Лимова

Глава 13

Время было первый час ночи, когда распределение последующих действий подошло к концу. Первыми, кто должен начать прямо сейчас подготовительный этап были кронпринцы и Зеля. Дениса Костя отправил с ними. Почти все вышли из квартиры на провод/перекур и осталась лишь я и Таша с Ли.

Вернее, Ли была в туалете уже минут десять и я подумала, что Ташка отправилась вместе с Зелей, с которым и прибыла. Но…

Зевнув, поднялась со стула и направилась в туалет сквозь темный длинный коридор. Невольно остановилась так и не дойдя пары метров до немного приоткрытой двери в туалет. Из небольшого проема падал приглушенный свет и доносились негромкие голоса.

— …ной все в порядке. — Эхо раздражения в переливчатом голосе Ли и шум воды в раковине прекратился. — Хватит как с больной обращаться, уже бесите оба.

— Ли, — строго начала Таня. — Тебя вырвало, это ненормально. Я уже написал Алексею Петровичу, он примет. Поехали. Лучше перестраховаться.

Первая мысль после непроизвольного анализа подслушанного диалога вызвала легкий ступор. Я, очумело глядя на дверь, застыла.

— Только Киру не говори, что вырвало, — после недлительной паузы произнесла Лиза. — Он и так на любой мой чих реагирует как шальной. Вот как ты прямо. — Слабая ирония в сочетании с усталостью и осуждением, тут же сменившиеся просительными нотами, — просто скажу, что устала, типа сегодня подъем был с раннего утра и весь день сплошные движения, и ты меня отвезешь домой. Хорошо?

Снова пауза, на этот раз затягивается. И вроде надо бы тактично развернуться и удалиться, но я никак не могла уверовать.

— Таш? — в пониженном едва не до шепота голосе действительно сквозила отчетливая усталость, как яркий показатель, что спора она не вынесет и просто перейдет в глухую оборону.

Я, тряхнув головой, неслышно отдалилась от двери и вернулась в кухню. Они пришли примерно через минуту, сели на те же места, где были. Вернее, села Ли, потянувшаяся к бутылке минералки. Таша, стиснув пальцами спинку ее стула, стояла позади нее и что-то быстро печатала свободной рукой в телефоне. Отправив дольку яблока в рот, я скользнула быстрым оценивающим взглядом по слегка бледной Лизе. Свободный топ, не застегнутый блейзер. Видимо, уже есть то, что привлечет внимание при более облегающей одежде, а внимания, очевидно, они не хотят. Мы знакомы приблизительно четыре месяца и я ни разу не видела, чтобы она пила алкоголь. Бухала я со всеми, но Ли не пила. Месяц назад у Зели был день рождения и платье Ли было достаточно приталенное, но живота еще не было видно… получается, четвертый-пятый месяц примерно.

Я отвела взгляд в тихо бормочущую плазму на стене, подавляя невеселую усмешку и вспоминая тот вечер, еще в своем городе, когда доводила Аркашу, а потом стала нечаянным свидетелем беседы Ли и Таши. Снова. Но тогда впервые. Более-менее понятно, о чем шла речь. И почему тогда, в банке, Таша на вопрос Кости уверена ли она, что хочет перейти к Тиме, резко ответила утвердительно. Костя тоже не знает… С его гиперзаботой он бы давно Ли снял с работы… И, в принципе, ясно, почему не знает — Ли, как батраку-первому-секретарю, однажды впавшему в откровенное отчаяние когда Костя дал ей неделю выходных; хватает и своих двух пароноиков, обращающихся с ней как с хрустальной, и загон этих параноиков, сильная и независимая Лиза пополнять не хочет, явно полагая, что нельзя дискриминировать работяг, даже если они беременные. ПП, значит, и Аркашино «езжайте к Ли»… Таша с ними уже не живет, ибо Ли, трескающая пирожок, открывая дверь, не ожидала ее домой…

Подавила невеселую усмешку все так же с наигранным интересом глядя в плазму, когда вернулись мужики.

То, что Таша ответила утвердительно на просьбу Ли в туалете я поняла, когда она подошла к Киру и немного придержала его за предплечье в коридоре, пока разувшиеся остальные направлялись в кухню. Костя садился рядом, подавляя зевок. Я, повернувшись к нему, якобы, чтобы просто поцеловать в висок его, придвинувшего мой стул ближе к себе и потянувшись за виски, смотрела, как Кир кинул краткий беспокойный взгляд в проем, когда Таша что-то сказала ему на ухо. Он неслышно ей ответил и, после долгого взгляда ей глаза в глаза, протянул Тане иммобилайзер, одновременно кому-то набирая по телефону.

Вернулся через пару минут, когда за столом была уже почти непринужденная атмосфера. Сел рядом с Ли полубоком, ногой притянув ее стул к себе и положив руку на спинку ее стула. Она, бросив на него недовольный взгляд, закатила глаза и потянувшись к его уху что-то сказала. Кир протяжно вздохнул и твердо сжал челюсть, на мгновение прикрыв глаза и кивнув.

Таша и Ли удалились минут через пятнадцать, когда Кир, посмотрев на свой телефон с пришедшим сообщением, снова кивнул. Видимо, вызвал сопровождение.

И через несколько минут начался обратный отсчет. Всего. И всех.

Юра, сидя на подоконнике, только прикурил, только начал приоткрывать раму, когда только разлили алкоголь по бокалам и только отзвучала чья-то шутка, как прозвучал взрыв.

Когда впервые слышишь взрыв автомобиля это немного не похоже на то что показывают в фильмах. Первая ассоциация — кто-то под окнами запустил мощный салют от грохота которого низко загудели стекла в окнах, отозвались визгом сигнализации машин. Это первая ассоциация.

А вторая…

Грохот уходит за грудину, заставляет оборваться сердца в замерших телах. Старый, держащий ручку рамы, смотрел на улицу по которой машины прибывали и сворачивали во двор дома, в котором мы сейчас были. И логично, что со двора выезжали на эту же улицу. На которую он смотрел, когда на его лице сквозь тонер стекла легли отблески пламени, он смотрел и выронил сигарету на пол. Я сдавленно, задушено выдохнула, ощущая, как стопорятся и вязнут мысли, как их окутывает холодный вспарывающий кошмар, скользнувший внутрь после вибрации стекол. Кошмар, перерождающийся в ужас при виде на лице Старого отблесков пламени. Юра, словно бы в замедленной съемке, переводил взгляд от того что он видел за стеклом на мертвенно-бледного Кира, пристально глядящего на него.

Грохот одновременно падающих стульев скрадывался бешеным грохотом сердца в ушах. Кажется, Костя что-то рявкнул мне, отшвыривая в коридор, когда одновременно с Киром проносился через порог квартиры. Я не расслышала.

В суженных венах вместо крови страх, когда через порог, когда по темным лестничным пролетам вниз, когда сквозь ночь и свист ледяного ветра в ушах стремительно на немеющих ногах за тремя фигурами впереди, сквозь арку дома, чтобы увидеть кошмар на дороге в паре десятков метров от заезда в арку.

Черный смолистый дым, путающийся в сожжённой кроне раскидистого дерева возле тротуара. У обугленного ствола остовы автомобиля, теряющего свои очертания в языках пламени. Развороченные автомобили, развернутые от силы взрыва, рядом с разорванной на две части машиной и воздух вокруг этих частей, разделенных меньше метра расстояния друг от друга, рябит от огненных шаров, мешающих разглядеть самое страшное…

Кир застыл резко. Остановился и одеревенел недалеко от ада. За ним, в шаге расстояния, так же застыл Костя. Скрежет осколков под ногами Старого, прижимающего к уху телефон и направляющегося к внедорожнику с разнесенными стеклами, развернутому посреди дороги. Из машины сопровождения выходили двое окровавленных мужчин. Один упал на четвереньки рядом с автомобилем, второй оперся руками о ближайшую машину, беспрестанно тряся головой.

А я смотрела на пламя. Два черных силуэта на фоне этого пламени. Ноги подкосились, колени в асфальт. Теплый. Теплый асфальт промозглой осенью. Кислота в венах, разъедающая любые мысли, любую попытку понять, оставляющая после себя только запах гари, запутавшийся в обонянии, непереносимый ужас в разуме и чувство разогретого асфальта под содранной кожей колен. Перед глазами трещины дорожного полотна. Они ловят блики пламени в котором сгорели люди, а по лицу хлыстами ветер. Разогретыми хлыстами. С вонью гари. Тошнотворное тепло в осенней промозглой ночи и все внутренности стягиваются в ком, во рту возник кислый привкус и меня вывернуло. Ладони рефлекторно упором в асфальт. Теплый. От этого новый болезненный спазм, разрывающий все внутри и мысли тоже.

Поняла, что не могу поднять голову. Стою на четвереньках, глядя в асфальт, слезы срываются с лица и руки дрожат потому что снова скручивает, а уже нечем. Рывок за плечо и меня в себя вжал Юра. Вжал мою голову в свое плечо с силой, сжал в руках, потому что я не выдерживала, потому что било такой дрожью от понимания, что там, за спиной, разорванная машина. Разорванные люди. В вони горячего металла.

Что-то произошло, сознание я не теряла точно, я четко помню как стояла вжимаясь в Юру, я помню этот запах и грохот сердца в ушах, помню скрип своих зубов и какие-то разрозненные слова выдавливаемые сквозь дрожащие зубы и губы, когда внутри кроме ужаса ничего не было, я помню это. Но я не помню, как длительно это было. Потому что когда он мягко отстранил меня от себя, вокруг были люди. Десятки. Незнакомые. Кто-то с телефонами и все смотрели на то, что было за моей спиной.

Я, вдохнув и выдохнув, удержав руки Старого, оглянулась, снова чувствуя как теряю контроль, потому что они так же стояли, но теперь к ним шел Зеля в сопровождении своих людей. Смертельно бледный Зеля, только отводящий взгляд от почти сожранных пламенем очертаний автомобиля. Его остатков. Зеля протянул руку ко все так же стоящему Киру. Коснулся его. Кир повернул голову в профиль и словно бы не узнал Зелю. Костя шагнул к брату. Тоже коснулся. Еще более неосознанный взгляд на него. Какой-то диалог, он отсюда не был слышен и Кир, моргнув, заторможено кивнул. Пошел прочь.

Зеля смотрел на Костю. Через мгновение рванувшего к Киру, нетвердо ступая вроде направляющегося к внедорожнику, неведомо когда очутившемуся рядом со мной и Юрой, но резко поменявшему траекторию движения к ближайшему к Зелимхану кавказцу, чтобы за секунду вывернуть ему руку и из-за его пояса вынуть пистолет.

Юра сжал меня в руках, падая со мной на колени, с силой пригиная мою голову к асфальту, но я смотрела. Я видела, как Костя настигает его, уже снявшего оружие с предохранителя и прижавшего дуло к своему виску.

Собственный скулеж не донесся до сознания, когда смотрела как Костя врезался в него едва не сбивая с ног, стиснул его предплечье и взяв упор спиной на его грудь, рывком отстранил почти выстреливший пистолет от головы брата. Перехватив обеими руками его кисть увел пистолет вверх. Оружие, спускающее обойму в ночное небо.

Звуки выстрелов долбили по ушам, оттискиваясь печатями, которые останутся в сознании мертвыми сбоями в сердце. Два… Четыре… Шесть выстрелов. Перед глазами был человек, жаждущий своей смерти, и человек, стиснувший челюсть и с отблесками пламени на мертвенно-бледной коже лица, желающий отодвинуть физическую смерть того, кто умер ментально.

Костя вырвал оружие из пальцев Кира. Вырвал резко, с силой. Так, что тот не удержался на ногах. И, падая на колени на разогретый асфальт, глядя на догорающий автомобиль, Кирилл закричал.

Страшный крик, когда рвется душа. Когда я услышала этот срывающийся вопль, я поняла, что ничего страшнее в жизни не слышала. Вопль не до разрыва человеческих связок, он даже не особо громкий.

Он страшный именно срывами.

Прерывистостью.

Это неописуемо, это непередаваемо страшно, когда человек кричит и резко замолкает от того, что уже не может выносить.

Снова пытается закричать и еще больший удар боли, ломающий остовы, порождающий снова молчание, вновь страшнейший срывающийся крик, снова тишина, когда настигает последний удар осознанной боли и он просто непереносим и человек ломается. Беззвучно. Абсолютно беззвучно, но от этого запредельно страшно. Он сгорбливается и падает из колен на четвереньки, задыхаясь от ужаса и адской боли, плачет так страшно, без слез, когда ногти скребут разогретый асфальт, а он смотрит, не может отвести взгляда, умирает и не может не смотреть…

Страшно, когда погибает мужчина, когда задыхаясь, скребет нагретый асфальт ногтями так, что пальцы кровоточат, пока он, сгорбившись, ссутулившись, в срыве дыхания смотрит на горящий, покореженный металл. На то, где должен был гореть и он, но не случилось и не дали.

Кир вздрогнул всем телом и вскинул голову. Сделав судорожный глоток воздуха, оторвал предплечье от асфальта, скрюченными пальцами вцепляясь в руку брата.

Встал тяжело очень, с трудом перевел взгляд на Костю, и… улыбнулся ему.

В глазах провал в ад, в голоса преисподняя, когда вцепившись судорожными пальцами в предплечье Кости, рывком дернул его к себе и улыбнулся шире, склоняя голову и прозвучал шелест полной моральной гибели в смеющихся интонациях:

— Лиза была беременна, Кость. — Я, заскулив, смотрела, как деревенеет Костя глядя в его глаза, полные ревущего болью хаоса. — Поэтому я просил Таню перевести. Она хотела, — срыв голоса в надрывный сухой смех, полуприкус губы и уничтожающее, — чтобы ребенок рос в нормальной семье, — протяжные интонации, улыбка становится сардонической, — чтобы в нас не тыкали пальцем, чтобы не ломалась психика ребенка от тычков нормальных людей. — Губы снова скривились и цунами боли в широкой улыбке. — Нормально, да? — Отшвырнул руку Кости и низким утробным рычанием, с ненавистью глядя в глаза брата, — что, блядь, есть ваше ебанное нормально?! А, Кость? Как жить тем, кто под вас не вписывается?.. Надо жить по вашим правилам и похуй, что это ежесекундно больно, блядь?! Хочешь нормального отношения — живи как все, так, да? Ты знаешь, что такое боль, Кость? Когда не вписываешься, ведь так не принято же, поэтому причиняй боль себе и тому, кого ты любишь, убивай этим нахуй, ведь по другому жить нельзя… — улыбнулся страшно и сорвано. — Ведь нельзя так любить. Загнобят за такое. Не тебя, так того, кого ты любишь… — Тихо рассмеялся, отступая, когда Костя сделал шаг к нему, качающему головой, с безумием во взгляде на горящую машину, — я потерял все… я… всё, брат…я так не смогу, прости… я не смогу их хоронить… — и непередаваемый ужас в срывающемся голосе, в расширенных глазах, во взгляде на машину, — а мне и нечего хоронить…

Когда к нему так же снова шагнул Костя, Кир отстранился резко, снова отрицательно качая головой и глядя на машину. Его пошатнуло, повело, лицо искривилось, губы прокусаны до крови, струящейся по подбородку, он почти упал, но Костя шагнул решительнее и стиснул его в руках. Прижал его к себе, вздрагивающего, пока Костя, закрыв глаза, поднимал голову, прислонясь щекой к виску Кира, размыкал бледные губы, чтобы что-то сказать.

— Аркаш, — сорванный голос Юры, поднимающего мелко дрожащую меня на ноги, вернее, пытающегося это сделать и я запоздало заметила кронпринцев в нескольких метрах застывших от догорающего автомобиля. Саня стиснул рот рукой, отворачиваясь, упираясь ладонью в крышу ближайшего седана, а Аркаша, с трудом дыша, неверными ногами сделал шаг назад, вжимаясь спиной в тот же автомобиль о который опирался его брат с той же целью — не утратить равновесия.

Аркаша только с трудом начал отводить взгляд на позвавшего его Юру, когда произошло страшное. Заставившее его сползти спиной по арке на асфальт, а Саню, только оглянувшегося назад, кратко, хрипло, гортанно рассмеяться, и выставив локти на крышу седана, стиснуть голову сведенными судорогой пальцами, уже едва сохраняя равновесие и обезумившим взглядом упереться в Костю и Кира.

На окровавленные пальцы Кости на затылке Кира. Обмякшего в его руках.

Я смотрела на широко расставленные указательный и средний палец Кости на затылке Кира. Смотрела на пулевое отверстие между ними. На кровь, струящуюся по светлым волосам. Смотрела на улыбку не открывающего глаз Кости, оседающего на колени с мертвым тела брата в руках. Смотрела на Костю, переставляющего эти руки так, чтобы обнять его, придвинуть к себе, сжать тесно, не открывая глаз, прикасаясь белыми губами к его виску. Не дыша. Слегка покачиваясь, обнимая плотнее, стискивая ладонь на пулевом отверстии, а между его пальцев обильно струилась кровь, когда он, сидя на асфальте, обнимал Кирилла, покачиваясь чуть вперед и назад, прижимаясь губами к виску плотнее и что-то шептал, вжимая его в себя.

Мир покачнулся, сузился, в нем исчезли звуки, запахи, исчезло все. Кроме моего хриплого, сдавленного смеха, когда внутри рушилось абсолютно все, когда я в испуге вжималась в Юру, скулила, глядя на Костю, открывшего глаза, сорвано выдохнувшего, глядя в асфальт, убаюкивающего на руках мертвого брата. Поднял взгляд на меня. Мертвый взгляд.

— Уве… зи… ее… — чисто по губам, едва шевелящимся и он посмотрел на Юру, выдохнувшего мне в затылок. А Костя, прижимая к себе Кира плотнее, перевел взгляд на кронпринцев. — Уез… уезжайт… те… сейчас… же… Зеля!

Приказ, ударивший по Зелимхану, вцепившегося в локоть бледного мужчины, одеревенело стоящего невдалеке от Кости и Кира.

Юра потянул назад меня, не в силах оторвать взгляд от Кости, снова закрывшего глаза и прижимающегося губами к виску Кира. Переставляла ноги не понимая почему столько людей вокруг. Сирены, крики, свет проблесковых маячков, сигналы пожарных, ругательства полицейских, разгоняющих толпу. Юра кратко переговорил с каким-то худощавым мужиком, возникшим рядом с ним, и подтолкнул меня к нему, одновременно приказывая тому отвезти меня на конспиративную квартиру. Несколько шагов до тонированного внедорожника чуть поодаль и мои ледяные пальцы потянули хром ручки задней двери. В салон не села, скорее упала, едва успев убрать ногу, когда за мной захлопывали дверь, чтобы через пару секунд сесть за руль.

Я не сразу поняла, что в машине не только я и водитель, что со мной рядом… то, что и человеком назвать сложно. Рванула к двери, но тихий голос Яна, выкладывающего пистолет себе на бедро, сжимая рукоять, ровно оповестил:

— Не нужно. Ты же не хочешь сейчас добить Костю своей смертью?

Смотрела в ровный, четкий в полумраке профиль Яна, глядящего в тонированное лобовое, пока автомобиль без особых церемоний разворачивался на дороге. Он улыбнулся уголком губ и посмотрел мне в глаза. Несколько мгновений молчал, потом произнес:

— Хитрый маленький Дениска. Он хотел как лучше, а получилось… Неплохой парень, умный даже. — Вздохнул, приоткрывая окно и вынимая сигареты из переднего кармана джинс, одновременно перекидывая на переднее пассажирское рацию, которую я не заметила в его свободной от оружия руке. — Вот даже если бы его жена не была беременна, убивать все равно жалко было бы. А так бог с ним, пусть Костя заберет в качестве утешительного приза, все-таки трагедия у человека и крестная семья поредела. — В ровном голосе ни иронии, ни сарказма, ничего. Спокойный выдох дыма в приоткрытое окно и задумчивый взгляд на пролетающую за окном улицу.

— Что ты такое… — сквозь зубы сипло выдавила я. Только повела плечом к его бедру, не отпуская взглядом оружие, но остановилась когда Ян, не глядя на меня, снял пистолет с предохранителя и тверже сжал рукоять.

— Ничто. — Выдохнул в дым, поворачивая лицо ко мне и невесело усмехнувшись. — Мразь, с ампутированной душой, Женя. Не встречала еще таких? А нас много.

Отвела взгляд себе в разбитые колени, сцепляя на нах дрожащие руки и с силой сжимая челюсть. Сердце билось не ускоренно, но тяжело, а в голове так не вовремя полная пустота и вязкость. Ехали долго по ночным почти пустым улицы. На очередном светофоре, даже не надеясь, дернула ручку двери. Заблокирована. Фырканье Яна и мой почти подавленный мрачный смешок одновременно.

Заехали в какой-то безликий двор, остановились рядом с немолодым тонированным Опелем. Сначала вышел Ян, только потом меня вытащили из машины. Лысый. Старый знакомый с непроницаемым лицом зашвырнул меня на заднее сидение седана, заставив налететь на уже сидящего в салоне Яна, от которого я отдернулась, как ошпаренная. Да не как. Кожу плеча и руки, уперешейся в его бок, когда меня закинули в машину, действительно жгло. Втиснулась в дверь, коснулась ручки, но Ян рывком за шею вжал меня в свои колени, заставив зациклиться не на боли от такой его хватки, а на том, что здесь двери не блокируются.

— Женя, я тебя пристрелю, если ты не угомонишься, — предупредил он, сильнее втискивая в колени дернувшуюся от омерзения меня, только собирающуюся вцепиться ногтями в его кисть, но подавившую себя, ощутив дуло у виска. — Себя не жалко, так ты про Костю подумай. Ему нужно дать паузу, хотя бы не большую.

— То есть мне все равно не жить, — странное удовлетворение в тихом злом смехе, когда дернулась к нему, но Ян сжал шею до хруста, и неожиданно, но боль почти подавила попытку сопротивления и атаки. Но только почти.

Грянул выстрел. Над головой, в окно. Оглушающий едва не до разрыва перепонок. Машина вильнула и лысый оглянулся на Яна, порицательно постучавшего рукоятью по затылку рефлекторно сжавшейся и не дышащей мне, с диким гулом в ушах и противным запахом в обонянии.

— Дениска поумнее, — Ян переставил руки, придвинув дрожащую меня к себе, приобнимая и прижимая горячее дуло к виску мне, не замечающей ни своих слез, ни своей дрожи. — Неудивительно, что у вас не срослось.

Спину ломило уже от такого положения, дышать было трудно. От близости его тела снова начало подташнивать, когда произошел заезд в очередной двор, где случилась очередная смена машин. На этот раз внедорожник, в котором блокировались заднее двери и необходимости держать меня у Яна не было.

Обняв себя руками, твердо сжав дрожащие губы, смотрела в окно на широкую, почти пустую трассу, освещенную фонарями. За рулем снова был лысый, Ян курил в окно. Оружие так же в его руке и меня так же долбило изнутри.

Съезд с шоссе и недолгая дорога до въезда в яхт-клуб. Никакой заминки на КПП, шлагбаум подняли заблаговременно до того, как внедорожник приблизился к территории.

— Что будет дальше? — безэмоционально спросила, глядя на проплывающие мимо подсвеченные в ночи здания в окружении деревьев и клумб.

На ответ и не надеялась, но Гнездилов все же отозвался:

— Как только мои люди уедут из страны, мы пригласим Костю. — Выкинул сигарету и зевнул, откинув голову на подголовник и поворачивая лицо ко мне, прикрывшую глаза, снова сжимая челюсть. — Затем ты умрешь. — Не знаю, почему рассмеялась. Его голос был абсолютно ровен и спокоен, он просто констатировал факты. — Следом умру я. Грустно, но необходимо. — Прицокнул языком, когда лысый тормозил у большой не то усадьбы, не то пафосного дома, сделанного под усадьбу. — Снайпер был для Старцева. Когда я запускал к вам Дениску, предположив, как именно он все повернет, думая, что он один такой умный, а я очень наивный; в автомобиле Мазура уже стояло подрывное устройство с дистанционным управлением. Найти конспиративную квартиру, где было ваше партсобрание с вызванным моим начальником, разумеется, не проблема. Проблема была в скорости доставки стрелка, но и с этим успели. Я не рассчитывал, что после окончания обсуждений в машине Мазура поедет не он. — Ян вышел из машины вслед за лысым, остановившимся у моей двери, когда я, прикрыв и стиснув на мгновение ладонью глаза, уговаривая себя не впадать в истерику. Вышла из салона на неверных ногах.

— Твой снайпер для Старцева… — произнесла я, поднимаясь по широким ступеням к дверям дома и с ненавистью глядя в спину идущего спереди Яна, роящегося в телефоне, постукивая пистолетом себе по бедру, — с одной пулей был, что ли?

Он не отвечал. Сунув мобильный в задний карман джинс, остановился у двери, коснулся ручки и повернув голову в профиль, бросил мне:

— Я не планировал убивать женщин Мазура. Я не знал, что Романова беременна. Кирилл не должен был это видеть. Я сожалею.

И снова никаких эмоций. Открыл дверь и шагнул в темный провал холла. Ноги отказывались идти, когда я стояла и смотрела в ему вслед, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. Лысый бесцеремонно пихнул сзади, вталкивая через порог. Без особых усилий справился со мной, утратившей контроль и разум, когда развернувшись, попыталась наброситься на него. Выкрутил руку, рывок, и без того разбитые колени врезались в паркет. Боль острая, прошивающая ненависть окутавшую разум. Нутро. Призывающая положенный сейчас страх.

Упор ладонью свободной руки в доски и протестующе попыталась приподняться, но он сильнее заломил руку. Заскулив пригнулась к полу от боли, парализовавшей теперь не только остаточные попытки сопротивления, но и мысль к нему. Удерживал в таком положении, пока дрожащая рука, держащая упор, не согнулась в локте и я не прижалась щекой к паркету, постыдно уступая боли и смаргивая злые слезы, когда она пошла на убыль. Лысый отпустил мою руку, чтобы мгновение спустя поднять на ноги за шкирку, как нашкодившего котенка. Толкнул в сторону широкого арочного проема справа и спереди, откуда лился свет и слышались приглушенные голоса.

Перехватив онемевшую руку за локоть, исподлобья глядя в проем, двинулась к нему. Ощущение, будто сквозь толщу воды, а не через полумрак. Как будто к дверям ада, хотя, казалось, я уже в нем.

Переступила порог. Внутри трапезной было тепло и пахло едой. Невдалеке от входа стоял широкий округлый деревянный стол, уставленный едой и выпивкой, заваленный пачками купюр, фишками для покера, картами…

Взгляд зацепил подтянутую мужскую фигуру поодаль. Брюнет лет тридцати, сваливающий в мусорное ведро с широкого блюда мясо. Он, рассмеявшись, оглянулся через плечо в сторону стеклянной стены с видом на террасу, двери на которую раздвигала высокая стройная шатенка, усмехнувшаяся ему. Первое смутное узнавание — я ее точно раньше видела. Пристальнее всмотрелась в ее строгий профиль и улыбка искривила мне губы. Сара. Сара, сидящая с нами на дне рождения Зели. Сидящая за офицерским столом…

Она оглянулась на вход, заметила меня и посмотрела на Яна, усаживающегося спиной ко мне за стол, напротив человека, которого я узнала без затраты времени на воспоминания. Ров.

Зиновьев извлек стопку бумаг из папки на краю стола и положил ее перед кивнувшим Яном, роящимся в телефоне. Привалилась плечом к стене, чувствуя свинец в ногах, но лысый снова толкнул вперед. Направил к свободному стулу в отдалении от Яна, постукивающего пальцем по рукояти отложенного на дерево столешницы пистолета и хмуро глядящего в экран телефона. Лысый почти силой усадил меня на стул и остался стоять рядом.

— Ров, пора. — Произнес Гнездилов, поднимая взгляд от телефона и как-то неопределенно посмотрев на того, что выкидывал мясо, — Эмиль, езжай с ним. Они очухались раньше.

— Я хотел заехать к Раулю, — низким голосом отозвался тот, немного нахмурившись глядя на Яна.

— Не сегодня, — отрицательно качнул головой Ян.

Эмиль отвел взгляд и, протяжно выдохнув, кивнул, вытирая руки полотенцем, чтобы потом направиться к столу и крепко пожать руку, вставшему со стула Яну. Недолгий немой диалог между ними и Гнездилов, усмехнувшись, отрицательно повел головой, а Эмиль, оглянувшись на Сару, все так же стоящую у выхода на террасу, улыбнулся ей в спокойном прощании, пока Ров торопливо собирал бумаги на столе, чтобы через секунду так же крепко пожать руку Гнездилову и они вдвоем покинули помещение.

Сара села недалеко от меня, через два стула. Подняла спокойный взгляд и обыденно так поинтересовалась не хочу ли я есть, придвигая ко мне чистую тарелку и поставив передо мной бокал. Усмехнувшись, я смотрела в тарелку, чувствуя, как снова подкатывает. Привстав на стуле, отодвинула подальше от себя тарелку с рыбой.

— Леш, езжай, — голос Яна, все так же глядящего в телефон. Лысый за моим стулом стоял не шевелясь и Ян посмотрел на него, вопросительно приподняв бровь.

— Я могу остаться. — Секунду спустя тихо произнес лысый.

Гнездилов долго смотрел на него, лицо непроницаемо, только глаза потемнели. Снова посмотрел в экран и твердо произнес:

— Нет, уезжай.

Лысый помедлил немного, но потом все же двинулся по направлению к выходу, подхватив с кухонного островка черную объемную сумку. Они не прощались и не смотрели друг на друга.

Сара почти не отводя взгляда рассматривала меня. Я, глядя в спину удаляющегося лысого, чувствовала ее взгляд. Сдерживала бабские речи и совершенно неуместный порыв устроить скандал. Крыша у меня серьезно пошатнулась, ибо мысли были абсолютно дебильные. Полная тишина, Сара все так же смотрела на меня, а я в профиль Яна, неотрывно глядящего в свой телефон.

— Сара. — Наконец произнес он.

А она вдруг направилась ко мне. Остановилась рядом очень. На меня дохнуло слабым отзвуком свежего парфюма и она, глядя в мое лицо, пока я титаническим усилием заставляла себя не шевелиться, ровно и отрешенно произнесла:

— Не держи зла. Мы все давно мертвы. — Сглотнула и склонилась ко мне, чувствующей как учащается дыхание и деревенеет тело от запаха ее парфюма, запутавшегося в обонянии и добавляющего красок картине горящей машины перед глазами и крови Кира на руках Кости. Вновь почувствовала, как стягиваются внутренности и начинает тошнить. От ее запаха. От нее. От них. И она, коснувшись ладонью моего живота, едва слышным шепотом проронила мне на ухо, — будет девочка. Будет, Женя. Сегодня ты не умрешь.

Отстранилась от скованной ужасом меня, убиваемой неверием и остекленело глядящей в стол, пока она направлялась к стулу Яна, все так же глядящего в телефон. Чтобы в следующий момент обнять его со спины. В этом не было ни намека на отношения, на подоплеку связи мужчины и женщины, нет. Я так же обнимала своего брата.

— Проводи меня, — попросила она и Ян вздохнул, на мгновение прикрывая глаза и затемняя экран.

Секунду спустя пристально посмотрев на меня, сошедшую с лица и безотчетно обнявшую себя руками, обозначил:

— В доме охрана, по периметру тоже. Сделаешь шаг за пределы этой комнаты — пристрелят.

В голове тысячи вариантов, тысячи способов сказать, сделать, но все они перебиваются одним — иллюзорном чувством тепла ладони Сары на животе и эхом ее слов, запутавших в мыслях. Запутавших мысли. В себя пришла не сразу, поняла, что уже не за плечи обхватываю, за живот. Вгляделась в темный провал, туда, в холл. Где была приоткрыта дверь, где стояли они. Где в неверном уличном освящении Сара, что-то неслышно прошептав на его ухо, привстала на цыпочки и прикоснулась губами лба Яна, приобнявшего ее за талию, опустив голову.

Ее едва слышные сквозь грохот сердца в ушах слова на нерусском языке, улыбка по очерченным губам, когда касалась ладонью его лица, чтобы приподнять и, глядя в его глаза едва различимо с такого расстояния произнести:

— Если твой бог не примет тебя, я попросила своего.

— Богов нет. — Хрипло рассмеялся Ян.

— Знаю. — Кивнула, убирая ладонь от его лица. — И все же, иншала, Ян.

Он улыбнулся, сглотнул и отвел взгляд, отстраняя от нее руку. Она отступила спиной назад, за порог. Долгий миг глаза в глаза и отвернулась, а он затворил за ней дверь. Секунда возле нее и направился назад, ко мне. Поставившей локти на столешницу, стиснув ладонями глаза до боли, но во внутренний хаос это успокоения не приносило.

Скрип стула, отодвигаемого напротив. Шелест его одежды, когда усаживался. Плеск алкоголя в стекло. Шумные глотки и стук бокала о столешницу. Щелчок зажигалки. С трудом сглотнув, отняла ладонь от глаз, чтобы мрачно усмехнуться, глядя на него, отложившего так и не подкуренную сигарету на край стола, рядом с пистолетом, на который он смотрел. Чуть погодя, почти до шепота пониженным голосом, произнес:

— Наш тайный орден начал формироваться задолго до Советов. Слабый такой, несмелый, свой дух романтизма находящий лишь в отдельных персонажах. Знаешь же, это сейчас расцветает эра интеллекта, а до того она узконаправленно и с трудом прорывалась сквозь дух коммунизма в этой капсистеме ленивых и безынициативных людей. Я думаю, что совок вообще был тупиковой ветвью человеческой эволюции. Вышли из него с техническими достижениями, по при этом задавленные проблемой иждивенчества из-за коллективных хозяйств, когда один пашет, а двое в стоге сена чешутся, но по итогу получают все одинаково. Вышли с огромной численностью, неумением пользоваться и регулировать системы рыночных отношений, занимающих приоритетное место в динамике жизни современного мира. Да и древнего. Любого. — Глоток виски, прицокнул языком и взглядом за мое плечо, в прохладу ночи, запускающей сквозняк по полу. — Система рынка такова, что заправляет ею не один человек. Это совокупность людей, это социум, это один большой и сложный механизм. Не все детали этого механизма умеют и, что самое печальное, хотят совершать действия для того чтобы происходило движение экономического колеса. Не нужно великих теорий и прочего, чтобы понять, что когда не функционирует какая-либо составляющая часть, механизм не может работать с коэффициентом абсолютной прибыли. А вообще все циклично в этом мире. До этой системы и вовсе рабское мышление, мол, есть бояре, есть крепостные, поколениями для боярина пшеницу выращивающие. И батя, и дед, и дед деда пшеницу выращивали. Для крепостного все вроде предопределено было. Просто и понятно — служить цели, держаться коллектива, в перерывах заботиться о своем закрытом мирке в эпоху великого пастернализма, когда решать ничего не надо, думать тоже. Внезапно происходит отмена крепостного права, никакого коллектива нет, цель придумай себе сам, а самое страшное — ты сам в ответе за свою жизнь и поступки. Только единицы, сообразительные и самостоятельные, понимали, что из рабства вышли и были рады приспосабливаться к новым условиям. Только таких мало. Всегда было мало и сейчас тоже. С древних времен и по сей день биомасса рада рабству. Потому наш маленький скромный орден не процветал до недавнего времени, когда люди с прогрессивным мышлением были возмущены навязыванию идеалов крупного капиталиста. Время всегда берет свое и технический прогресс тоже вещь неотвратимая, как бы от нее не открещивались. Можно, конечно и в бункере отсидеться, забавную немецкую песню слышал с таким текстом, мол, ура, мир наверху разбомбили, возрадуемся же. Таких тоже много, кстати. Кто ждет революции, находясь в бункерах под землей. Как крысы. Образно говоря, конечно. Про бункеры образно… — Фыркнул, склоняя голову, задумчиво глядя на мое лицо, отведшее взгляд, — я, как и ты, рад жить в эру интеллекта, пусть в диссонансе, когда один не понимает с какой стороны телефон держать, а другой за полтора часа может взломать Пентагон. Время взяло свое. Отсеяны от прогресса неспособные к нему и на передовой думающие и миллиарды из пустоты создающие. Как ни странно на странах третьего мира такой прогресс особенно заметен. В разнослойности. В стремлении к группированию по интересам. Так складываются системы. Ни одна структура не может существовать без свода правил и стратификации по привилегиям. Человек — существо чрезвычайно непостоянное, одних привилегированных считающее даром вселенной, а через пару мгновений поверившее в дьявола, ибо перед глазами явно посланники ада, которым только с утра молились, а через мгновение уже уверенные, что надо съебывать от них. Таких большинство, стада биомассы и не в них смысл. Смысл в тех, кто по натуре солдаты — самый ценный товар. Именно товар. Драгоценное пушечное мясо с шашками наголо против лазерного оружия, но с именем генерала на губах. Которые разрезает лазер. За таких верных идиотов генералы торгуются яростно. К таким солдатам относимся я, ты, Рика твой. Когда эти солдатики видят, как режут генерала, они сами готовы вскрыться. А худшее — когда семью. Вот тогда солдаты теряют разум. Рика говорил тебе, чего он боится?

— Лишиться разума. — Закрыла глаза ладонью, снова. И снова сдавливая, пытаясь подавить кадр перед глазами, когда он держал мертвого Кира. У человека эйдетическая память, он отшлифовал шрам, который был триггером, а вот это никогда не стереть…

— Верно. — Согласился Ян, спокойно встречая мой ненавидящий взгляд и повел подбородком в сторону бутылки минералки недалеко от меня. Взяла трясущимися пальцами. — Он знает на что он способен, знает, что от него многое зависит, поэтому он очень этого боится. — Гнездилов улыбнулся, — Рика. Приток Тисы. Очень грозный союз. Очень по человечески важный. Их боялись, а в этом зверинце это равно тому, что их уважали. Его названный отец — достойнейший мужик и человек. Позволивший родному сыночку убить себя, лишь бы он, этот сыночек, сильно тупой и сильно сдавший под наркотой, выжил в том замесе, куда по дурости и переоценив свои силы, сунулся. Тиса запретил своему названному сыну, которого он со дна тащил всеми правдами и неправдами, трогать своего родного сына. Недостойного. Омывающего его имя позором. Омывающего смрадом само понятие любви сына к отцу. Ты знаешь, Костя очень любил Тису, как сын отца. Как истинный сын своего истинного отца. Так же как Тиса любил его как родного и очень гордился им и его успехами, воспитывал его, объяснял… толк от этого был. А кровный сынок, чьи интересы на примитив заточены были, все серчал и тупел от этих интересов, и им так легко было манипулировать. Сынок Тисы совсем в маразм впал, когда я, даже не особо серьезно, просто в полушутку за бокалом виски у меня и тремя дорожками кокса у него, подкинул идею. А ему понравилось и даже зная, что на территории РФ наркомонополия, Виталя впустил китайцев с дешевым убивающим клиентуру товаром. Потеря клиентов равняется потери денег. Миллиардов. Сбой системы, непредвиденный сбой. В принципе, меня это устраивало и я даже продолжил думать в этом направлении, однако, Рика при помощи своей ватаги обрубил распространение в транзиты и Тиса начал активно чистить каналы, уже понимая, что Виталька в этом пиздеце ведущую роль сыграл, и папка начал заслоны ставить, чтобы Виталькино участие нигде не всплыло. Кто знает, может Тиса и сдюжил бы, да вот незадача — ближайший дружок Рики попал под замес и Косте срочно было надо его косяки на себя брать, чтобы парнишке голову с плеч не сняли. И Рика взял на себя его проебы. Тисa едва его не убил, ладно, вовремя понял, что названный сын не предатель, а просто идиот, который жопу отдаст, но не сдаст. Тиса начал отступные пути создавать уже для своего названного сына, а родной, тем временем, пользуясь суматохой и при моей тонкой наводке подцепил продажных шестерок из соседних отделов и распустил сетевыми осадками тонны китайской дури, медленно, но верно идущими в реализацию. И снова начались обвалы денег у кругов, красота же, ну. — Хмыкнул, пожав плечом, все так же глядя за меня. — Жалко, Виталик быстро допрыгался. Предупреждал его, что убивать отца это плохая мысль. Что Рика, разумеется, свято блюдет все его предписания, но здесь на Анохинское послушание его бате особо рассчитывать не стоит, Рика сто процентов вывернется и шею Виталику вывернет, даже при условии что на тот момент будет на слабейшей позиции. Не по Виталькиным зубам такие игроки, не дорос еще. Но Виталик не послушал, итог закономерен. Благо у меня всегда запасные варианты есть. У нас.

— Зачем тебе все это?.. — сглотнув, глядя в его глаза.

— У меня была жена. Красивая, как ты. Умная очень. Знаешь же… умных женщин любят умные мужчины, если они не слабые и не ищут самоутверждения, они падут перед такими женщинами. Вот и я пал, во всех смыслах. Единственное но — моя супруга, не успевшая стать мне официально супругой была против того, чем я занимался. — Усмехнулся, прикусив губу и поднял на меня отрешенный взгляд. — У меня был коллега, Кононов Дмитрий Иванович. Занимались приблизительно одним и тем же, оба на повышение стремились, из-за этого произошел конфликт. Конь конченная тварь, не гнушающаяся никакими способами ради достижения желаемого. Он меня предупредил, что либо я отказываюсь от претензий на повышение, либо у меня отпадет желание, потому что думать я стану об ином. Интересная такая формулировка. — Ян отпил виски, с легким прищуром глядя в стол. — Поэтому я собирался отослать жену из страны и повременить с узакониваем наших отношений, пока я не поднимусь выше и не сделаю так, чтобы Конь подавился своими угрозами. Буквально. Моя жена была беременна. Моему не рожденному сыну было четыре месяца и две недели. Она с охраной ехала в аэропорт, когда внезапно заклинило руль в машине и отказали тормоза. А в это время с обочины разворачивался нефтевоз. Я ползал по асфальту и плакал, собирая ошмётки тела жены и сына. Я вегетарианец потому что не переношу запах жаренного мяса, ассоциации с женой и сыном. У Леши тоже, он брат моей жены, раньше был майором в отделе К. Теперь мы с ним мрази и вегетарианцы. — Холодно рассмеялся и поднял взгляд на меня, опустившую голову, сжавшуюся на стуле. — Поэтому сегодня, глядя на Мазура… Я действительно сожалею. — Махом осушил бокал, и его голос зазвучал ровнее, когда я с трудом подавила приступ тошноты, — после убийства моей семьи, я обратился к своему начальству. Вересовскому Егору Захаровичу. Он наполнил мне о субординации, ведь пока я месяц не мог в себя прийти, Конь уже был повышен. Егор Захарович за неимением у меня доказательной базы, запретил мне убивать Коня и сказал, что если с ним что-то случится, он знает на кого он подумает, раз не гнушаюсь такими обвинениями чтобы убрать конкурента. Первым порывом было убить всех. Но это система. Сегодня ты выкосишь одного, так на его место придут еще трое таких же. Я начал работать лучше, чтобы через некоторое время, когда эти твари более-менее были стабильны, я попросил Державина переход к ним. Из-за наших терок с Конем, его явном удовольствием от моего деланного подчинения, он доводил меня довольно часто, зная, что Вересовский запретил мне его трогать, но тот тоже не дурак, он все видел и понимал, чем может кончится, а Конь ценный сотрудник. Поэтому переход одобрили. И пошел для всех обратный отчет. Для Коня у меня было уготовано очень интересное приключение, разработанное мной совместно со Рвом, которому он весьма подорвал авторитет и навсегда отрубил возможности выйти в управляющие, ибо госэлита не возьмет на поводок пса с таким бэкграундом. Жаль, что Ярый Коня грохнул. Мы со Рвом действительно слегка расстроились. У Эмиля был старший брат, Рауль. Сам по себе Рауль как человек был полным дерьмом, но игрок хороший. Только когда он проиграл и навлек беду еще и на свое начальство, Рауля похоронили, сказав его брату и отцу, что он сбежал, а когда отец выяснил, что Рауль мертв и это произошло, так сказать, без согласования с хозяевами, то у Эмиля не стало и отца. Внезапно инфаркт. Но это структура такая, ничего не поделаешь, у хозяев отношение ко всем нам однозначное, ибо сколько таких Коней, Рвов, Мстиславских, всех изначально считают товаром низшего сорта. Рабами. Между собой драться можно, их ничего не волнует, пока система работает… Вообще ничего. Сара гречанка, работала финансистом в одной корпорации на Кипре, там и познакомилась со своим будущим супругом, Гарой. Хороший человек, мусульманин, придерживался шариата насколько это возможно в этом аду. Он старался жить по человечески, это его и сгубило. Гару начали шантажировать благополучием беременной супруги, заставляли взять на себя чужие грехи, грозящие летальным исходом. За него вступился Амир Асаев. Обоих убили, Сара потеряла ребенка, а когда попросила разобраться, ей посоветовали помолчать, чтобы крови больше не полилось. Матери, потерявшей ребенка и мужа, посоветовали молчать. И она молчала. Молча поднималась с колен и по карьерной лестнице. Женщина, да в таком кругу, где исключительно патриархат, но для матери нет ничего невозможного, особенно, когда ей нужно подняться, чтобы сделать то, в чем ей отказали. Мы теряем своих любимых, своих детей, их убивают, а нам советуют молчать. Понимаешь? — улыбнулся мне, снова потянувшейся к бутылке минералки. — Рика не виноват, он просто себя переоценивает думая, что сможет удержать все это в контроле. Люди все равно будут гибнуть, а фокус гибели человека в том, что умирает один физически и еще десяток морально. Поэтому от системы нужно избавляться, а не точечно вырубать таких, что вроде Коня. Не в звеньях дело, а в самой цепи, она породит новые звенья. Система рухнет, понимаешь? Больше никто не скажет, что нельзя трогать человека убившего твоего сына и жену. Так ли важно, что подохнут полторы единицы когда вся эта ебанная система ада сляжет? — Снова посмотрел на меня, помолчал длительно и внезапно мрачно улыбнулся, — началось сегодня и Рика не остановится.

— В этом ты прав, — безэмоциональный голос за спиной, и я, вздрогнув, с упавшим сердцем оглянулась. На Костю, стоящего у открытой двери на террасу и прикручивающему глушитель к пистолету. — Дом и территория оцеплены. Не только моими людьми. Выйти тебе отсюда не дадут.

— Да я и не собирался, — откинулся на спинку стула Ян, постукивая пальцем по оружию перед собой, и скашивая задумчивый, оценивающий взгляд на меня. Снова посмотрел на Костю и повел подбородком в сторону забытой стопки листов на столе. — Тридцать пять фамилий, Рика, и с некоторых ты охуеешь. Тридцать пять тварей, которые за разные суммы продавали тебя и твоих людей раз за разом. Там схемы, платежи, записи разговоров и места, где эти записи хранятся. Так что не останавливайся.

— Романова была беременна, Ян. — Костя смотрел на него, будто и не услышав его слов. — Семнадцать недель, шесть дней. Примерно три часа. Сын моего брата. Мой племянник. Даже части не осталось. Я не думал, что ты настолько… пережив подобное, ты настолько. — Костя сглотнул и с прищуром посмотрел на чуть побледневшего Яна. — Твой привет с аналогией гибели Тисы, я понял. Потерял отца в огне, потеряю брата в нем и крыша у меня съедет. Гарантированно съедет, когда ты убьешь мою жену у меня на глазах. Получилось по-другому и ты своего почти добился, — голос понизился почти до шепота, теряясь в холодном порыве ветра, скользнувшем из ночи за его спиной, — я прошу тебя, Ян, отпусти мою жену. Я убью тебя сам и похороню тебя рядом с твоей супругой. С ее пустой могилой. Мне послезавтра две такие делать. Отпусти.

Гнездилов перевел взгляд на меня. Смотрел долго. Кратко ниже, туда, где под столешницей руки, безотчетно сцепленные на животе, снова мне в глаза. И по его едва шевельнувшимся губам я прочитала: «уходи».

Заплакала, сгорбившись на стуле. Со второй попытки поднялась. Прочь на неверных, почти не держащих ногах, почти рухнув рядом с Костей, не глядящего на меня, но подхватившего. Рукой с оружием.

— Костя, не надо… — необдуманно и сорвано, вглядываясь в восковое, бледное лицо с непроглядным мраком в глазах.

— У выхода с террасы Зеля. Иди. — Подтолкнул за себя, вставая так, чтобы закрыть спиной. Но Ян бы не выстрелил… Ян уже точно не выстрелил бы.

У спуска с террасы справа стоял Зеля и его люди. Тот, что стоял на ступенях ближе ко мне, успел подхватить, когда споткнулась и уже не пыталась взять равновесие.

Привезли домой и остались со мной в квартире. Кости не было почти сутки. Он приехал в третьем часу ночи. Я пила чай в кухне, глядя в столешницу. Он сел рядом, но не касался. Ожидаемо — на стол легли документы. Еще более ожидаемы его ровные, спокойные слова, не именно такие, но что-то подобное я ждала. Новая фамилия, новая биография, новое имущество. Вылет утром в сопровождении его людей и Аркаши, который останется со мной, пока все не будет стабилизированно. Сан-Франциско, Кремниевая долина, через неделю познакомлюсь с его другом, по типу Адиля и Мироныча, он там имеет компанию по разработке приложений и сервисов, работы много и она интересная. Все будет нормально и…

— Костя, не надо, пожалуйста. — Протянула руку и сжала своими ледяными пальцами его ледяные, заставив оборваться на полуслове.

Сжал мои пальцы до боли. Несмело повернула голову, вглядываясь в его бледный до болезненности профиль. Он прикрыл глаза дрогнувшими ресницами.

— Я очень тебя люблю. — Тихо прошептал, все так же не открывая глаз и разворачиваясь ко мне на стуле, потянул на себя. Прижался сжатыми губами ко лбу. — Очень. Поэтому мы никогда больше не встретимся.

— Костя, не бросай меня, — скулежом в его плечо, вцепляясь в него, вжимаясь до боли, но ту боль, что за грудиной, это никак не могло унять, — пожалуйста, не надо…

— Никогда не брошу. — Сокровенной клятвой мне в губы, касаясь их несмело и вновь прижимая к себе, и его голос глух, так бесконечно, просто нечеловечески морально измотан, с эхом боли, сжирающей его изнутри, — мне завтра перед матерью на колени вставать. Перед матерями. Если еще и перед твоей когда-нибудь … Женя, я не смогу. Я так не смогу.

Самый горький поцелуй в моей жизни. Самый болезненный, потому что резко отстранился и встал. Только сделал шаг по направлению к двери, сказав, что Аркаша с охраной уже поднимаются, и я тихо прошептала то, в чем убедилась сегодня утром:

— Кость, я беременна.

Замер. Покачнуло. Присел на корточки, стискивая голову. Но не обернулся. Секунда, рваный выдох у обоих в унисон и резко встал, сказав так деланно, так фальшиво ровно:

— Сына назови Кириллом.

— А если будет дочь? — улыбаясь сквозь слезы, смотрела как обувается, как не смеет поднять взгляда, а в глазах и в дрожащих пальцах то, как проклинает себя.

— Будет сын. — Голос дрогнул, взгляд было поднялся, но все же не посмел. Хлопок двери под мой сдавленный стон.

Он ошибся. Через несколько месяцев он касался губами лба Любови. С его отчеством, но не его фамилией. И лишь через три года осторожно прижимал к себе Кирилла.

Кот был прав — он был набегами. Краткими. Пиздец, какими краткими.

И Катя была права — это стоило всего.

Абсолютно всего.

Март-май 2020

Опубликовано: Цокольный этаж, на котором есть книги: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!