Лимова

Глава 7

Капли дождя ударили в лицо, как только открылась дверь и я шагнула за порог заметно сбавившего хаос головного офиса. Поморщилась, утирая зареванное лицо рукавом руки, свободной от хвата пальцев Анохина, пересекающего парковку и ведущего меня к стоящему в отдалении уже знакомому внедорожнику.

Открыл мне заднюю дверь, бросив Кириллу, сидящему за рулем и погруженному в телефон «заблокируй двери» и сел рядом со мной, напряженно уставившейся в спинку кресла водительского сидения, уговаривая себя соображать, а сердце биться чуть менее ускоренно, ибо грохот крови в ушах мешал сосредоточиться.

— В дурку, Кир. — Вздохнул Анохин, потянувшись между передними сидениями, чтобы взять с консоли между ними пачку сигарет и зажигалку.

— Первая мысль: наконец-то отпуск, — отозвался Кирилл, оглядываясь на затягивающегося сигаретой Костю, приоткрывающего окно. — Путешествие в психиатрическую больницу связано с тем, что девушка периодически Андрей?

— Утверждает что да, и даже лечилась, — стряхнул пепел и повернул лицо ко мне, уставившуюся себе в колени, сильнее стискивая рюкзак. — В остальном она как наш банк, не сдается, не признается, прессовать и пробовать договариваться бессмысленно, если сам сойти с ума не хочешь. Поедем выяснять достоверность твоей характеристики про смелость и разум.

Кирилл, уточнив у меня адрес и забив его в навигатор, выехал с парковки. Я, глядя на бегущие по тонированному стеклу дождевые струйки, вслушивалась в их разговоры по телефонам. Почти безостановочные. Малопонятные по сути, но весьма понятные по антуражу, ничего хорошего мне обещающему, хотя дела явно меня не касались…

До больницы доехали быстро. Кирилл припарковался у заезда на территорию и, выйдя из машины первым, любезно открыл мне дверь, удерживая прохладным взглядом, пока Костя, покинувший салон, обходил машину, чтобы выбравшаяся на слабых ногах я, не сразу сообразившая, взяла его за подставленный локоть, и он повел меня ко входу в больницу. Кирилл шел за нами в шаге расстояния и мои надежды съебаться таяли быстрее мороженого в микроволновайке, херачевшей на полную мощь.

Я все же пробно дернулась — только повела корпусом, когда пересекали КПП, но Костя тотчас сжал мою руку локтем, а Кирилл сократил расстояние до того предела, когда физически ощущаешь, что сзади тебя в непосредственной близости человек. И на это раз его хватательный рефлекс не потерпит поражений. В моих мыслях было только одно: трунь.

Внутренний двор больницы был пустынный в эту ненастную погоду. Пересекая небольшую аллею, ведущую ко входу в приемный покой, я нервозно вытерла рукавом капли, падающие на лицо с крон деревьев, окружающих подъездную к приемнику дорогу. Дернулась, чисто на рефлексе, когда Анохин, зажав телефон между плечом и ухом, сухим жестом натянул мне на голову капюшон ветровки. Натянул и в ответ на мое движение снова теснее сжал мою руку. Тоже, видимо, рефлекс выработался.

Мой рюкзачок, свешанный с руки, взятой им в плен, уныло бренькал Анохину по бедру, но он этого как будто и не замечал, беспрестанно разговаривая по телефону и ведя меня к приемному покою.

Невысокие ступени, тяжелая дверь, потянутая Кириллом на себя и первым вступающим в недлинный полутемный коридор, выкрашенный персиковой краской. Анохин, завершив звонок, подтолкнул меня вслед за ним, замыкая процессию.

Несколько шагов в тишине по направлению к небольшому помещению, откуда доносилось бормотание телевизора и запах кофе, и шаг за порог.

Увидев того, кто сегодня на приемах дежурил и сейчас переводил на меня взгляд от улыбающейся ему медсестры, сидящей за соседним с ним столом, у меня в глазах потемнело от непередаваемой смеси радости и отчаяния. Радости, ибо синдром утопленника на секунду взял перерыв, и я снова обрела надежду, что не все так беспросветно хуево. Отчаяния… ну, тут перечислять заебешься.

— Здравствуйте, Артур Дамирович, — пробормотала я глядя в глаза бывшего и, сжимая обеими руками рюкзак, просеменила к кушетке возле врачебного стола.

Артур справился с лицом прекрасно, хотя и был бесконечно удивлен, но чтобы это понять надо хорошо его знать. Его профессионально невозмутимое лицо спасло нас от… не знаю чего, но определенно спасло.

— Здравствуйте. — Отозвался он, мазнув взглядом по моему сопровождению, оставшемуся возле двери.

— Я у вас три года назад в отделении лежала, — тихо пролепетала, печально глядя в пол, неверными, подрагивающими руками доставая папку с документами. Положив ее на край его стола, вцепилась в ремешок рюкзака на коленках и посмотрела на Арчебальда в еще большей печали.

— Да… ваше лицо кажется мне знакомым, — я уже ненавижу эту фразу. Артур посмотрел на мои документы и поднял взгляд на Костю и Кирилла, адресовывая вопрос им, — а вы, простите, кто?

— Я дядя, — невозмутимо проинформировал моего бывшего Костя, опираясь спиной о стену, облицованную кафелем, — а это мой водитель. — Повел подбородком в сторону кивнувшего Кирилла, набирающего сообщение в телефоне. — Племянница утверждает, что у нее начались некоторые проблемы со здоровьем. Решили не откладывать и провериться. Будьте добры.

Пауза на мгновение, однако, психиатр из Арчебальда всегда был отличный. Он, не став устраивать ненужные загоны по поводу присутствия «водителей» и прочего, взял папку с края стола, жестом велев медсестре начать готовить документы на прием.

— Венедиктова, да, я вспомнил. — Кивнул Артур, задумчиво прищурившись, глядя в мой паспорт и передавая его вместе с полисом медсестре.

Ему бы в театральный, а не в мед, так натурально отыгрывал, хвала высшему разуму! Ну, а чего удивляться-то. У него было время прорепетировать, столько времени изменял, а я не заподозрила. Актер от бога! Так, не о том я сейчас, совершенно не о том.

— Снова голоса, Евгения? — спросил Артур, принимая историю болезни от медсестры, заполнившей титульный лист и теперь разносящей мои данные по журналам.

— Да. У меня был стресс недавно и начались голоса. — Вздохнула я, снова, почти уже привычно паникуя внутри, ибо почти не помнила, что там говорить надо. Артур обычно сам все писал и с врачами разговаривал. — Говорят, что нужно, ну… делать всякое, мужчиной быть, одеваться там как они… делать все это…

— Да, я вспомнил, — Артур кратко посмотрел на меня, заполняя бумаги, — снова угрозами заставляли носить мужскую одежду?

Господи, спасибо! Похуй на Эмму, серьезно! Мой бывший адекватный человек! Я едва не разревелась, судорожно, сбито кивнув и думая только о том, что если Эмма его обидит, я буду не равнодушна к ее рыжим волосам. Это моя благородная стерва, а не ее. Сейчас с ходу понявшая, что дело пахнет керосином и снова без расшаркиваний делающая то, чего не должна была, даже не подозревая из какой бездны помогает выбраться.

Дрожащим голосом отвечала на его вопросы, изредка метая напряженные взгляды в угол и моя напряженность вкупе с этими телодвижениями прекрасно сходила за типичный для сей патологии уровень повышенной тревожности. Артур продолжал уточнениями тонко наводить меня на воспоминания характерной симптоматики, заполняя историю. Я старалась не смотреть в сторону своего дяди и его водителя, стоящих все так же рядом со входом и не проронивших ни слова.

Нервничала, едва не сбивалась, глядя на ручку в пальцах Артура, пишущую чуть обширнее и красочнее то, что я ему говорила. Выписывая строчка за строчкой гарант того, что в таком состоянии мне необходимо находиться здесь, под контролем профессионалов.

Сердце заходилось, когда он, сверившись со сводкой по местам в отделениях, определил меня в то, где я уже была и, дописывая последние строки в истории болезни, велел крепкому санитару, незаметно скучающему на стуле в углу помещения, отвести меня туда.

— А назначения? Тарасыч опять ругаться будет, что с приемника поднимаем без назначений, — отметил санитар, глядя как Артур, только было закрывший историю, но тут же сделавший вид, что просто перелистнул страницу, быстро написал пару строк на следующем листе и протянул бумаги санитару, взглядом никак не выказав явно сходные со мной мысли: ублюдок! Вот тебе какая разница вообще? Твое дело маленькое: пациентов по отделениям разводить и иногда скучивать сопротивляющихся лечению.

Я робко посеменила за санитаром, вынимающим из кармана пижамы ключ-вездеход и направляющимся в сторону двери, ведущей во внутренний коридор больницы. Стараясь не оглядываться на все так же молчащих конвоиров вышла в коридор и поплелась за сволочью в сторону лестницы.

Неширокая площадка перед массивной дверью в отделение. На стульях возле входа своей очереди на свидания ожидали родственники пациентов. Щелчок замка от спецключа и я вслед за санитаром пересекаю коридор с кабинетами врачей и дверью в виппалату, до следующей двери, ведущей в уже общее отделение.

На первом посту возле входа, пожилая санитарка, переписавшая мои данные в журнал и тепло мне улыбнувшаяся. Зинаида Петровна, в большинстве своем добрая и общительная бабулька, лихо скручивающая и вяжущая к кроватям пациентов в моменты их обострений.

— Привет, Женечка, — ласково улыбнулась мне она, сердобольно добавив, — снова, да?

Я грустно покивала и пошла вслед за сволочью мимо дверных проемов в палаты, к сестринскому посту. Вообще, народу не так уж и много, многие лица узнаваемы. Ну, херли, психиатричка это такое подразделение с постоянными клиентами, как правило. На посту медсестра новенькая, смена мне не знакома, кроме тети Зины. Быстро и поверхностно меня опросила, заполняя херову тучу бумаг и, изъяв и описав украшения, документы и телефон, пока второй медбрат, тоже мне неизвестный, осматривал мой рюкзак, определила меня в палату.

Зашла, поздоровалась с тремя взрослыми женщинами, моими в перспективе недолгими соседками. Только застелила выданным бельем свободную кровать у входа, как меня позвали на процедуры. Пиздец, блять, началось в колхозе утро…

Процедурошная медсестра, именно процедурошная, а не процедурная (в прошлый раз захуярившая мне по случайности пролонгированный препарат вместо аналога краткого действия, за что ее выебли и едва не уволили потом, пока я в коматозе два дня валялась), сделала вид, что она меня не узнала. Захерачила нейролептик и я, чувствуя, что он мне, конечно, нужен, но лучше бы не надо, даже не удивилась тому, чему удивилась она — малой дозе в назначениях Артура, и вышла из процедурной, отчаянно надеясь, что несмотря на действие лекарства соображать я смогу…. Если я перестану соображать это худшее, что может сейчас случиться,

Стоя в небольшом туалете с шумно работающей вытяжкой, угостив нормальными сигаретами двух теток, тут же отставших от меня с разговорами, смотрела через стекло двери на размеренную жизнь отделения.

На третьем посту, возле туалета и душевой, решая сканворды на тумбочке, скучала санитарка. Медбрат прохаживался мимо палат, изредка останавливаясь и перебрасываясь с пациентами парой слов. Возле сестринского поста, разместившись на диванах и стульях, в открытой столовой пациенты проводили досуг за настольными играми и просмотром телевизора. Входная дверь отделения открылась, впуская буфетчицу с ведром компота и двух помощниц из числа самых надежных пациенток, несущих сейчас ящики со жратвой. Все ровно так же, как три года назад. Здесь как будто время застывает, только лица меняются, да и то не все.

Выдохнула дым в сторону вытяжки, чувствуя, как начинается — тормозится внутреннее напряжение, накрывается вуалью вязкого безразличия, но башка пока варит и никак не догоняет, что делать с тем, что должные ситуации эмоции начинают медленно угасать. Хуево.

В своей палате, забравшись с ногами на кровать, изображала рефлексирующее бревно с глазами и не шла на контакт с местными аборигенами, ожидая именно того, важного, напрягаясь каждый раз, когда звонил телефон на посту или щелкал замок двери в отделении. И это самое важное не заставило себя долго ждать — громко прозвучал голос медсестры, зовущий меня по фамилии и сообщающий, что вызвана на беседу к врачу.

Попытка эмоционального фона отозваться на взрыв адреналина. Пока успешно. Я посмотрела на чуть дрогнувшие пальцы, действительно радуясь ватной слабости в ногах, как ответу на обуявшую мысли тревогу.

Зинаида Петровна выпустила меня из отделения и я облегченно вздохнула, глядя как Артур открывает дверь кабинета заведующего и, махнув мне рукой, заходит внутрь небольшого, но уютного кабинета Тарасовича. Я ожидала увидеть зава в нем, но помещение было пустым.

— Укол въебали уже? — спросил хмурый Артур направляясь к окну, выходящему на территорию больницы и вход в административную часть.

— Да, — сипло подтвердила я, тоже было направляясь к окну, но он, не оборачиваясь, жестом остановил.

— На, — достав конвалюту из кармана халата и выдавив из нее пару колес, протянул их мне, все так же глядя через щель жалюзи.

— Это что? — спросила я, забирая холодными пальцами таблетки.

— Купирует, чтобы тебя не накрыло. До ночи слегка поштормит, к утру отпустит. Вове такой разъеб устрою потом за «а назначения», — очень похоже передразнил санитара Артур, снимая с подноса на подоконнике графин с водой и стакан, — дебил, блять, еще и в меде учится. Нихуя не врубает, когда можно пиздеть, а когда язык в жопу засосывать. — Подал мне стакан и снова оперся ладонями о подоконник, вглядываясь за стекло, — куда ты врюхалась опять? Дядя с фейсерской ксивой, а водитель у него с депутатским удостоверением. — Оглянулся на меня, сокрушенно вздохнувшую и опустившую голову, прикрыв глаза. — Они в пару щелчков вырвали гавврача с совещания в министерстве. Тут вся административка на ушах стоит, начмед лично твою архивную историю ищет. Классные у тебя родственники, Женьдос, чего раньше их скрывала-то? — недовольно покачал головой, когда я затравлено посмотрела на него.

— Архивную историю… — залпом допила остатки воды, присаживаясь на подлокотник небольшого дивана, вновь прикрывая глаза, пытаясь упорядочить мысли. — Там же копия постановления… А никак нельзя ее потерять или отказать? — спросила, уже отчетливо понимая как глупы всякие надежды на то, что моя прекрасная биография не скоро вскроется, а значит, у меня все меньше и меньше времени. Сгорбилась, опираясь локтями о колени и стискивая ладонями лицо, пробормотала, охуевая, как наивно сейчас звучат, казалось бы, прежде вполне жизнеспособные истины, — ну, там медицинская тайна, вы Гиппократу давали и все такое?

— Женя, не подскажешь, кому они дают? — раздраженно оглянулся на меня Артур. — Там покруче Гиппократы, по ходу. Ты куда влезла вообще? Это кто такие?

— Ты же про ксивы сам сказал… — выдавила я, подавляя истеричный смешок. Конечно, цепные псы на строгих ошейниках. Корочки, видимо, поводок строгача… Игра слов еще никогда не была такой многогранной.

— На, читай и репетируй. — Широким шагом пересекая кабинет от окна до стола заведующего, впихнул мне свой телефон со статьей, посвященной моему диагнозу, а сам вынул кнопочный телефон из ящика стола заведующего и быстро кому-то набрал, садясь в кресло зава и напряженно глядя в угол кабинета. — Лень, ты где? Снимись с экспертизы, у меня полный атас тут, Женька снова влетела, надо по быстрому отрисовать обострение… Хуй его знает, пока без уголовки, она своими ногами пришла, но вот-вот может появиться постановление, мы превентивные меры принимаем. Да, я ее историю в кабинете Тарасыча оставлю, нарисуй красиво и по быстрому.

— Корчагин, да? — вспоминая друга Артура, который вел меня в прошлый раз, подняла взгляд на бывшего, откладывающего телефон и все так же напряженно глядящего в сторону. — Он же по судебке, а постановления нет…

— Жень, — Артур повернул лицо и пришиб меня взглядом, — тебя бы реально проверить. Я давно замечал, что ты странно себя ведешь в некоторых ситуациях. И помидоры тому подтверждение. — Разозлено выдал он, набирая очередному абоненту, пока я угрюмо смотрела в его телефон, — да кто у них там пиздит так долго… — склонился к столу, где под стеклом были списки отделений, докторов и телефоны, — где номер поста… а, вот, — быстро щелкнул кнопками и прижал телефон к уху и проговорил в трубку, — это Акберов, психиатр тройки. До вашей ординаторской дозвониться не могу, у вас там наш зав, дайте прямо сейчас трубку Степану Тарасовичу, это очень срочно, прямо очень… — Я, осознав, что второй раз перечитываю абзац, прикрыв глаза, стараясь сосредоточиться, пока Артур на своем медицинском языке трещал по телефону и что-то быстро писал на листочке. Закончив звонок, оглянулся на меня, — успела прочитать? — протянул руку за своим телефоном, но, когда я отрицательно качнула головой, недовольно поджал губы и убрал ладонь. — Читай быстрее и изображай, как запомнишь. Ленька напишет как надо, но необходимо чтобы в сестринском дневнике наблюдений и твоей истории болезни не расходилось ничего, а с медсестрами я договариваться не пойду, они почти все новые, еще не проверенные. Сейчас метнусь в административный корпус, разведаю обстановку. Эти тут кипиж такой наводят, что, мне кажется, с ноги любую дверь открывать будут, но пока не навели, будем пользоваться.

— А Тарасыч и глав, они… — нервозно начала я, молниеносно пробегаясь глазами по симптоматике.

— В прошлый раз, после твоего «лечения», Панфилов месяц на Мальдивах провел, Тарасыч с Рено на Таурег пересел, зав судебки любовнице ипотеку закрыл. Конечно, они сейчас тебе помогут, по старой памяти, так сказать, ведь ксивы это хорошо, а деньги лучше. У тебя бабло-то есть?

— Блять, ну не столько… — зажмурилась, пытаясь сообразить, — но найду. Только не отдавайте меня вот этим… и, Артур, мне нужно будет уйти отсюда, желательно, прямо сегодня…

Артур, протяжно выдыхая, выматерился и кивнул, сосредоточенно глядя в столешницу перед собой, проинструктировал:

— В палате сиди и в стену смотри. Ни на что не реагируй, либо не с первого раза. Будешь так сидеть, пока Тарасыч или я не прибежим, понятно, сеньорита Томато?

Сеньорита Томато, производное от сеньор Помидор. И лишнее подтверждение тому, почему я не люблю всякие психологические тесты. У меня вечно получается полный, не расшифровываемый бред… пролистала патогенез заболевания в телефоне Артура, перейдя к клиническим симптомам и вспоминая, как несколько лет назад, в этом же отделении я заполучила погоняло от Артура, которое меня бесило и являлось частым предметом ссор. В тот день меня отдали на тестирование молодому ординатору-психотерапевту и я, умоляюще глядя на него и пытаясь спасти этого человека от психологической травмы на заре его карьеры, спросила:

— Может, не надо?

Он возразил. Посчитав, что я сделала все что могла для его спасения, приступила к тесту. Следуя его инструкциям начертила в столбик шестнадцать точек, потом напротив каждой написала первое слово, что приходило в голову. Потом каждые два слова послушно объединяла первой ассоциацией, чтобы в новом соседнем столбике получилось восемь слов. Та же процедура с этими восьмью чтобы в третьем столбике получилось четыре. Снова тот же алгоритм и осталось два. Еще раз и осталось одно слово и юный психотерапевт, глядя на него, подвис.

— А что это за тест? — спросила я тогда, с грустью оглядывая слова «красный» и «овощ», родившие в конечном итоге помидор.

— Это выявление того, что беспокоит на подсознательном уровне. — Произнес ординатор, неуверенно глядя на мой помидор,

А я предупреждала…

— А что до меня у остальных было?

— Люди, больница, смерть, сны, здоровье…

А у меня помидор. Сеньор Помидор Артур переиначил в сеньориту Томато, чем потом длительно троллил меня, пока я не стала называть его Арчебальдом, тезка которого жил этажом ниже под нами и представлял собой взвизгливую и довольно истеричную собаку породы чихуа хуа, но с очень гордым именем.

Хорошие были времена… Подняла взгляд на бывшего, что-то снова быстро пишущего на листочке, чтобы, закончив, сунуть его в мою историю болезни лежащую на столе, который мы пару раз оприходовали в период моего тут нахождения в прошлый раз. А на его пальце сейчас кольцо… Уже. И другое. Не из тех, которые мы с ними выбирали. Быстро Эмма сориентировалась, ну, еще бы, столько лет ждала. Артур поднял на меня взгляд, глаза в глаза и чувство внутри непонятное…

— Артур, спасибо, — искренне и немного рассеянно произнесла я, протягивая ему телефон. Зазвонивший. Посмотрела на экран, — о, Эмма звонит.

Он отвел взгляд чуть раньше меня.

— Я перед тобой виноват все же… наркоз, блять, для совести… — пробормотал он, невесело усмехнувшись, забирая мобильный и отклоняя вызов Эммы.

Первым вышел из кабинета и направился к двери, ведущей в отделение, вынимая из кармана халата вездеход.

— Мне позвонить надо… — успела шепнуть я, прежде чем ключ провернул замок.

Артур кивнул и велел Зинаиде Петровне, сидящей на посту у двери, предоставить мне телефон.

Вдох, шаг в отделение, вслед за Зинаидой Петровной, оправившей халат и направляющейся к сестринскому посту. Краткое усилие на игнорирование того, как препараты борются в теле, сосредоточенностью удерживая ход мыслей, без контроля начинающих спотыкаться. Вообще, сбежать в психушку это очень верное решение. Закрытые отделения, куда может проходить только медперсонал со спецключами. Все действия с пациентом только по согласованию с лечащим врачом и только в строго определенные часы. Это режимное лечебное учреждение, тут строгий порядок. Можно сказать гениальное решение. Потому что в прошлый раз даже бравым полицейским рыцарям не всегда удавалось пробиться к полоумной принцессе через охраняющего психиатрического дракона. Дракон безупречно сторожил полоумную принцессу и когда к ней приходили бравые молодцы со страстными допросами, то делал заключение, что у принцессы сейчас ухудшение состояния, а значит ее ответы едва ли будут близки к истине. Либо на препаратах она, либо на обследованиях и психологических группах. Я, разумеется, не питаю надежд, что в этот раз психиатрический дракон сможет сдержать натиск от захватчиков, но время… главное — время. В общем, в психушках есть своя особая прелесть.

Когда санитарка сообщила постовой медсестре, что врач разрешил мне сделать звонок и та, кивнув в сторону диванчика недалеко от поста, предоставила телефон, я раза с шестого вспомнив новый номер Данки, понизив голос, следя за тем, чтобы медперсонал не особо слышал, что я там говорю, докладывала охуевшей чокнутой нерадостное положение дел.

— Жень, ты уверена с Денисом?.. — напряженно начала она.

— Он знает, по каким алгоритмам я писала, Дан. Это технически очень сложно объяснить. Такое возможно, когда знаешь… это реально долго объяснять, просто поверь мне на слово… да и до этого кое-что было, что точно говорит о том, что… блять, в общем, это он и сто процентов Денис не в курсе всего этого дерьма и мне нужно его найти.

— Жень, Анохин не поверит в диагноз, тем более все так сложилось… бля-я-ять, — судорожно проговорила она. — Надо по съебам срочно давать, у тебя есть возможность выйти? Я тебя сейчас как-нибудь вытащу, я сейчас придумаю…

— Сиди на месте, чокнутая! — прошипела, прикрывая ладонью рот и изображая отсутствующий взгляд, когда на меня посмотрела постовая, зарытая в бумаги. — Тут бывший мой работает, вечером поможет выйти отсюда. Позади больницы парк, недалеко от него кинотеатр, ты кого-нибудь из своей гильдии туда пошли, пусть там на парковке меня ждут. Доки на меня готовы?

— Сказали завтра утром забрать можно будет, отфоткаться только надо, но это хуйня. Сержа с Алексом дерну, они за час тебя трансформируют, с фотками проблем нет, так что с утра рванем отсюда. Тебе звонить можно по этому номеру?

— Нет, не светись вообще, — подумав, заключила я. — Умерла так умерла. Тут, блять, столько всего повалится на меня, как только они отшерстят биографию… Дрюня влетел, а арестовывать у него нечего, по сути, из-за меня. Ну, и твоего спектакля… так что прилетит обеим, наверное… — в груди провал от осознания масштаба последствий. — Часов в восемь-девять пусть кто-то на парковке пасется, окей?

Чокнутая, шумно сглотнув, дала подтверждение и я завершила звонок. В голове полутуман. Я, отказавшись от второго завтрака, только прилегла на своей неудобной кровати, но в палате появилась Зинаида Петровна и сообщила мне:

— Жень, за тобой дядя приехал, хочет тебя домой забрать. Маруська сейчас таблетки тебе разложит, памятку напишет как и когда принимать. Пойдем, постель сдашь и вещи получишь…

— Какой дядя? — тупо спросила я, приподнимаясь на локтях и чувствуя, как обрывается сердце.

— Твой. — Удивилась Зинаида Петровна. Очевидно, персонал не в курсе регалий моих «дядь». Значит, кипеж идет, но по тихому. — Сейчас с лечащим разговаривает, ждет тебя. Женя, сдай постель, распишешься, таблетки возьмешь и…

— Так же нельзя. — Отрицательно помотала головой умоляюще глядя на пожилую санитарку. — Мне надо полежать, у меня обострение!..

— Женечка, что заведующий сказал, то мы и делаем. Иди сдавай постель, Маруся уже таблетки и вещи твои из сейфа принесла, нужно расписаться. Пойдем. — Договаривая на ходу Зинаида Петровна направилась прочь из палаты к посту, откуда уже требовательно звала меня медсестра.

Вот что, блять, делать?..

Оперативно сграбастав постель, поскакала сдавать сестре-хозяйке, снова надеясь выиграть время, но когда попросила позвонить, молодая грымза, кивнув на мой телефон, отказала, всучивая мне пакет с таблетками и памяткой.

Зинаида Петровна, поторапливая меня, открыла дверь выпуская в коридор, где был Кирилл, разговаривающий с Тарасовичем. Ага, теперь, видимо, мой дядя депутат. А где предыдущий, который федерал?..

Я стояла у небольшого столика, где обычно шли свидания пациентов с родственниками и нервозно запихивала выданные вещи в рюкзак, слушала ровный бас Тарасыча, поясняющего Кириллу суть моей мнимой болезни и особенности, сука, ухода за такими как я. Да прямо надо это им! Им от меня от меня другое надо аж из психушки, блять, достали…

— Женя, милая, позволишь? — я не поняла, как эта глыба льда оказалась рядом и перехватила ключи от квартиры, которые я спешно убирала в карман. Перехватил, чуть прищурено глядя на холодный кошелек. Отцепив в пару движений от связки и, подхватив мой рюкзак, снова направился к заву, пока я, сдерживаясь из последних сил от таранящей даже сквозь налет препаратов паники, смотрела в пол, пытаясь сообразить… нужно соображать…

Через пару минут я вслед за Кириллом, все так же несущим мой рюкзак, спускалась по лестнице. Коридор, выход и у крыльца приемного три внедорожника.

Зелимхан, бросивший на меня краткий взгляд, кивнул стоящим перед ним бородатым джентльменам, тут же направившимся к автомобилю, стоящему впереди остальных машин, а сам сел в следующий, и оба неторопливо покатили к выезду.

Кирилл, распахнув мне заднюю дверь, подождал, когда заберусь в салон и, отдав мне рюкзак, сел за руль. Не забыв заблокировать двери. Далекий раскат грома одновременно с утробным рокотом заводимого дизельного двигателя и я старательно не смотрела в сторону Анохина, сидящего рядом. Безмолвно курящего в приоткрытое окно, впускающее последождевую свежесть в душный салон.

Душный от того, что было в этой тишине, слабо разбавляемой приглушенным гомоном радио. Душный от того, что витало во внешне абсолютно спокойном мужчине, затягивающегося никотином.

На его бедре моя архивная история болезни. С вклееной копией судебного постановления. Я, чувствуя, как засосало под ложечкой, смотрела на нее, борясь и подавляя сейчас так не нужную вязкость в голове. Проклятый Вова…

— Кость, — позвал Кирилл выезжая на шоссе и, не поворачиваясь, отставил правую руку на подлокотник между сидениями, демонстрируя зажатый между указательным и средним пальцем холодный кошелек. — С ключей девушки снял.

— Даже не особо удивлен, — прохладно усмехнулся Анохин, подняв взгляд на устройство в пальцах Кирилла, почти небрежно бросающих кошелек на соседнее с собой сидение, — двести семьдесят четвертая, Кир, ущерб средней тяжести. Аркаша сейчас получает копии уголовного дела и сообщил, что пытались вменить еще двести семьдесят третью, но не доказали.

— Так у нас вирусописатель и взломщик? — негромко фыркнул Кирилл, останавливаясь на светофоре и поворачивая зеркало так, чтобы прохладой глаз пронзить меня, запоздало отведшую взгляд от отражения его глаз.

— Угум, — кивнул Костя, перелистывая страницу и стряхивая пепел в окно, — с психозом. Голоса, наверное, надиктовали. — Затертое эхо тяжести в спокойных интонациях, когда взглядом бегло по строчкам и без удовлетворения ироничное заключение, — да я экстрасенс.

— Серьезно?

— Про экстрасенса не очень, — приоткрыл окно пошире, выкидывая сигарету и, повернувшись корпусом, в нехорошей задумчивости глядя в мой профиль, покачал головой, — про диктовку да.

— Звучит как бред, — несколько удрученно вздохнул Кирилл.

— Бред в диагнозе тоже стоит. Шито-крыто. — Невесело улыбнулся мне Костя, одаривая тяжелейшим взглядом, когда я только повернула к нему лицо, но инстинктивно замолчала, понимая то, что клубилось на дне этих глаз и пропитывало полумрак тонированного салона. И вот это выражение глаз ничего хорошего мне не обещало, если начну ломать комедию. Тем более в таком состоянии. Он медленно полукивнул, удерживая меня взглядом, — Андрюш, а где раздвоение личности? Почему в истории болезни не указано, коли не впервые?

В голове кроме мата ничего нет.

— Не знаю, — отозвалась я. — Об этом я врачам говорила. — Сглотнула, ощущая, как дерет в пересохшем горле, подавила трясину, вновь воцаряющуюся в голове и почти сквозь зубы, — я же сказала, мне голоса…

— И все-таки смелости больше. — Усмешка Кирилла.

Перебившего меня. Явно, просто очень явно порекомендовавшего заткнуться едва ощутимой тенью ледяного укола в выверенной иронии в интонации, ибо он лучше знал Анохина, сейчас так вежливо мне улыбнувшегося и немного прищурившегося, чуть приподнимая бровь. Совершенно обычные движения мимики, однако, отчетливо понимаешь, что… не надо. Быстро вспоминаешь, что сегодня утром этот человек стоял у окна в банке и не смотрел на Андрея из-за которого их криминальная тусовка лишилась ярда, а платить за это заставили бы его людей. Сейчас моя неверная тактика может испепелить и его и без того изнасилованное самообладание, а в возможностях он неограничен, это уже очевидно.

Прописная истина — при потере самоконтроля люди делают не то что хотят, а то что могут.

Потому очень глупо и опасно доводить такого человека, который сейчас держал у себя в руках прямые доказательства того, к чему я отношения не имела, но об этом среди присутствующих знала только я…

— Куда вы меня везете? — глухо спросила, уткнувшись взглядом в спинку сидения перед собой.

— Лечить тебя будем. — Снова прохладная ирония Кирилла.

— Послушайте…

— Евгения, милая, — Костя. Абсолютно взявший себя в руки, закрывший историю моей болезни и откладывающий ее на широкий подлокотник между нами. Вынул из кармана блейзера пачку сигарет и, подкурив, весьма миролюбиво продолжил, — давай дяденька сам все узнает, я не готов к новым потрясениям. — Он сказал это спокойно, выдыхая дым в окно.

Сказал как-то по-особому очень. И посмотрел на меня. Без тени сарказма, прессинга, вообще без всего. Так, когда понимаешь, что ты хоть обвыебывайся, хоть что сейчас сделай, хоть что говори, но тебя не услышат и никак на это не отреагируют. Не до тебя. Просто не до тебя. Сиди и жди. Ну, хотя бы с ходу голову не снес, хотя все к этому подводит и намекает, что надо было бы, но он пока этого не делает, и то хлеб…

Я молчала, отвернулась в окно, пытаясь заставить себя обрести контроль над разумом прогрессивно сдающим позиции противоборствующим препаратам, которые затормозили полностью способность воспринимать и понимать, в голове сумятица. Осознавала только, что сложилась ситуация, где непонятно как себя вести, где нужно играть и доигрывать ювелирно без перегибов, а эмоции и мысли в стопор и тупая буксовка на том, что именно значит отсутствие военных действий сейчас сидящего рядом человека, который одним жестом может пустить под откос все, что я имею и имела, который может заставить говорить и почти утрачивает самообладание, когда я упираюсь, а, между тем, непонятно, у кого из нас заявлена большая цена, однако, нет военных действий. Видимо, пока…

За рулем Кирилл, почти беспрестанно разговаривающий по телефону, позади него я, все больше теряющая в происходящем, при этом прекрасно понимающая, что когда нет известного сценария, то соображать нужно усерднее и быстрее, опасаясь, что в любой момент может быть произведена атака от человека, вглядывающегося в строки того, что, с учетом его обстоятельств, может вынудить его пойти на радикальные меры, но фон ровен. Хуев, но ровен. И так хочется дать слабину, чуть ослабить бдительность, потому что действительно штормит, но нельзя. Ебаный Вова, шоб тебе чорти вхопили…

— Кир, разъедините от меня все до вечера. — Произнес Костя, прочитав входящее смс и улучив момент краткого перерыва между звонками Кирилла. — Аркаша получил уголовное дело, объем нехилый, мне нужно время.

Ужасающе состояние, когда понимаешь, что все очень плохо, что сейчас нужно предпринять хоть что-то, но вообще не можешь справиться с собой. Наверняка, так чувствуют себя люди с ногами в тазике бетона, которых в речку сбрасывают. Пытаешься сопротивляться, но прогрессивно волочет ко дну…

Я, ощущая себя измотанной уже в край, прислонила голову к прохладе стекла, прикрывая глаза, слыша все отдаленно. С трудом подняла налившиеся свинцовой тяжестью веки, когда Кирилл остановил машину перед въездом на территорию жилого комплекса, дожидаясь, пока система распознавания номеров не считает госномер машины и не поднимет шлагбаум. Как только он открылся, автомобиль поехал ко въезду в подземную парковку под жилым комплексом. А меня жестко рубило и все как через толщу воды.

— Ли, мал… — краткая запинка и тотчас в противовес едва прозвучавшей свежей ментоловой парадоксально дурманящей мягкости пришли морозящие ровные командные интонации, — полное перераспределение, Константин Юрьевич недоступен до… — краткий оценивающий взгляд на погруженного в мою историю Анохина в зеркало заднего вида, — восьми. Да. Абсолютно полное. Нет, это на меня перенаправь. Прекрасно.

Насилие телефонными звонками и сообщениями мобильного Кости почти сразу пошли на спад, и когда Кирилл въезжал на паркинг, я уже утратила способность осознавать, пребывая на тонкой грани за которую меня дергал Морфей, явно злящийся сопротивлению и дергающий еще усерднее.

— Подожди, — тихий голос Кости, когда автомобиль остановился и Кирилл повернул голову к нему, вновь закурившему в окно и никуда не спешащему.

И проваливаясь в вязкость, парализующую уже не только мысли, но и тело, я успела осознать, что он видел все, что происходило со мной, потому, возможно не наседал — противник был лишен возможности встретить удар, пасть и признать. Признаться.

Чувствуя легкий шлейф никотина и то, что меня куда-то несут, но не в силах открыть глаза и сообразить, очень запоздало дошло, что мне пиздец. Не в плане перспектив выхода из прогрессивно ухудшающейся ситуации, а в совершенно другом плане. В том, где со мной не боролись и не собирались изначально, оттого и я, временно обмякшая, прижатая лицом к мягкой ткани обтягивающей плечо, в проигрыше. Перед собой. Страшно, что проигрываешь не чужому, с которым знаешь либо можешь предположить как бороться, страшно страшное именно это — проиграть себе. Внезапно не пожелать обнажать оружие, а вокруг ведь враги… Тупо и бессмысленно. Твое существование становится тупым и бессмысленным. Особенно, когда слышишь чьи-то раздражающие голоса, тут же ставшие тише после краткой вибрации в груди, к которой прижата, чувствуешь, когда обоняния касается последовательно аромат кофе, еды, потом почему-то чего-то такого, напоминающего сандал… потом чувство, когда положили на что-то мягкое и одновременно затемняют помещение так, что слабое свечение сквозь неподъемные веки с упоением растворяется в успокоительном мраке, а безвольное тело быстро согревается под накинутой на него тканью. И вроде надо бороться, необходимо, но непонятно с чем, как и куда направлять удар… все в провал.

Пришла в себя и резко села. На широкой постели в небольшой, поглощенной вечерним сумраком комнате. Набор стандартный для спальни: кровать, две тумбы по обе ее стороны, шкаф напротив и комодик у двери. Широкое в пол окно слева, сквозь которое пытливо, вместе с огнями ночного города, заглядывал полумесяц. Голые ступни на теплый паркет с мимолетным осознанием, что включен подогрев пола. Подрагивающие пальцы по выключателю, регулирующему уровень освещения парящего потолка, осветившего нихуевые такие апартаменты и мой рюкзачок, неуместной сироткой примостившийся в широком кресле у журнального столика на балконе, объединенного со спальней в умеренных бежевых тонах.

Прострел осознания творящимся пиздецом и ледяные пальцы на золотистую ручку входной двери, податливо распахнувшейся в черный провал коридора.

В конце него рассеянный свет из арочного проема.

Туда на неверных ногах, чувствуя, что паркет в коридоре значительно холоднее, нежели в спальне. У края арочного прохода остановилась глядя на входную дверь невдалеке. С ключом, торчащим из замочной скважины.

— Не успеешь, — негромкий голос из помещения, соединенного аркой с широким коридором, в котором застыла я.

Голос знакомый, немного утомленный, несмотря на почти привычную тональность спокойствия. Сделав глубокий неслышный вдох, расправивший легкие и насытивший кислородом на мгновение остывшую кровь, шагнула в проем.

Просторная столовая оформленная под современный умеренно футуристичный дизайн. В некотором отдалении от входа, за широким овальным обеденным столом заваленным бумагами, Анохин. Расслабленно развалившийся в кресле и покачивающий бокал с жидкостью в цвет глаз на подлокотнике кресла. Не поднял на меня взгляда от бумаг и нетбуков перед собой.

— Голодна? — голос очень ровный, питающий полную спокойствием тишину, царящую в квартире. Не получив ответ от сбитой меня, все так же глядя в экраны и бумаг перед собой, указал подбородком в сторону широкой барной стойки, отделяющей столовую от кухни, — препараты. Памятка рядом с ними. В холодильнике стейки, рыба на гриле и пара салатов. В рекомендациях указано, что пить лекарства следует после приема пищи.

Бросила взгляд на широкую стойку, краем опирающуюся о хромированную трубу, на которой, в пустующей емкости для фруктов, сейчас почти лежащей на столешнице, был пакет с презентами из психушки.

— Женя, — все так же не поднимая на меня взгляда от бумаг. — Пару вилок салата и препараты. Прошу.

Несмотря на ровный тон, несмотря на то, что не поднимал взгляда — в тиши квартиры отчетливо сквозило давление, доходящее почти до принуждения, ибо в светло-карих глазах, все так же беспрестанно скользящих по строкам документов перед собой мелькнуло нечто, одарившее его голос милипиздрической, но ощутимой тенью раздражения.

И вроде в ответ ощущаешь рефлекторный протест, а вроде и понимаешь, что вот этот человек, беспрестанно скользящий взглядом по множеству бумаг перед собой, сейчас вроде бы и не разозлен, но доводить его до этого не нужно. Пусть дальше себе читает мое уголовное дело в двух томах, заключение судебно-психиатрической экспертизы, периодически взглядом цепляя еще несколько непонятных мне бумаг. Непонятных до нужного момента, как оказалось.

Подавляя неуместные порывы и инстинкты с рефлексами, изображая раболепие и удрученную покорность, прошла к широкому холодильнику и вынула салатницу с явно ресторанным, пусть и высокой кухни, содержимым. Пережевывала харчи, отправляя снедь в ротовую полость серебреными столовыми приборами, изъятыми из ящика с арсеналом кухонной утвари, ненавязчиво так намекающей о широком спектре уголовных статей, но зато явной возможности действительно съебаться, если грамотно эксплуатировать эту самую утварь. Мельком взглянув на Анохина, больше меня раза в полтора, я заключила, что мелькнувшие дикие мысли, это последвия страстного совокупления разнокалиберных препаратов в моем теле и, для виду отправив пару вилок салата в рот, спустя минуту разжимала пальцы на стакане с водой, отставленном рядом с пакетиком лекарств на барной стойке (к слову, весьма безобидные препараты, ибо иметь в друзьях психиатров это плюс стопицот к качеству жизни, какие бы пируэты она не выдавала).

И все вроде шло хорошо, в том смысле, что я, сверяясь с памяткой выдавливала из блистеров лекарства на столешницу, рядом со стаканом с водой, но…

Скрип отодвигаемого им кресла. Пальцы чуть ошиблись, когда вскрывали конвалюту с ноотропом. Ошиблись сильнее, когда отвинчивала пластиковую крышку баночки витаминов, потому что чувствовала, как он приближается со спины.

Именно чувствовала, потому что за шумом крови в голове не могла уловить звука его шагов. Собирала горсть таблеток со столешницы в ладонь, чувствуя, как он рядом. Прямо за спиной. Ощущала низкочастотную, забивающую рецепторы вибрацию пространства между моей спиной и его грудью. И задержала дыхание, когда его длинные пальцы тронули мою кисть, накрывая ее, фиксируя у столешницы, удерживая от приема лекарств.

Я была протравлена ударом нейролептика и препарата купировающего его, я провалялась в несознанке несколько часов. Я очнулась в незнакомой квартире с человеком, изучившим мою биографию и способным в любую секунду стереть в порошок, если я не отыграю… если не буду при своем повернутом уме, стоять на своем, не упуская из виду, что от моей позиции зависят люди. Судьбы, блять. А я стояла и пялилась на пальцы, накрывшие уже мою ладонь. Смотрела на это, чувствуя тепло его кожи и ничего не делала, хотя, сделано уже всего столько, что вот такая линия поведения — это не просто тупо… это такой позор, что…

Стряхнула его руку, ощущая зуд в местах прикосновения, я почти поняла, как сейчас повести себя в соответствии с правилами диагноза так, чтобы он отодвинулся, чтобы исчезло это звенящее напряжением ощущение, когда он так близко, прямо за мной и стоит чуть отклониться спиной назад…

Мысль испугала. Кирилл прав, смелости больше разума, но ведь и дотоле страх был знаком. Бояться это нормально. При таких замутах особенно. Ненормально вот это — допустить подобную мысль отклониться плечом на его грудь, когда бурлит все напряжением, когда вспарывает им же, когда понятно, что он потенциальный палач. И не только мой.

— Обожди, Андрюш, — едва-едва слышный шепот позади и передо мной на столешницу ложится чистый лист формата А4 и перьевая ручка поверх. — Напиши мои фамилия-имя-отчество.

Мое движение к рассыпанным по столешнице медикаментам, его краткий перехват и на мгновение переплетение его пальцев с моими холодными, от которых он тут же отстранил руку, ровно потребовав:

— Анохин Константин Юрьевич. Напиши эти три слова, Женя.

Тахикардия, дыхание тоже ускорено, но я его контролировала, не контролируя только то, что сейчас происходило вокруг меня. Казалось, воздух должен рябить от напряжения, стягивающего органы внутри. Стремясь избавиться от этого, прекратить, быстро ручку в немеющие пальцы и из-под моей руки его имя в углу листа. Резко, в большинстве своем неразборчиво из-за привычно сильного наклона и выраженной угловатости букв. Это основная причина почему мои конспекты никогда не просили в институте, ибо хрен разберешь, что написано.

Отложила ручку, чувствуя, как разливается тяжесть в воздухе. Я сделала, что он хотел, но он не отодвинулся. Он все еще близко, очень близко ко мне..

Паника расцветала буйным цветом, а инстинкт самосохранения требовал не шевелиться. Костя, подхватив ручку, вывел свое имя под моей строчкой. Мой взгляд за написанными словами и мысли парализовало.

Так же скошено, так же резко и с нажимом. Разница была лишь в величине букв. У него крупнее и все буквы в словах связаны между собой, когда у меня были отдельно стоящие, но сходство почерка было явным. Отчетливым. То, что это именно сходство почерка, а не его попытка закосить под мой, было понятно сразу, ибо он писал быстро, не примериваясь, движения автоматические. Перевернул лист — ксерокопия моего заявления заведующему с просьбой отпустить меня в лечебный отпуск на выходные.

Снова повернул лист и, взяв ручку, выводил ровно то же самое и тем же почерком: «заведующему третьего отделения С.Т Шишкову». Моим почерком, измененным, но таким узнаваемым в стилистике и там не было цепляющей глаз неестественности. Вот такой, которая случается, когда человек пытается скопировать чужую руку и у него прорываются свои собственные доведенные до автоматизма движения, что и делают провальными попытки скопировать идентично.

Нет, это была не копирка, а именно сходство. Пугающее, мать его, сходство почерка.

Я оцепенело смотрела на выведенные им строки, смотрела на лист на барной стойке, смотрела на перьевую ручку на бумаге и опустившиеся рядом с ней пальцы. Чувствовала его за своей спиной, чувствовала, как утопаю в смятении и в том, что вязкими волнами сейчас расходилось от него.

— Это невозможно, — хрипло шепнула пересохшими едва не царапающими друг друга губами.

— Пиздец, как солидарен уже четыре часа и сорок восемь минут пока ты спала, — усмешка в распадающемся едва-едва слышном шепоте, тронувшим горячим дыханием прядь у правого уха. Движение его пальцев переворачивающих на пару мгновений страницу с моим заявлением, — однако… ты пишешь моим почерком.

— Это ты моим, — необдуманно, возмущенно, протестующее, ибо беспочвенное обвинение и он рывком за плечо повернул меня к себе. Вжавшуюся спиной в равнодушную перекладину столешницы, пытаясь отодвинуться от того, что переливами в медовых глазах, обладатель которых положил руки по обе стороны от меня на столешницу, чуть склоняя голову и пристальнее вглядываясь в мое лицо. В глаза. Парализующий миг, потому что снова непонятно как реагировать на то, что изнутри прет, и встречает ровно то же самое. Все в сплетении, когда глаза в глаза, у обоих вопросы, недопонимания, подозрения и… смятение. У него стерто, полное самообладание, но чувствуется.

Это кратким отчаянием в задержке моего выдоха. Это тенью рассеянности в янтарном мерцании глаз, не понимающих где оно, то, что нужно ударом топора с плеча… не понимающего, потому что он явно изучает врагов для их социальной сортировки и выведения стратегии поведения, а на мне, видимо, произошел сбой и в его глазах тысячи доводов логики, но… нет. Смотрит на меня прямо, открыто, не скрываясь. Смотрит на то, как у меня все нарастает хаос внутри, как сильнее спиной в перекладину, как слезы страха и непонимания из глаз и ведет уголком губ. Без намека на улыбку, сарказм, агрессию. Мимика человека, который хочет прекратить все, но осознает, что любое движение спровоцирует апокалипсис. Отводит взгляд, но не убирая руки и все вдруг ощущается мягче, будто воздух разряжается, будто легче в легкие и ощущение словно за кольцом этих рук мир со своими законами, но вот здесь правила совершенно иные. Негласные, неписанные, но интуитивно ощущаемые и невероятно понятные. И это до разрыва в венах потому что не знаешь, как объяснить себе подобные ощущения и тем более не знаешь как взять это, прошивающее до молекул, под контроль.

Он чуть подался вперед корпусом, все так же глядя в сторону. Испугано попыталась отступить назад, ощущая, как будто сминает это пробное наступление, и он остановился.

Медленно перевел взгляд на меня, не убирая рук, предплечьями упирающихся в столешницу, и, вроде можно поднырнуть и отпрянуть, можно иметь десятки вариантов отступлений, если не смотреть в светло-карие глаза, мерцающие золотыми бликами, дающими гарант, что на каждое глупое, примитивное движение сейчас последует деклайн, потому что он тоже как и я, не понимает что происходит, но в отличии от меня еще пытается понять, осознать, как воспринять, как совладать с тем, что бушует разносом внутри, проявляясь влагой по моим похолодевшим щекам. Он видел, что я его боюсь, но вовсе не собирался и, самое поганое, действительно опасался ухудшить положение. Потому не трогал, не сокращал расстояние. Не отпускал. И от этого страх только сильнее, потому что это неизведанное… вот такая линия поведения, когда человек, имеющий возможности опасается ухудшить положение вещей…

Я вообще перестала что-либо понимать глядя на мужчину перед собой, который обязан сейчас действовать согласно сценарию: он вывел кто я и что я могу, он понимает для чего нужен был диагноз и он ни капли в него не верит, а в сопоставлении с фактами наших с ним встреч и его обстоятельств, он не должен сейчас стоять вот так, контролируя взглядом все нарастающий ужас внутри меня, успокаивая его мерным свечением спокойствия в своих глазах. Не должен. Он цепной пес и он выяви баг, сейчас время роковухи, блять!.. А насилия и агрессии нет и даже не чувствуется.

И хотелось умолять его об этом. Самое страшное в жизни, когда понимаешь, что хочется насилия и агрессии, потому что знаешь, как с этим справиться, понимаешь, какие варианты действий есть, чтобы клыки визави не сомкнулись на шее. Осознаешь, как можно выстроить стратегию поведения, чтобы не случилось худшего и чтобы в перспективе появилась возможность взять контроль над ситуацией. Ты знаешь, что с этим делать. Хотелось об этом умолять, потому что тогда не будет места все увереннее набирающему силу страху, не будет места вопросам: что происходит и как сейчас реагировать и поступить, но вот с этим… с разумом, способным думать и за себя и за меня, вопреки урезающим возможность мыслить обстоятельствам, я совершенно не знала, как справляться. Терялась. Забывалась. Пугалась еще сильнее. А он не делал ничего. Не касался. Но держал. По-особому как-то, без тактильных контактов, без слов, просто глядя в глаза и внутреннее сражение идет на убыль, нутро озирается в поисках врагов, не находит их, истерит еще сильнее, но паника неизменно идет на убыль…

— Пусти, — сквозь зубы потребовала я, исподлобья глядя на него, в глаза, где высветился краткий, но выраженный протест. По его губам мимолетно расслабленная улыбка и отстранил одну руку от стойки, освобождая проход в сторону проема.

Отвела взгляд, собирая разнос внутри и усилием заставляя себя успокоиться. Мои шаги на выход не быстрые и не медленные, твердые, несмотря на легкий мандраж в коленях. И взгляд зацепил стопку бумаг на краю стола. Истории болезни, но не моей. Я застыла, в абсолютном неверии читая имя пациента на верхней истории. Шестаков Михаил Дмитриевич. Мой брат…

Дыхание перехватило от мощи взрыва внутри.

Повернулась. Он, облокотившись спиной о стойку и заложив ладони в карманы брюк, смотрел на мои щиколотки, немного склонив голову. Медленно и неторопливо перевел взгляд мне в лицо, потом посмотрел на историю Мишки. Хмыкнул. Звук тихий, без эмоций.

— Для кого-то семья — сила, — тихо прицокнул языком, снова переводя взгляд на меня, — для кого-то слабость.

— И рычаг давления? — голос глух, с неожиданной хрипотцой.

— Бывает и такое, — кивнул, приподняв уголок губ.

Знала, что потерпела полное поражение, на секунду не справившись с лицом, перекосившимся от ярости.

— Таблетки не выпила, — голос еще глух, еще под бременем неукротимой злости, когда я, улыбнувшись, направилась к нему, расслабленно стоящим у барной стойки. — Голоса эти… — покачала головой, останавливаясь почти вплотную и через его локоть, не глядя, собирая таблетки. Не отпуская взглядом плавленое золото глаз и вспоминая другие глаза, наведшие ассоциации с ртутью. Они с Котом похожи, пусть по стилю разговора, внешне и по манере держать себя сильно различаются. Сейчас я чувствовала, что по энергетике они очень схожи, несмотря на разность подачи. Придушить хочется обоих, вот в чем похожи. С ноги башку пробить и погарцевать на вытекающем содержимом. — Пугающие вещи иногда говорят голоса эти… — Закинула горсть в рот, поднеся к губам стакан воды, глядя в спокойно улыбающиеся глаза с переливами чего-то такого, от которого ярость, взятая под контроль разума, едва не сбрасывает этот самый контроль, загораясь все сильнее, — например, страшно сознаться, но иногда велят причинять вред, — большой глоток воды и не мешающие и здоровому человеку таблетки, чуть царапнув пищевод, ухнули в желудок. — И похер им, голосам этим, что сделать это сложно, что это неправильно, а иногда и вовсе кажется невозможным. Ключевое слово здесь — кажется. — Стакан с громким стуком на столешницу у его расслабленного локтя, — хочешь — не хочешь, а сделаешь. Надиктуют порядок действий, я уверена. — Не отпуская стакан, повела кистью, кратко, но твердо нажав на его локоть, — а то ведь плохо будет.

Негромко рассмеялся, с эхом удержанного удовольствия глядя на меня, в печали кивающую головой, не отводя взгляда от его глаз, чтобы почитал все, чтобы видел, что и какой силы ревет внутри, чтобы знал…

— Скажи «р-р-р», Андрюш, — снова тихий смех, и это «р-р-р» низкое, гортанное, ближе к утробному мурлыканью. Одновременно с этим чуть качнулся вперед, ко мне, прикусывая губу, и в глазах такое выражение…

Оно тараном откровенной эротики, ибо не скрывал, что его завело и это ему нравится. И если прежде я снова и уже почти привычно бы отступила, то сейчас стояла не шелохнувшись, грустно вздохнув и чуть приподняв бровь. Он остановился, прикрывая глаза. Мучительно пытаясь не рассмеяться.

Не догоняет, что ли? С-с-сука…

— У меня голоса, Константин Юрьевич, — почти шепотом, изображая вселенскую печаль на лице. Он снова прыснул, но быстро взяв себя в руки, покивал не слишком старательно изобразив соболезнование. — Опасна для общества. В первую очередь для тех, кто на расстоянии вытянутой руки. — Снова слегка нажала кистью на его локоть. — Не исключен вариант, когда мне покажется, что они представляют угрозу, а инстинкт самосохранения самый сильный. Извращенно работающий при патологиях психики. Понимаете?

Снова кивнул с деланным мягким укором глядя на меня. Я, взглядом не отпуская его глаза, только сделала шаг назад, как он внезапно, резким сильным рывком за талию придвинул меня к себе. Мгновение и развернул, спиной вжав в свою грудь, тотчас так поставив руки, что я почти не имела возможности пошевелиться, хотя очень старалась, разбиваемая смесью запредельных по силе эмоций, но он держал намертво.

— О, да-а-а, — тихий шепот в котором отчетливо переливы смеха. Удовольствия. — Прекрасно понимаю. Любишь всякие видеоприколы, Андрюш? — протестующе дернулась, когда он снял одну руку, но Костя успел достать телефон из кармана брюк и снова намертво сжать меня, — смотри, чего мне сегодня прислали.

Оцепенела, глядя как он открывает входящее сообщение и воспроизводит видео.

Запись экрана. Моего экрана, когда я вошла через станцию Андрея в его банк и за кадром мой голос:

— … так как я сейчас получила доступ к рабочей станции топ-менеджера, я смогу достаточно быстро и не привлекая особого внимания взять управление над серверами карточного процессинга, центрами управления антивирусной защиты и очень многому еще. Поэтому мне как нехуй делать грабануть банк, который в том году взломать не смогли маститые специалисты.

Пауза и резкий обрыв записи. Как и всего внутри. Такой силы эмоционального изнасилования от взрывов до белого шума я не могла припомнить.

Костя вышел из режима воспроизведения видео и открыл фотку, присланную тем же абонентом. Мою фотку, ту самую, в профиль, когда я смотрела на Данку.

— Я этого не делала… — срывающимся шепотом выдавила я, чувствуя, как сердце пробивает грудную клетку, а в ногах разливается слабость.

— Догадался, — спокойно и негромко, выдохом трогая прядь у уха и затемняя экран. — Я крайне не люблю, когда кто-то пытается подумать за меня и сделать что-то моими руками, а последствия оставить за мной. — Чуть сместил корпус, немного ослабляя хват и опираясь локтем на столешницу, — компромат отправлен с мобильного номера Евдокии Борисовны Лихачевой, пенсионерки, проживающей под Салихардом и вот уже который год неустанно и яро воющей с ЖКХ. Это ее единственный и пока непобедимый враг, но я в нее верю. — Отпустил мои руки, опираясь вторым локтем о столешницу и отстраняя грудь от моей одеревеневшей спины. — Меня не будет три дня, ты подумай, чем ты так насолила этой пожилой женщине, что она решила подставить тебя. Фатально, если бы у нескромного меня не было бы мозга. Как вернусь, поделишься предположениями. — В голосе полное спокойствие. Может быть, эхо иронии, и от этого стало дурно. — Твой телефон на краю стола, рядом с историей брата. Думаю, понимаешь, что он отныне очень прозрачен. Окна заперты, курить в вытяжку на кухне. С тобой три дня посменно будут мои люди, квартиру не покинешь, пока я не вернусь. Доброй ночи, Женя.

Не оборачиваясь на неверных ногах в темный провал коридора, одновременно звонок в дверь, от которого вздрогнула, будто в гонг над ухом ударили. Костя пошел открывать, а я быстрее направилась в выделенную мне комнату. Хлопнула за собой дверью и сползла по ней, слушая приглушенный голос Зелимхана:

— Вересовские все телефоны оборвали уже. Саня Эдика забрал, ждут в машине.

Костя что-то ответил, негромко, не разобрать. Еще немного времени и хлопок входной двери, потом краткие переговоры нескольких человек на осетинском. Понятно, пришел первый караул из бородатых джентльменов…

Момент, когда меня, все так же сидящую у двери сморило, я пропустила. Варианты грядущего, один страшнее другого, продолжились и во сне, доведя почти до истерики, заставив проснуться на рассвете, осознать, что сплю на полу у входа и перетащить бренное тело и еще более бренный мозг на постель. Снова уснула, чтобы вторая часть фильма ужасов еще больше вымотала.

На следующий день вновь смена караула и моим стражем стал Аркаша. Я, за ночь оттраханная собственной фантазией, как оказалось, не имеющей границ в жанре хоррора, узрела кронпринца, с раннего утра втыкающего в гостиной в мобильные гаджеты и бумаги массивными ровными стопками распределенными по широкому столу у выхода из гостиной, благо, бумазейки не имели никакого отношения ко мне, быстренько накидала план.

План прост до безобразия — соблазнить и забрать ключ от входной двери, что зазывно выглядывал из кармана брендовых спортивных штанов, когда кронпринц, сидя по турецки на диване, разозлено смотрел в экран нетбука, расположенного на своем бедре. Так вот, посредством соблазна юного воина царских кровей, подпустить его болид к себе, забрать отмычку от входной двери, потом провести коронный от моего Брюса Ли (или сначала коронный, а потом отмычка. По ситуации буду ориентироваться), чтобы дать себе фору для увлекательного путешествия по съебам. Хороший такой план.

Если бы не одно но — Аркаша вообще на меня внимания не обращал. Вообще. Даже когда я, подтянув выше и без того короткие джинсовые шорты, едва не оголив задницу и без лифчика под легкой майкой, гарцевала по просторной хате с видом осоловелым и глупым. Чем не идеально соблазнительная жертва? Но Аркаша меня полностью игнорил. Даже когда жрали вместе в столовой.

Вот в том, что он явно заметил мою полуобнаженку, я была абсолютно уверена, поймав его задержавшийся на моей груди взгляд в отражении выключенной плазмы, но когда бросила взгляд олененка из-под ресниц, то обнаружила ноль интереса в копающемся в планшете Аркаше. Просто ноль. Анохина мои щиколотки завели, это чувствовалось, и мне кажется, что даже если бы я была в тот момент в тулупе, он все равно бы завелся, у него все равно бы в глазах мерцало вот то, от чего… так, ну его нахер, мысли эти. А этот, у которого по возрасту положено секс держать в приоритетах, ноль реакции на меня полуголую. Але, гараж! Мы вдвоем, молодые и горячие, в пустой квартире, хули ты с недовольным еблом постоянно в телефон пялишься, а не на меня, в перспективе трепетную причину твоего либидо?! Но глядя на поморщившегося Аркашу, едва не швырнувшего телефон в стену, но все же удержавшегося, у меня отчаянием в мыслях сквозило только одно — да что ж такое, блять, как же меня уже заебало это мое заболевание под названием трунь, расшифровывающееся как синдром утопленника.

Впрочем, я поняла, что с Аркашей. Он работал, ему было не до греховных сладострастий. Я видела такое у Дениса. Я видела подобное в отражении своих глаз. Я поняла этот Аркашин муд и внезапно поняла Арчебальда, сильно гневающегося, когда я вот так же его игнорила, вот ровно в такие же моменты, когда голова была забита вещами, далекими от плотских утех. Поняла, что Аркаша был в работе, это подтверждал его диалог по телефону, когда я, вся такая придурковато-соблазнительная оленина, в пируэте пересекала коридор мимо открытых раздвижных дверей в гостиную, где Аркаша, развалившись на диване с довольным прищуром и многообещающей полуулыбкой глядя в нетбук у себя на колене, расслабленно так трещал по телефону:

— … а такие условия уже нас не устраивают, поэтому, когда про пролонгацию начнете говорить, если не согласятся на наши поправки, скажи им, что тогда разорвем, и на их вопрос, что именно, загадочно улыбнись и только потом скажи, что контракт. Да. Нет, ему пока не звони, ему вообще сейчас не до этого. Да, я сейчас посмотрю, что еще можно сделать, вечером перезвоню, скажу.

Аркаша, выебавший себя за утро и половину дня, сейчас полноправно так с ленцой отбросил телефон на низкий журнальный стол и, на мгновение прикусив губу, поддаваясь краткой победной эйфории, вновь углубился в дела. С еще большим энтузиазмом, ведь за плечом победа.

Нет, это, конечно, охуенно, и я кронпринца сейчас понимаю как никто другой, но мне нужно сбежать, блять!

Я уже всерьез подумывала на него напасть. А что? У меня диагноз, я многое могу себе позволить. А дальше по плану — коронный Брюса Ли и вперед на свободу, но, разглядывая Аркашу, который был выше меня на голову и явно на досуге спортом не пренебрегал, ибо сейчас, когда он относительно вне рабочего режима и одет просто в футболку и спортивные зауженные джоггеры, было заметно, что он не худощав, а подтянут и подтянут ну очень хорошо, и что-то мне подсказывало что план внезапного варварского нападения окончится провалом прямо на стадии начальной реализации, а значит нужно придумать что-то другое. Чисто из вредности, когда мы с ним трапезничали жратвой, доставленной из ресторана, чисто из отчаяния и природной вредности, решила пощекотать ему нервишки.

— Можно сходить в магазин? — спросила я, не моргая глядя в кресло за его плечом.

— Зачем? — Аркаша бросил на меня взгляд и оглянулся на пустующее кресло.

— Мне нужен степлер. — Уверенно сказала я, все так же глядя в кресло и покивав.

— Зачем тебе степлер? — хоть он и старался скрыть, но в голосе помимо раздражения мелькнуло эхо нервозности. Прелестно!

Я промолчала. Откусила кусок хлеба, все так же глядя в кресло позади него, улыбнулась от души и, выпив сок, поднялась с кресла. Посмотрела на напряженного Аркашу и сказала:

— Он сказал тебе не спать сегодня, а то случится что-то плохое.

— Кто сказал? — напряжение в его глазах стало выраженным.

— Мужчина в кресле, — шепотом доверительно сообщила я и направилась в свою комнату.

Аркаша хоть и прыснул, но явно деланно. Когда я вышла из коридора в столовую через пару часов, он все еще сидел за столом, а во всей квартире горел свет. И когда выплыла я, разлохмаченная, со слюнями, у него волосы дыбом встали и рука дернулась к ножу, лежащему рядом с тарелкой. Я выпила полезные таблетки, сквозь ресницы глядя в кресло. Покивала и уплыла.

Удовольствие маленькое, конечно, но хоть какое-то. Грызя сушки на постели и угрюмо глядя в стену, пыталась придумать как наиболее эффективнее использовать произведенное на кронпринца впечатление и никак не могла подобрать варианта. Я уже почти отчаялась, но в этом городе был свой герой.

Стук во входную дверь. Скрип стула из столовой.

— Клининг-служба, — голос чокнутой, пусть и изменен.

Я подорвалась с кровати и ринулась было к выходу, но вовремя опомнилась и уже робко переступила порог, с болью глядя на значительно поднабравшую, благодаря подкладкам под униформой, Данку, затаскивающую в апартаменты стойку со всякой хренью для уборки, напротив которой, прислонившись плечом к стене и разговаривая по телефону, стоял Аркаша.

Жена топ-менеджера криминального банка, зверюга-спец по планированию бюджета в черной экономике, кою Серж и Алекс трансформировали до неузнаваемости, круче чем Шарлиз Террон, сыгравшей в «монстре», чинно прибирала хату капо ди капи, почесывая поролоновые телеса в униформе клиниг-службы, под непрерывным наблюдением пиздец какого сторожевого пса-кронпринца, постоянно трущегося рядом с ней, чем на корню обрубал возможность отчаянным душам синтегрироваться.

Когда Данка деловито водила шваброй по мозаичной плитке пола кухни, я возникла в арочном проеме и трагично возвестила:

— Аркаша, в моем шкафу кто-то разговаривает, — взгляд из-под ресниц на кронпринца, поджавшего губы и отведшего телефон от уха, — посмотри, пожалуйста.

Он, закатив глаза, поднялся с кресла и направился по коридору. Я, с замирающем сердцем смотрела как чокнутая, зажав швабру между ног, метает телефон в прогал между шторами и полом, подпихивая отскочивший от стены смартфон под штору шваброй, зажатой между бедрами, при этом торопливо вынимая провод зарядника, когда я пиздила с края стола, заваленного бумагами Аркаши, шариковую ручку и оборачивалась и вставала так, чтобы за моей спиной возвращающийся кронпринц не спалил, как чокнутая запихивает обратно в шикарные поролоновые буфера провод от зарядника, который так и не успела достать. Штекер за сиську зацепился, наверное…

— Потом вместе посмотрим, — заключила зеленоглазая скотина, падая в кресло у стола и не глядя на меня, уже едва сдерживающуюся чтобы его не избить, застыв посередь столовой с ручкой между ягодиц, когда чокнутая усердно протирала полы в кухне.

Печально покивала и с возвышенным видом удалилась. Чтобы отодвинуть кровать в спальне и незаметно оторвать маленький кусок обоев, на котором спешно и с сокращениями накатала порядок действий для чокнутой, указав ключ шифрования для моих записей в записной книжке. Нужно найти Дениса. Найти срочно. Он отвисает по определенным адресам после дел.

Скомкала кусок обоев, рассеяно оглядываясь. Пакет из-под сушек, ага. Подхватив лифчик и пакет, пошла на выход. Демонстративно кинула лифон с запиской в подкладке и пакетик с недоеденными сушками в мусорный пакет у порога, что, разумеется, не укрылось от соколиного взора кронпринца, подошедшего к изображающей Пьеро мне, пока псевдопокойница пидорасила полы в столовой.

— А эту деталь гардероба зачем? — осведомился он, с сомнением глядя на мой кружевной лифон венчающий пакетики с мусором в большом пакете для мусора.

— Мне так сказали, — оповестила я, отрешенно глядя в потолок.

— Кт… о-а-о-о… — искренне горько простонал Аркаша с силой проведя ладонью по страдальчески поморщившемуся лицу и, повернувшись к монстру-Данке, изображающей растерянное недоумение, велел, — просто выбросите. Без вопросов, пожалуйста.

Она покивала и, как только он направился в арочный проем столовой, сделав страшные глаза, кивнула в сторону столовой, понимающе глядя в мусорный пакет.

Я, со сжавшимся сердцем проплыла мимо нее, направляющейся к выходу, пока я, демонстративно вынимая из заднего кармана пачку сигарет и зажигалку, направлялась к вытяжке. Аркаша, успокоенный отсутствием левых людей на подконтрольной территории, полностью погрузился в документы на столе, чем позволил мне забрать телефон из-под шторы.

«Чек ин» — падая на свою кровать быстро напечатала я на единственный забитый в память смартфона номер.

«Пидорковатые мужики пидорковаты, даже если бородаты» — почти сразу отозвалась сообщением чокнутая, заставив меня умильно улыбнуться и поцеловать экран.

«На передовой пока мыши сосут» — написала я, раза с третьего сообразив как сказать так, чтобы она поняла, но не поняли те, кто может в перспективе вскрыть наш канал.

«На флангах тоже. Через два дня контрразведка доложит позиции».

Она нашла записку, она ее прочитала и уже подобрала вариант смыться из страны, чтобы проехаться по конспиративным хатам Дениса. Единственное но — уровень заряда телефона. Подзарядник чокнутая не успела оставить, а без связью с электросетью мой черный выход в мир не выдержит длительно.

Аркашино приближение услышала весьма запоздало, когда он уже поворачивал ручку двери в мою комнату. Торопливо сунула телефон под подушку и, сделав стеклянные глаза, уставилась на шкаф-купе.

Кронпринц открыв все двери и ящики, при этом не прекращая разговаривать по телефону, но трогательно отведя трубку от уха, удостоверился, что я с ним согласна и никого в шкафу нет, удалился, а у меня внутри мандраж, ибо что бы было, если бы я слишком увлеклась. Ну, коли кронпринц настолько впечатлительный, тут грех не удержаться.

Я проплыла в кухню, взяла нож и ушла в ванную комнату. Сначала он требовал открыть, когда я, сидя на каменном краю интегрированной в стену столешницы, врубала воду в раковине, а потом, не дождавшись от меня ответа, неожиданно быстро и тоже ножом выломал замок. И, снедаемый яростью, узрев меня, застыл на пороге.

Я, насуплено свершающая свое черное дело, не обращала на него никакого внимания.

— Ты что делаешь? — старался говорить грозным голосом, но шок этому препятствовал. Я насупилась еще сильнее, чтобы не было видно, как у меня кривится лицо, потому что мне хочется расхохотаться. Глядя на струю воды, которую раз в секунду пересекала лезвием, твердо молвила:

— Мне надо отрезать.

— Нет, блядь. Это уже ни в какие ворота, — пробормотал Аркаша, вынимая из кармана смартфон.

А через час приехал Леня Корчагин, под строгим надзором кронпринца допрашивающий меня о моем «прогрессивно ухудшающемся» состоянии. Улучив момент, когда Аркаша, расслабленно сидящий в кресле на балконе и пристально наблюдающий за беседой доктора и пациента, отвлекся на входящий вызов, я одними губами шепнула другу бывшего «выписывай по факту». Леня, напряженно глядя на меня, начертал список препаратов и отдал блокнотный лист Аркаше, как я и предполагала, тут же проверившиму фармакологический эффект препаратов в интернете, и, удостоверившись, что именно они подходят для моего состояния, отпустил моего психиатра с миром и даже не в жопу.

А дальше… а дальше я отплатила за свою сучность.

Мы поужинали с Аркашей и он проследил за тем, чтобы я приняла препараты. Последствия не заставили себя долго ждать. Лежа в полумраке отведенной мне комнаты, я скоропостижно трансформировалась в компост. Безвольный и безынициативный под гнетом принятых препаратов, за одну дозу быстренько и без возражений превращающих человека в овощ.

Теряется ход времени. Вроде и спишь, а вроде и нет. Провал, и вот мысли снова начинают формироваться, а, как оказалось, минуло чуть менее суток.

Душ принимала вяло, еще более вяло загрузила в пластилиновое тело небольшую порцию безвкусной еды, потом новый дозняк под новым караулом Тани и Лизы, и, спотыкаясь поплелась в комнату. Снова прогал во времени, его просто не отмечаешь, только то, что в комнате стало темно и кто-то за дверью сообщил, что нужно поесть, что принесли ужин и нужно…

Проверила телефон. Уровень заряда еще держит, но его мало. Оповещений от чокнутой еще нет, все будет завтра. Вяло поплелась из комнаты.

Ворс ковровой дорожки скрадывал звучание моих шагов и во тьму, окружающую меня, впитался обрывок девичьего диалога, приглушенно раздающегося из столовой:

— … плевать было, но не сейчас. Какая вообще разница, кто и что подумает, Таш? Ты для чужих живешь или для себя, для нас?.. Все и всегда и в любом случае осуждать будут, так всегда было. Осуждали, осуждают и будут осуждать. — Эхо жестко подавляемого страха, срывающего твердость голоса, парадоксально, но зазвучавшего от этого еще тверже, — так какая нахуй разница кто и что думает? Они чужие. И таковыми останутся.

— Какая нахуй разница? — эхо раздражения в мелодичном голосе, вкрадчиво повторившем прозвучавшие слова. — А тебе есть разница, что думаю я, Лиз? — краткая пауза, пока я невольно застыла недалеко от проема арки, и вновь зазвучал голос Тани, но уже с нотками просьбы и почти отчаяния, — не плачь, пожалуйста. — Тень мольбы. Такой, которая бывает, когда человек морально измотан, — Ли, я же тоже сейчас разревусь, малыш, ну не надо, пожалуйста. Я нагрубила, не права, пожалуйста, прости…

Шаг в проем, не глядя на Лизу, тотчас отвернувшую голову и незаметно утирающую дорожки слез точенными, холенными пальцами. Не глядя на Таню, усаживающуюся на кресле ровнее, задерживая дыхание и закрывая глаза, обретающую самообладание, ровным голосом сообщающую, поправляя и без того ровные стопки бумаг разложенных по всему столу:

— Женя, возле холодильника ужин. Мы разогрели, поешь, пока теплое. Твой доктор сказал, что нужно лекарства после еды… — Отстраненно, с подавлением и вбиранием в себя того, что горечью разлилось вокруг них двоих.

Я, отправив немного стейка и ложку овощей на гриле в удовлетворенно уркнувший желудок, подошла к барной стойке, затуплено сверяясь с памяткой, готовя себе новую ударную для разума дозу, пока Лиза и Таня, невербально скоординированно собирали бумаги на столе.

Взгляд зацепился за телефоны на углу столешницы.

— Извините, можно попросить зарядник? — набирая воды из кулера, спросила я, кивая на телефон со схожим портом. — Костя дал мобильный, но зарядник у меня дома, а вдруг мама позвонит, она разволнуется, что телефон выключен…

Брюнетка, проследив за моим взглядом, приподняла телефон, разглядывая порт и направилась ко мне, отправляющей горсть медикаментов в рот. Я не успела никак отреагировать и благо — она шла по направлению ко мне, потому что на кофе-машине, примостившейся с краю барной стойки, была ее сумочка.

Порылась в ней и извлекла короткий порт, предназначенный для соединения гаджета с ноутом. Оглянулась на Лизу, понятливо кивнувшую, и роющуюся в своей сумочке, в поиске переходника, который, мгновением позже, отсоединив от провода, перекинула Тане, в мгновение ока подсоединившей порт к переходнику и протянувшую его благодарно кивнувшей мне, со словами:

— Только такой провод. Смотри, какой длинный. Взяла у Лизкиного бывшего.

— Хорошо, что не у нынешнего, — усмехнулась та, щелкая замком сумки и раскладывая оставшиеся стопки листов по папкам, деланно удрученно вздохнув, — иногда я думаю, что зря отбила тебя у Воскресенской.

— Но-но! — рассмеялась Таня, не без удовольствия наблюдая за Лизой. — Ничего не зря. И не надо мне про нынешнего, все там у него нормально, я точно знаю.

Пошлые подколы как показатель особого уровня отношений, ибо атмосфера явно разрядилась. И разрядилась сильнее, когда словно бы прозвучал стук льда о стекло бокала с виски под неощутимо, но явственно зазвучавший блюз:

— Спасибо, Таш, мне приятно это слышать, — обволакивающий свежий ментол голоса Кирилла, прислонившегося плечом к углу арки, с полуулыбкой прохладой глаз согревая на мгновение замерших женщин, единовременно, рефлекторно расслабленно посмотревшего на него, бросившего взгляд на наручные часы и сообщившего, — ваш дозор окончен. Зеля паркуется, а я жду когда вы соберетесь, Спиди-гонщицы.

Они направились на выход, минуя его, но он перехватил Лизу. Пальцами за подбородок и с прищуром посмотрел в ее глаза.

— Да зна-а-аю, — произнесла она, накрывая его пальцы своими, глядя за его плечо на Таню, тревожно смотрящую на них, — глаза у меня навыкате, и я похожа на тужащегося шпица, а все почему? — посмотрела на Кирилла, сжавшего челюсть и испытывающее глядящего на нее, — а потому, что Чалая верит всему, что написано на тюбиках туши. Французская-французская! — возмущенно взмахнула рукой, вновь посмотрев на Таню за плечом Кира, — что французского в том, что какой-то чебурек разливая в подвалах гуталин по тюбикам, знает три слова по английски, Таша? Подогнала мне фигню какую-то, к вечеру глаза как у камбалы.

Может быть и не прокатило бы, если бы не голос Тани, с усталым осуждением:

— Господи, Романова, что с тобой в старости-то будет? Уже по ворчанию и занудству КМС.

Поверил. Отступил.

Я, запивающая водой проглоченные транквилизаторы, тупо смотрела как Таня и Лиза обуваются на проходе, пока Кирилл, разговаривая по телефону, терпеливо ждет.

— Твою ж за ногу… — уныло провыла Таня не справившись с балансом, когда обувала вторую сандалю на высокой резной платформе и попыталась проскакать вперед, чтобы не утратить равновесия, но ее спасла гоготнувшая Лиза, перехватив за плечи и прижимая к себе.

— Пострывай, моя храциозна лань, — с отчетливым украинским говором фыркнул Кирилл, завершая звонок и опускаясь на корточки перед ней, чтобы застегнуть на лодыжке три черных тонких ремешка.

Таня смотрела на него, так по простому сидящего на корточках у ее ног, смотрела с особым женским выражением в глазах, накрывая ладонью пальцы Лизы переплетенные под ее грудью. Переплетая с ней пальцы. Кирилл неторопливо и последовательно застегивал ремешки на ее лодыжке, а они смотрели так, что не охарактеризовать. Так… по-женски, что ли, когда мужчина помогает обуться. Мне показалось, что когда он вставал с корточек то, качнувшись вперед, коснулся кратким поверхностным поцелуем колена Тани, но я не была уверена, ибо он выпрямился, а за его спиной я не могла разглядеть лица Лизы и Тани.

— Чего застыли-то? — отчетливо смех в ментоловых интонациях. — Ли, тебя тоже обуть? Одеть? Наоборот?

— Я сегодня не ту обувь выбрала, — вздохнула она, разочарованно глядя на свои балетки, отпуская Таню уже открывающую дверь.

— Так нечего ноги портить, — усмешка в голосе Кирилла, резкое и в то же врем очень осторожное движение, когда подхватывал Лизу на плечо, одновременно прижимая к другому только шагнувшую за порог, рассмеявшуюся Ташу. — О, привет, Зеля.

— Выволакиваешь своих берсерков с фронта? Какой ты молодец. — Смеющийся голос Зелимхана, посторонившегося, когда невозмутимо кивнувший Кирилл выходил из апартаментов.

Действительно раскрепощен. Раскрепощены. Когда вне режима. Чувствуя, как снова все погружается в трясину, поволоклась в свою комнату.

Состояние полукоматоза. Спать не спишь, тело деревянное, в голове кисель, счет времени, как понятие, вообще перестало существовать.

Первое осознание — шум за пределами комнаты. Кто-то разговаривал, потом хлопок входной и вскоре, а может и через время, дверь спальни приоткрылась. Признаков жизни я не подавала, не хотелось. Просто тишина и темнота. Красота для овоща и его овощебазы.

Дверь закрылась и обоняния коснулся смутно знакомый запах. Парфюм, вроде бы, и я знаю от кого так пахло, а вспомнить не могу сразу. Да и не хочется.

Потом о себе заявил мочевой пузырь. Странное дело, в голове болото, эмоциональный диапазон на нуле, а физические потребности осознаются и выполняются. С трудом поднялась. Походка шаткая, нетвердая. Чувство будто иду сквозь встречный поток воды. Все на ощущениях и никаких мыслей, только цель пересечь полутемный коридор до ванной комнаты.

Цель выполнена. Уже смывала за собой, когда до разума запоздало дошло, что я тут не одна.

Анохин. Оборачивающий полотенце вокруг бедер и поворачивающийся ко мне. Мокрый какой-то. Наверное, в душ ходил. Посмотрела на влажные запотевшие стенки душевой кабины, убедилась, что права и поняла, что очень устала за сегодня и нужно полежать, а чтобы это сделать, требуется дойти до спальни.

— Сорян, — проходя мимо и едва ворочая языком, запоздало извинилась я, за свое настырное прерывание чужих водных процедур.

Коридор, спальня, кроватка.

— Что с тобой? — тихий вопрос и вроде бы прядь откинута с лица.

Смысл доходит с опозданием. Ответ формулируется еще дольше.

— Лечение поменяли. — С трудом повернулась на другой бок и уперлась лицом во что-то. Махровое. Усилие на осознание — бедро в полотенце. Вроде надо бы отодвигаться в таких случаях, но сил уже нет, суточный лимит исчерпан. Ну и хуй с ним, так удобно, да и пахнет хорошо. Поплотнее зарылась лицом в полотенце и, чувствуя странную успокоительную тяжесть в венах, наконец-то действительно полностью вырубилась.

В себя приходила медленно и неохотно. Приглушенный свет, все еще моя комната. Взгляд врезается в знакомый силуэт, склонившийся и скрестивший предплечья на спинке кресла с сидящим в нем кронпринцем, напряженно глядящим в пол.

— …кий раз, когда я тебя прошу за кем-либо присмотреть, то рано или поздно настает время захватывающих историй, — вкрадчивый густой недовольством голос Кости и Аркаша сжимает челюсть, но не поднимает взгляда от пола. — Если бы она переехала в места отдаленные, куда у нас допуска нет, шоб… что бы ты придумал в качестве оправдания? Снова человека КамАЗ похитил, инопланетяне сбили? В смысле, наоборот. Хотя, это же ты…

— Зарипова тогда действительно КамАЗ сбил. — Пробормотал Аркаша и тверже сжал челюсть, когда Анохин протяжно вздохнул.

— Кость, — голос Мазура откуда-то из-за угла, в который я с трудом поворачиваю голову, — если позволишь, девочка только перед тобой теряется, да и то не всегда…

— Я делал запрос на адвоката? — впервые в интонациях Кости отчетливо слышится раздражение. Давящее, отравляющее горячим свинцом воздух, пока Тарасыч, скучающий на краю моей постели, смотрел на заряженную в мою вену капельницу.

— Как самочувствие, Евгения? — пробасил Тарасыч, заметив проблески разума в тумане глаз.

Вяло поморщилась и с трудом кивнула на его «ну, поспи, поспи, с утра как новая будешь». Он врач, ему виднее, потому, с трудом повернув голову, уловив переходящее мерцание плавленого золота, снова канула в спасительное забытье. С янтарным бликом и медовым вкусом.

Тарасыч почти не наебал, утром мне действительно стало на порядок лучше. Не новенькая, конечно, но вполне сносное б/у. Оглядев руки с проколотыми венами, направилась разведывать обстановку, предварительно просмотрев молчащий телефон.

Анохин пил кофе в трапезной, оперевшись бедром о подоконник и глядя на бумаги у себя в руке. Когда я, относительно посвежевшая и уже даже почти не б/у вышла из ванной и села за стол, притягивая к себе кружку свежего кофе, не переводя на меня взгляда от бумаг, произнес:

— Шалом, Андрюха. Спасибо, что живой.

Я слабо скривилась и оглянулась на барную стойку. Пустую. Так-так…

— Чистилище сейчас? — загрустив, отпила кофе, глядя в стол.

Он молчал довольно долго, напрягая все сильнее. Наконец, отставив кружку с недопитым кофе на подоконник, произнес:

— Я не имею нездоровых влечений вроде таких как пытать полутрупы. Через час лекари к тебе приедут, тельце бренное чистить. Вечером должна более-менее в себя прийти, вот тогда мы с тобой и пойдем по всем кругам ада. Минуя чистилище. Готовься, у меня интересные вопросы, Андрюш.

Мрачно смотрела на его кружку, когда он выходил из столовой, навстречу приехавшему Сане.

Время до вечера, как я его не умоляла, промчалось быстро. В основном потому, что Тарасыч знает толк в исцелениях и после его капельниц меня хорошо так рубануло, а разбудил Саня, когда сумраком уже укрыло город. Сообщил, чтобы собирала вещи и вышел из комнаты.

Конспиративный, еще молчащий телефон на дно рюкзака, умыться, нормально одеться и вслед за Саней, скучающим дотоле у косяка входной двери, на выход.

— Женя, — позвал Саня, откинув упавшую на лоб темную прядь, когда мы спускались в лифте и он набирал сообщение. — Мы, никто из нас, никогда не обсуждаем решения Кости. Вообще и никогда. — Отправил смс и посмотрел на меня, опираясь плечом о хром стенки лифта, оценивающе разглядывая мое непроницаемое лицо. — Так же не уточняем, не задаем вопросов. Жизнь не единожды поворачивалась так, что любое сомнение, хоть малейшее, выглядело предательством, — пронзительный и не по возрасту тяжелый взгляд изумрудных глаз. — Я сделаю то, что он сказал, то есть привезу тебя. В любом виде. Спектр разнообразия этих видов напрямую зависит от степени твоего сопротивления. Чем выше, тем жестче и тем больше пиздюлей я отхвачу. — Невеселая усмешка на его губах, когда склонял голову, не убирая темную прядь вновь упавшую на высокий лоб, — но я и мой брат, мы не он. К сожалению. Поэтому я прошу тебя вести себя нормально, без этих попыток побега и прочего. Потому что я хочу относиться к тебе нормально и был бы рад, если бы это было взаимно. Хорошо?

То, что я кивнула, поняла не сразу. Отвела взгляд, снова не сразу осознав, что так же как и он несколько секунд назад, невесело усмехнулась.

Принцы в шаблонных девичьих представлениях это такие пышущие благородством бравые молодцы, преисполненные милосердия и подыхающие от избытка доброты.

Нет.

Истинные кронпринцы империй это вот такие — действительные наследники жестких воинов и искусных политиков, в наставниках у которых еще более изощренные воины и витиеватые политики. Это и есть наследники. Когда у тебя за плечами опыта дохера, ты вроде и блеснуть этим можешь, но перед таким спокойствием, разумом и прокаченностью на явном опыте пусть и в других сферах, но явно не менее жестких, несмотря на то, что вы ровесники, действительно несколько теряешься… И я, в принципе, понимаю, почему Анохин натаскивает именно Саню. Берет его на рискованные переговоры. Пребывает в ярости, когда он оступается, а Аркашу хочет отдать под лапку Кота. Именно Кота именно Аркашу. Я бы тоже такого только Коту доверила.

Подземный паркинг, молчаливое сопровождение до машин и я вдруг поняла еще кое что. То, что Саня открыл мне дверь, чтобы села в салон, ожидаемо. Ожидаемо в плане, что я уже жду этого жеста, когда мужские пальцы коснутся дверной ручки, когда я только подхожу к машине.

Это почти естественным кажется, а они… враги.

— Я могу покурить? — спросила у Сани, обошедшего машину и севшего рядом. Спросила и поняла, что вопрос тоже был ожидаем, когда он невозмутимо кивнул, разрешая и трогаться водителю и курить мне. Ожидаемый вопрос, потому что нужно спрашивать. Вопрос воспитания.

Чисто из вредности выматерилась в голове, протяжно выдыхая дым в окно.

Город падал в объятия ночи, когда кортеж пересекал засыпающиеся улицы до «миллеиума» необычайно тихого и мертвого без подсветки неонами.

Внутри так же тихо и мертво. Слабое освещение чисто для того, чтобы мы, пересекающие пустынный зал до лестницы, не споткнулись. Третий этаж, снова вежливо распахнутая передо мной дверь випа, только атмосфера тут была другая.

— Сядь на диван, — шелест вежливости в голосе Сани, жестом велевшего сопровождению остановиться за порогом и, прикрыв дверь, направился к столу, за котором на полном чиле уже знакомые лица.

Его люди сидели по обе стороны стола, в равном распределении от пустующего пока места во главе. Тихие переговоры чисто деловой тематики. Каждый взглядом в бумаги и гаджеты перед собой. До того, как дверь вновь распахнулась и в помещение вошел Костя, завершающий разговор по мобильному и двигаясь к началу стола, куда отмеренным жестом по лаку столешницы Мазуром был пущен чистый стакан, чтобы Зеля, сидящий по правую руку от кресла с садящимся в него Анохиным, прижав плечом трубку к уху быстро отдавая последние распоряжения по телефону, одновременно откупоривая бутылку ирландского виски, плеснул в поданный бокал алкоголя.

Костя, положив свой телефон на край стола и благодарно кивнув на налитый Зелей виски, обвел взглядом свою фокус группу, сосредоточенно посмотревшую на него, и произнес:

— Итак?

— Понятно, что ничего не понятно. — Вынес итог Саня, закрыв крышку ноутбука стоящего перед ним и поставив локоть на стол, опирся виском о кулак, пальцами свободной руки запустив глушилку, стоящую недалеко от него. Как только индикатор равномерно замигал зеленым, гарантируя шумовые помехи любой попытке прослушать разговор с любого устройства, Саня метнул взгляд на брюнетку, сидящую в кресле напротив него, подобрав под себя ноги, — Таш, начнешь?

— Дроповские счета в таких себе банках. — Оглядывая листы с подчеркнутыми маркером строками, тут же отозвалась Таня, перекидывая на плечо темные волосы и почти неслышно мерно постукивая ногтем по ножке бокала с вином. — И оформлены они на скупленные анонимом в дарке базы паспортов, но это дозированное ведение. Отследить удалось меньше одной сотой и то кольцевой ход сделан. То есть, это отвлекающий маневр.

— И такой же маневр, — Лиза затемнила экран планшета, откладывая его в сторону и пригубив кофе, — с одновременным движением по криптосервисам. Конвертации и сделки мимо блокчейна. Фактически выходит, что где-то отстаивается весь объем, коли отвлекающие маневры есть, чтобы мы по ложному следу ушли и разбирали путаницу кольцевых. Самое логичное относительно того, где можно сохранить большой объем, — перевела взгляд на Зелимхана.

— Офшоры и трасты. — Кивнул тот, глядя на бумаги перед собой, — у Асаевых и их команды нулевые результаты, — прицокнул языком, пододвигая стопку бумаг к Анохину, — в принципе, не удивлен. Это самый избитый способ ведения ворованного, естественно, что мы мониторить начнем. Но я все же проверяю, на всякий случай.

— С кольцевыми продолжать работу, — Костя извлек из кармана черных джинс пачку сигарет с зажигалкой и, подкурив, без интереса пробежался взглядом по бумагам, — это отвлекающий маневр, согласен, однако, еще и отмыванием и, соответственно, относительно серый отвал по процентам и варианты незначительных обвалов по транзакциям между дроповскими счетами и движениям по анонимным кошелькам. Скопленное дозировано и медленно уйдет в инвестиции проектов и организаций новомодных сетевых движений. Для чего, Аркаш?

— Потому что таким образом, как только достаточно аккумулируется, то станет возможным вывести единовременно большой объем и даже по белому, — хмыкнул Аркаша, откидываясь на спинку кресла и, отпив коньяк, сосредоточенно посмотрел в стол. — Выходит, дозированная течка бабла частями будет стопориться на определенных лицах и, или организациях. — Неуверенно посмотрев на едва заметно кивнувшего Костю, произнес, — но это же долго…

— А куда им торопиться? — усмехнулся Анохин с удовлетворением глядя на Аркашу. — Не бидон молока же скомуниздили, тут время, силы, нервы. Кир?

— Симкарты, с которых дается команда топам для подключения наших офлайн резервов. — Кирилл потянулся за бутылкой бурбона, пробегаясь взглядом по экрану нетбука перед собой. — Все они были перевыпущены со сменой оператора, еще наверняка пола и религии, — негромкий смех за столом, а Кирилл невозмутимо продолжал, — за три часа до начала ограбления. Я бы назвал это спешкой. С учетом такого уровня подготовки вероятнее всего планировалось увести весь офлайн и больше ярда онлайн. — Перевел взгляд на Костю и произнес, — я спотыкаюсь на моменте дефицита времени. Работа действительно серьезная. Трояны нулевого дня и высшего уровня, перепрошивки для холодных кошельков тоже аналогов не имеющие, контроль над мультиподписью и над симками по офлайн резерву. Подготовка изумительная, а выполнение очень кривое, вывод — торопились. Вопрос почему.

Краткий, очень краткий взгляд светло-карих глаз на меня, похолодевшую, и мысленно ответившую Кириллу, наливающему себе бурбон: «потому что я».

И Анохин знает. Он точно знает почему у них увели только ярд. Это было в том кратком взгляде, в усмешке глаз.

— К чему приходишь? — посмотрел он на Кирилла, с прохладным прищуром глядящего на стакан.

— К тому, что заказчик Согрин. — Спустя длительную паузу отозвался он переводя взгляд на Костю, — верно?

Повисла тишина. Кронпринцы, явно потеряв логическую нить и крайне этим обеспокоившись, в поисках подсказки одновременно посмотрели друг на друга и растерялись еще больше. Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Мне.

Таня, как и Лиза, озадаченно смотрели на Кира, а потом еще более удивленно посмотрели на невесело усмехнувшегося Костю, кивнувшего и сказавшего:

— Я склоняюсь к мысли, что он либо один из заказчиков, либо инструмент, который внезапно дал сбой и от него избавились. Есть еще и третий вариант: в стане заказчиков из-за непредвиденного обстоятельства случился конфликт, что и повлекло внезапную смерть Согрина.

Непредвиденного фактора… Смотрела себе в колени, сделав морду кирпичом.

— С учетом рейдерства годовалой давности, у него был мотив, — задумчиво заключила Таня, пригубив вино и прижав прохладное стекло к виску. — Плюсом то, что тогда кроты в службе безопасности завелись и это они слили ему инфу, которой он пытался шантажировать, отсюда же вывод как именно могла просочиться информация об офлайн резерве. За десять лет работы Шеметов по уровню безответственности побил все известные мне рекорды. И еще один факт: с Виталей Согрин был связан, хотя он жестко это отрицал.

— Но четыреста килограмм китайской дури в строящемся крыле как бы опровергают все его отрицания, — фыркнула Лиза расслабленнее усаживаясь в кресле, вытягивая и скрещивая ноги под столом, задумчиво глядя в окно. — Я думаю о другом: для чего он ехал в клуб? — перевела взгляд от на едва заметно кивнувшего Анохина, почти сразу произнесшего:

— Верно, Лизавета. Саня?

— Вересовские не знали ни о клубе, ни о том, что он тут перевалочный пункт для скама сделал. — Саня, прищуренно глядя на стакан с конъяком, побарабанил пальцами левой руки по ноутбуку. — Согрин ехал сюда не зная, что мы приход вскрываем, не зная, что мы в городе, с которого пролезли в систему и спизд… увели деньги. Я… — посмотрел на Костю и, сглотнув, тихо признал, — не могу додуматься.

— Я тоже, не переживай, — усмехнулся Костя, стряхивая пепел под негромкий смех. — Зеля, что думаешь о теории заговора?

— Я за нее. — Подал голос Зелимхан. — В любом случае работал он не один. Однако, у нас не было ни с кем таких конфронтаций, чтобы подобную подлость сделать. Вернее… — поморщился и, вздохнув, посмотрел на повернувшего к нему лицо Костю, — вернее человек, который имеет претензии и собирается таким способом казнить всех, едва ли будет открыто демонстрировать свое негативное отношение и затевать конфликты. Придется искать самому.

— Что ж, дамы и господа, — произнес Костя, затушив сигарету в пепельнице и последовательно обводя взглядом всех присутствующих, — на сегодня совещание общественно-политического союза объявляю законченным. Задачи и цели у всех есть. Собираемся через три дня для обсуждения результатов.

Все поднялись почти одновременно и начали собираться и только замешкавшаяся Таня, неопределенно взглянув на Костю, отпивающего виски глядя в бумаги перед собой, осталась в кресле.

— Да, Татьян? — произнес Костя, не поднимая на нее взгляда.

— Приоритетность задач у меня выведена, все вопросы с новым работодателем урегулированы, но… — она смотрела только на Костю, не глядя на одновременно посмотревших на нее с некоторым напряжением Лизу и Кирилла, — но здесь я нужна сейчас больше и…

Прервалась, глядя на непроницаемое лицо Кости уже откровенно неуверенно.

— Смелее, — произнес он, как только закрылась дверь за двойняшками и Зелимханом.

Таня, на мгновение закусив губы, спросила:

— Возможно ли без последствий для вас организовать временную заморозку моего перехода? На период разрешения текущей проблемы.

Костя молчал несколько секунд с задумчивым прищуром глядя в документы перед собой. Кратко кивнул и Таня тут же поднялась, стараясь не смотреть на неслышно, но будто облегченно выдохнувшую Лизу, отдающую Кириллу с непроницаемым лицом планшет и, накидывая на плечи жакет, пошла на выход, все же замедлившись, когда тот вскользь коснулся ее локтя и, развернувшись, открыл им дверь, выходя последним.

Несколько секунд вязкой тишины в кабинете. Я смотрела на рюкзак на полу, прислоненный к подлокотнику дивана, устаканивая мысли и ожидая, когда он допишет смс.

— Так чем ты так разгневала Евдокию Борисовну, Андрюш? — Спросил Костя, откладывая телефон на край стола и слегка поворачивая корпус в кресле, внимательно глядя на меня, усилием воли держащую дыхание мерным, не поднимая на него взгляда. — Шеметов заявил, что переводы своих средств в благотворительные фонды, пусть и посредством маневра кольцевого пути, характерного для хакерских атак, его личная инициатива. — Снисходительность в спокойной интонации, вызвавшей у меня холодок вдоль повоночника, когда я все же подняла на него взгляд с усилием удерживая оборону против того, что медленно расцветало в плавленом золоте глаз, когда он произносил ровно и серьезно, — я бы тоже не простил, если бы мой близкий человек погиб. — Я не дала ни единой реакции, а он неощутимо усмехнулся, склоняя голову и удерживая мой взгляд своим, — так и думал. Кир тоже склонялся к мысли, что Дана Сергеевна жива.

Провал в груди и все в него. На секунду крамольные мысли, почему именно не мелькнула сегодня Данка, мысли эти совсем не касаются того, что ей сообщить нечего. Усилием воли блок на беспочвенном безумии и:

— Она слетела с моста и я не понимаю о чем ты говоришь, — переводя дыхание и твердо глядя ему в глаза.

— Чтобы избежать ненужного внимания я бы порекомендовал ей пока не воскресать из мертвых, — ровно продолжил он. — Вернемся к изначальному вопросу: чем ты так досадила Салихардской пенсионерке?

— Тем, что вынудила Евдокию Борисовну спиздить всего миллиард, ибо она опасалась, что ее поле обрабатывает соседнее село.

— Ты знаешь Евдокию Борисовну? — смотрел в глаза, немного наклоняя голову на бок.

— Это вообще как возм…

— Ты. Знаешь. Хакерскую. Группу. — Твердо чеканя слова, пристально глядя мне в глаза, не то спрашивая, не то утверждая и ощущение дежавю. Вот именно с этим человеком я столкнулась на выходе из конференц зала, когда дону гандону был выписан приговор.

— Нет. — Спокойно и твердо.

Долгий миг глаза в глаза и он будто вспарывал этим взглядом. Не прессовал, не давил, удостоверялся. Сердце стучало глухо, мой взгляд без утайки раздраженный и напуганный. Наконец кивнул и посмотрел в сторону.

— Со мной поедешь, Андрюш.

— Нахер? — дрогнувший голос, как эхо содрогнувшегося нутра.

— Не на хер, а со мной, — отклонил входящий вызов, задумчиво глядя в экран. — Причин много. Ты девушка неглупая, так что выбери те, что больше по вкусу девичьему сердцу, это облегчит отношения нам обоим. Сейчас заедем к тебе домой, возьмешь вещи, через два часа у нас джет.

Ладно. Это знакомо. С таким мы знаем как справляться. Потому оковы на тревогу и:

— Кость, — смягчив голос начала я, — ты тоже неглупый, ты же понимаешь, что я не причем. Так зачем я…

— Почему Согрин ехал в клуб, Женя? — полностью проигнорировав мою удочку, вопросительно приподнимая бровь глядя в экран, поинтересовался он таким тоном, будто спрашивал какая погода на улице.

Потому что я была там. Потому что он один из заказчиков, а я стала причиной… конфликта. И я даже догадываюсь, кто этот конфликт затеял и почему все криво пошло. Денис участник, а солдат вражеского стана либо убивают, либо берут в плен. Они увели миллиард, за который убили бы всех, кто сегодня был за этим столом. И даже больше…

Значит, таких солдат в плен не берут. За идеологических единиц генералы еще могут вести переговоры, и то не все и не тогда, когда едва не полегли командные эшелоны, а за наемных… Отсюда и чеканка слов, отсюда и прорвавшееся эхо того, что сжирало его на допросе и казни Дрюни. Я это понимала и глядя на него, вновь закурившего, не понимала сейчас только одного — насколько он осведомлен, что я могу ему говорить, а что нет.

Анохин, затемнив экран телефона, вновь отложил его и развернул кресло ко мне, поставив локоть на подлокотник и подперев висок пальцами с тлеющей сигаретой. Взгляд изучающий, пристально осматривающий мое лицо, глядящее в пол.

— Я дал тебе слово. — Спокойное напоминание в выдохе сигаретного дыма. — Поэтому, мне кажется, имею право знать ответ на вопрос, почему ты вернулась в клуб в образе тщедушного мальчика и почему была на закрытом приеме. Причина. И так, между прочим, мое слово в силе.

И вот это почти разломом. Снова то же чувство, что было на кухне, когда внутри умоляла о насилии, потому что нужен повод обнажить оружие, потому что есть сценарии, а здесь…

Он ждал. Курил и не торопил, пока я, отчаялась уже от страшных прогнозов того, что можно рассказать, а что нелья. Глухо, глядя в пол, начала с момента, когда поняла, что меня запалили, когда из дурного любопытства сунулась в аккаунт Андрея. Разумеется, всячески минусуя из истории Данку и наивно полагая, что Анохин уйдет от мыслей о ней. Впрочем, чокнутая его интересовала меньше всего. Затушив сигарету, он попросил еще раз описать благородного рыцаря и ему явно не понравилось такое совпадение, что камеры в тот вечер были отключены. Ими самими.

— Всё, — подытожила я, чувствуя, только сейчас ощущая внезапно возникшую истощающую усталость. Встала и твердо произнесла, — теперь все, Кость.

Рюкзак в пальцы и шаги на выход, а в голове пустота, но шаг тверже и тверже.

Естественно, уйти мне не дали.

Развернул за плечо как только сжала ручку двери. Оперся локтем о косяк на уровне моей головы, невесело улыбаясь и качая головой, вглядываясь в мои глаза.

— И как меня угораздило… — почти неслышный шепот и берет пальцами за подбородок, приподнимая мое лицо.

Исподлобья смотрела в мерцающие золотом светло-карие глаза, ощущая, что проваливаюсь в них, что уже теряю не только контроль, но и способность к нему. Мотнула головой вырывая подбородок из пальцев. Анохин хмыкнул. Едва слышно.

И в следующий момент чуть присев, обхватил меня и приподнял над полом, зажав между собой и дверью, одновременно с нажимом и парадоксально неторопливо проходясь языком от основания шеи до ее середины, где мягко прихватил зубами, тут же скрадывая укус поцелуем.

Под кожей, откуда-то из солнечного сплетения одновременно по всему телу удар, заставляющий пасть в горячий дурман, рефлекторно откинуть голову, вцепляясь в его плечи. Его сильное движение — вжатие собой в дверь, резкое и жесткое, заставившее воздух с неясным хрипом вырваться из легких. Поймал мой выдох прильнув поцелуем к моим мгновенно пересохшим губам.

В крови нехватка кислорода, сознание отравлено, вдох сбивчивый, жадный, тут же прервавшийся, когда коснулся языком моего и сделал поцелуй глубже. Чуть отстранился давая возможность грудной клетке расправиться, набрать кислород и тут же подло вновь углубил поцелуй, вновь закладывая язык за щеку, надавливая им, заставляя простонать ему в губы от того, какой мощью полыхнуло возбуждение, вплетающееся в разгоряченную кровь.

Его краткая подсказка, когда одной ладонью с сильным нажимом провел от лопатки до пояса и сжал ягодицу, призывая обхватить его ногами. Прижаться теснее. Пока отходил от двери, сжимая ягодицы уже обеими руками, отклоняя голову немного назад, полуулыбаясь, когда целовала его, не справляясь… ни с чем не справляясь.

На диван почти рухнул, а не сел. Пальцы сильнее сжали мои ягодицы, просаживая меня глубже на нем, давая почувствовать отчетливую, выраженную эрекцию. Теснее обняла его плечи, прижимаясь грудью к груди, начисто дурея от краткого прикуса моей нижней губы и теряясь от ощущения когда тебя хотят так выражено, а ты от этого хочешь еще сильнее. Отстранилась, опираясь ладонями о его широко разведенные колени. Двинулась по его паху плавно и с нажимом, не отпуская взглядом переливы наслаждения и терпкого мужского возбуждения в глазах.

Чуть подался вперед, скользя ладонями от ягодиц вверх, поддевая пальцами края свободного топа, ныряя под него, и легкая дрожь от таких прикосновений закоротила мои мышцы удовольствием, когда он провел пальцами от середины живота вверх, по часто вздымающимся ребрам, до груди, отгибая чашечки лифа и сжал грудь жестко, одновременно кончиками больших пальцев поверхностно и мягко по особо чувствительной зоне и при этом снова касаясь поцелуями шеи.

Мурашки.

Его вкус, вкус его поцелуев и ощущение прикосновений, его аромат и отчетливое желание, все это сплетением в кровь, и разум был обесточен и забыт, когда он сбрасывал меня с себя на диван, одновременно придерживая под спину, помогая полуулечься, оперевшись лопатками о высокий подлокотник. Завел мою ногу себе за торс и вновь губами к губам, одной рукой стискивая щиколотку согнутой в колене ноги за его бедром, а пальцами второй ладони почти болезненный хват волос у корней.

Первое его движение почти рывком, вжимаясь эрекцией к моему низу живота и от этого, породившего едва ли не электрический разряд пронесшийся по телу, снова стон в его полуулыбающиеся губы.

Он пальцами по пуговице и молнии моих джинс. Стащил ткань с ног резко, отшвырнул куда-то в сторону. Вновь навис, целовал, вжался, одурманил. Ладонями по его плечам, затянутыми в мягкий креп черного тонкого джемпера, сейчас так ненужного и раздражающего.

Отстранился лишь на миг, чтобы подцепить ткань джемпера сзади, у ворота. Одним движением снял его через голову и швырнул куда-то в сторону моих джинс. Я снова пальцами по его горячей коже, обнимая за плечи, касаясь поцелуем губ, выгибаясь под ним, теснее сжав внутренней стороной бедер его торс. Он отодвинулся, ведя языком по моим раскрывшимся губам. Склонился, целуя шею и спускаясь ниже. Слегка прикусил ключицу и спустился еще ниже. Отогнув край лифа, обжег дыханием грудь прежде чем коснуться губами, зубами и языком. Но крушение мира произошло не от этого, а от пальцев его руки с нажимом идущей от груди, чуть ногтями по животу, до границы белья. Огладил пальцем кожу поверх ткани, вновь прильнув губами к губам и снова пожрало то ощущение, что вспыхнуло тогда, в его автомобиле, а потом расцвело и поглотило в коридоре, когда он чисто на интуиции, будучи не совсем уверенным, сделал ставку и обездвижил меня, чтобы несколько секунд спустя утянуть меня за собой в исходящую жаром бездну. Чтобы вбить в мою память свой дурман ирландского виски, горечь кофейных зерен и отзвук никотина на своих губах. Оттеснить печатью собственности и, отстранившись, взглядом пообещать рай и ад в коктейле. Который, наконец, происходил сейчас. В одуряющем, нарастающим и истребляющим все живое чувстве, когда он скользнул пальцами за границу белья и с несильным нажимом провел по чувствительной точке. Одним этим действием заставив сбито выдохнуть его имя в его же улыбающиеся губы, раскрываясь полностью под ним, вцепиться в его плечи и сбиться в поцелуе на его шее, чувствуя, как пальцами идет ниже… Коснулся, но не входил. Отстранился корпусом, одновременно целуя глубже и извлекая из заднего кармана черных джинс серебристый квадрат фольги.

— А ты, я смотрю, подготовился, — усмехнувшись, хрипло заключила я, подаваясь вперед, намереваясь прикусить его кадык.

— Странно, что для тебя это неожиданность, — фыркнул, склоняя голову и ловя мои губы своими, чтобы через мгновение в них прошептать сумасводящее, — я же сказал, через три дня… — немного отодвинулся, чтобы снять свою одежду, играючи отстраняясь, когда пыталась сорвать его поцелуй. Но сорвала-таки. Под поволоку в его глазах, когда, перехватив его пальцы, сама раскатала латекс по стволу.

Сжала основание, целуя его глубже, впиваясь свободной рукой в его затылок и массируя его. Ощущая, как вдавливает собой в сидение и подлокотник, как последняя ткань с моего тела прочь, и горячая кожа касается исходящей жаром кожи. Бедрами сжимала его бедра, вздрогнув, когда прислонился к низу живота и, оттянув мою голову за волосы, снова приник губами к шее.

Хоть бы рассосалась, — пронеслось в мыслях, когда почувствовала как слегка надавливает, выпивая стон немеющего удовольствия, тяжелой пульсацией оседающей внизу живота. Поцелуй глубже и одновременно с этим продолжал неторопливо вжиматься, разжигая еще сильнее.

Но нет, не рассосалась. Преграда была и когда он на нее натолкнулся…

Сжалась и зажмурила глаза от чувства дискомфорта, а Костя резко замер. Секунда, выдохнула сквозь стиснутые зубы и посмотрела на него. Едва не хихикнула нервозно, благо донельзя изумленный Анохин, взявший упор рукой в подлокотник над моим плечом, воспринял это за истерику.

Его зрачки расширились, челюсть твердо сжалась. Огонь неверия и почти шока в золотистых крапинках глаз. Приоткрыл пересохшие губы и в светло-карих глазах тысячи вариантов того, что сейчас сказать. От просьбы прощения до гневной отповеди, что не предупредила. Сжалась сильнее, чувствуя, как под таким взглядом быстро спадает запредельное возбуждение. Он на секунду прикрыл глаза дрогнувшими ресницами и кистью свободной руки мне под подбородок, приподнимая мое лицо и, глядя в глаза, негромко, просительно и очень осторожно произнес совершенно иное. То, от чего у меня действительно едва не случилась истерика, ибо просьба в двух буквах:

— Да?

Отвернула голову, истерично хихикнула и… всхлипнула от того, как засвербела совесть. Кивнула.

Отстранился, одновременно снимая руку с подлокотника, чтобы взять за подбородок и повернуть мою ненормальную голову к себе и прильнуть поцелуем. Первым поцелуем. Не теми кусающими, провоцирующими и проверяющими, а мягким, извиняющимся прикосновением.

Завел мои руки себе за шею. Обняла. Вцепилась. Вжалась.

Он пальцами неторопливо от моих лопаток по слабо подрагивающему телу до поясницы, медленно расходясь по ней в стороны, очерчивая подушечками пальцев линии по бедрам. Целовал глубже, но мягче, ловя дрожь, выпивая ее отражение стоном сорвавшееся с губ, когда вновь коснулся чувствительной точки, одновременно слегка качнув вперед бедрами.

Из низа живота тягучее удовольствие и требование, чтобы сейчас и немедленно. Требование усиливалось с возрастающим ритмом его пальцев, с тем, как второй рукой сжимал волосы, снова отводя мою голову так, чтобы мог коснуться губами шеи.

Дыхание сбивалось, как и сердце. Меня вело по ним, все нарастающим ритм пальцами, уводя свои бедра, когда инстиктивно, не выдерживая все увеличивающегося пожара внутри, попыталась двинуться навстречу ему. В ответ на это почти сразу чуть болезненное сжатие моих волос у корней, поцелуй глубже и грубее и еще большее нарастание ритма пальцами. Приближая, выталкивая к тому, где накроет, ибо уже сейчас коротит. Тело, нутро и сознание…

Пара секунд, его имя в его губы глухим вскриком, сжатие мышц не выдерживающих разноса порожденного его пальцами, он снова целует, одновременно рывком подаваясь бедрами вперед и разрывая преграду. Тут же замер, теснее прижал к себе. Словно бы чувствуя мой дискомфорт, пусть почти забитый оргазмом. Не двигался вообще, прикасаясь губами к виску зажмурившейся меня и ожидания, когда расслабятся мышцы, когда схлынет сумасбродство спирали боли и удовольствия, скрутившей мои ощущения, мешающей сообразить. И мешающей ему точно определить, почему именно я все еще сжимаю его бедра и плечи. Поцелуй в висок, мягче обнял и попробовал двинуться. От тупого ноющего чувства внизу живота чуть оборвалось дыхание, но удержала руки так же, как и обнимала до этого — не крепче, не мягче. Даже подавила порыв сжать ногами его бедра, чтобы остановить. Но он и без того снова замер.

Вуаль с разума спала до того предела, когда все можно направить сначала в категорию терпимого, а потом вывести и в рамки удовольствия. Потому, повернула голову и мягко прикоснулась губами к его шее, одновременно расслабляя ноги. Но ничего не произошло, он так же не двинулся. Немного приподнялся, тоже повернул голову и долго целовал, прежде чем… отстраниться. Совсем.

— Кость… — позвала еще сбито из-за только восстанавливающегося дыхания.

Золотистые искры в глазах, полусклон головы, рассеянная улыбка на губах и ответ неозвучен, но так понятен — он не готов продолжать, осознав, для чего мне нужна была эта пауза после моего задержанного выдоха, когда он только двинулся. Он не готов продолжать, когда больно и терпеть это не надо. Ему этого не нужно. Он к такому не готов так же, как и я к продолжению, если совсем уж честно. А ему необходимо именно честно. Это в мягком поцелуе моего плеча, прежде чем отстраниться совсем и, на краткий миг прикрыв светло-карие глаза, посмотреть на меня, сводящую ноги и мысленно проклинающую себя за дебильную идею гименопластики, чтобы воплотить тайную мечту так и не состоявшегося мужа. Реально дебильную идею.

Десять-четырнадцать дней эффекта, после рассасывается. В исключительных случаях может сохраняться до месяца, зависит от особенностей организма. Стоит ли говорить, что мой организм тот самый исключительный, потому что он сейчас подложил мне нехилых таких размеров свинью. Я уже заебалась, но да, трунь. Муд по жизни нахер.