных женщин.

Отчим, занесший руку над отказывающейся оправдываться мной. Мой маленький брат кинувшийся защищать старшую сестру.

Я и эта чокнутая, курившие на балконе и одновременно среагировавшие на мразь, ударившую плачущую девчонку. Его будущую невесту.

Я и Данка, не сговариваясь вниз. Не сговариваясь на вопль.

Данка, сорвавшаяся с цепи и ударившая тварь, как только та стала выворачивать мне руку.

Мужик, взрослый мужик сторож, наблюдающий в окно как здоровый крепкий парень вот-вот размотает двух баб. Потом и третью, наверное.

Всех нас объединяло одно — никто не мог поступить иначе.

Я, задумчиво глядя в чистый линолеум, уточнила:

— Деньги его: кэш или безнал?

— Безнал, а что?

Я тихо, хрипло, сухо рассмеялась, глубоко втягивая в себя спертый, больничный воздух.

Отвратительный.

Потому что он бередит душевные раны, которые обильно кровоточат в ночных кошмарах перерождая их в непереносимый ужас, от которого волей-неволей просыпаешься. Переводишь дыхание, а потом улыбаешься дрожащими губами, потому что не стыдно, потому что все кошмары так и останутся исключительно в юрисдикции Морфея с извращенной фантазией, ибо когда-то, в открытый охотничий сезон были отстрелены причины, чтобы эти кошмары не стали явью. Какой ценой — не важно. Важно то, что отстреляны, и это все навсегда только жалкий ночной кошмар, после которого взгляд в окно, чтобы он забылся и спокойно назад, на батистовые простыни. Я привыкла к такому порядку. Изменять его не собираюсь.

Я смотрела на Данку. Побитую. Не сдающуюся, как бы не прилетело, а прилетало ей сильно.

И все сильнее накрывало дежавю.

А в момент когда она в ответ на мой взгляд и то, что все насыщенней проступало в нем; с несмело загоревшимся огнем на дне глаз, неуверенно, чисто на инстинктах, приподняла уголок губ — мгновенной реакцией на это дежавю ударило в голове разрядом в двести двадцать и явило глубоко высеченное на душе табу: назад путей не бывает и в нашей власти лишь настоящее, в котором самое страшное — звучание похоронного марша в честь тех, кто не респектовал слабостям. Кто презирал бутафорию, оправдания и не эксгумировал шаблоны жалости, похороненные людьми с разумом. Самое страшное — похоронный марш в честь близких.

И если сейчас остаться трусливо в стороне, я услышу его, этот марш, а ночные кошмары станут явью. Оправданной и естественной для мрази, струсившей поступить так, как должна.

— Перезаряжай ружье, давшее осечку, чокнутая. Охотничий сезон все еще открыт.

«Так что спасибо, но ответ отрицательный, я по РУ не работаю и не передумаю. В смысле я вообще не работаю».

Наебала.

Передумала.

Работаю.