Лимова

Глава 4

После долгих разговоров по душам, ее слез и этого бессмысленного «нет, ты что, я сама» и всему прочему закономерному и не нужному, я взяла свой телефон, забрала ее мобильный и, оставив их в ванной комнате, рядом с включенным краном, вернулась и закурила у окна. Спустя пару секунд начала задавать самые необходимые для дела вопросы и после первых же ее ответов, изумленно приподняла бровь.

— Шок-контент, — заключила я, стоя у окна и глядя на курящую на кровати Данку, — топ-манагер одного банка хранит бабосы в другом. Это как если бы у директора «билайна» был бы «мегафон». — Распахнув окно пошире, направилась к Данке и, подхватив стул, поставила его у кровати и оседлала, скрестив руки на спинке, задумчиво смотрела в побитое лицо угрюмо усмехнувшейся чокнутой. — Чойта за приколы такие дурные, если он работает в единственном из семи банков, кто в том году тестировался по безопасности и это самое тестирование прошел. Шесть остальных смогли взломать извне и в локальную сеть пройти, этот нихуя. Мудреная защита у него, там, вроде бы, даже по уязвимостям нулевого дня не было провиса. — Недоумение в глазу чокнутой и я, в очередной раз поймав себя на том, что в общении с Данкой я частенько упускаю, что она не из моей темы, вздохнув, пояснила, — уязвимость нулевого дня это недостатки в ПО или вирусы, против которых еще не разработаны защитные механизмы. Я сейчас как раз грузиться начала, как мне отработать счет в банке, который хакнуть маститые спецы не могли… а Дин-Дон хранит бабло в другом банке, да еще и таком посредственном. Это все, конечно, радует, ведь задача чрезвычайно облегчается, но это пиздец как нелогично, Шеме… Дана.

Чокнутая довольно долго молчала. Взвешивала, говорить или нет. Потому что если говорить, то значит говорить все. Я, глядя в ее профиль не торопила и терпеливо ждала, тем самым давая понять, что не задала бы вопроса и не требовала бы ответа, если бы существовала вероятность, что я отменю решение. Наконец, когда сквозь сотрясение в разум чокнутой это дошло, она, сглотнув, негромко произнесла:

— Потому что его банк для определенных людей и для определенных целей. — Стряхнула сигарету на салфетку, лежащую на ее ладони и разглядывая пепел, еще тише продолжила, — там есть, конечно, и обычные клиенты, для фана, наверное, но основная масса все же… — Подняла на недоверчивую меня взгляд и очень тихо, но крайне серьезно огорошила, — короче, котловое это, Жень, поэтому личное бабло никто там не хранит, не для них розочка цветет.

— Общак? — неуверенно прыснула я, глядя на чокнутую, выдыхающую дым в сторону окна и все так же серьезно смотрящую на меня. — Ты сейчас меня разыгрываешь? — Поняла, что нет. Присвистнула, доставая сигарету, — и чего, воры в законе, паханы и прочее?

— Да какие воры… — поморщилась она, оглядываясь в поисках того, обо что затушить почти скуренную сигарету. Забрала у нее и снова направилась к окну, слушая ее негромкое, — был такой один. Может, слышала, Вася звали, а кликуха с драгоценным камнем связана. Воровская тема умерла вместе с ним, а перед этим он сказал правильную вещь, что нет воров, все уже давно коммерсы. Это еще когда было, сейчас вообще по-другому все. Нет, ну, есть такие, но только на былом хайпе, в основном… короче, сейчас все по-другому. При нынешней политике, в нынешний век и при нынешней власти, конечно, паханы и положенцы, ага. — Вяло улыбнувшись кивнула чокнутая, глядя на меня, сидящую на подоконнике, затягивающуюся дымом. — Кто у нас сейчас самая богатая прослойка населения?

— Чиновничий общак? Это даже не смешно, чокнутая! — отрицательно покачала я головой.

Она, отпив минералки, с насмешкой смотрела на меня, скептично приподнявшую бровь. Отвела взгляд и с эхом напряжения произнесла:

— А ты думаешь, что вся серая и черная экономика это бесконтрольное предприятие? При текущих условиях существования мира и развива… творящейся политики? Все контролируется. Полностью. Кто-то хочет погреть руки на строительстве заводов-пароходов-мостов-тротуаров, о чем выдвигает заяву, ему выделяется бюджетный донат, который пилят по стандартной схеме. Погрели руки — скидывайте через подставные организации отпиленные куски в коммерческие банки, по типу этого, да и… их немало, на самом деле. Этакие черные кошельки белой госэлиты, распилившей бюджетные донаты на заводах-пароходах-мостах-плитке. В таких банках отстаивается не только ворованное, но и прибыль с нехороших проектов, пирамид, казино, трафиков дури, оборота оружия, центров экстрасенсов, борделей и прочей крышующейся властью дичи, иначе бы этого давно не существовало, а работает все. Некоторое даже в открытую и официально. Зависит от того, какой доход приносят. Эти общаки, чиновничьи и черного бизнеса сращиваются в таких банках, приумножаются путем вкидывания под проценты в новые бесовские проекты, что все равно облагаются налоговыми донатами, оттуда обратно в бюджет и это все кругами постоянными… а нехорошие предприятия, вроде как даже официально запрещенные законом, но при этом все равно функционирующие, это частичная легализация черного кэша, плюс фидбэк, под проценты же вкидываются. Иногда для легализации преступных доходов бабло отмывается путем кредитования заранее проигрышных проектов и через банкротства предприятий уходит куда-нибудь, например в офшоры, трасты и подобную хрень, ну или новые теневые инвестиции и снова все кругами. Это колесо, большое и безостановочное. Такие банки под тотальным контролем, курируют их назначенные госэлитой выдрессированные цепные псы на очень строгих ошейниках и твердо понимающие, в чьей руке поводок. Знающие, что деньжата это особой плеяды, особого порядка и для особых целей, хоть копеечка уйдет оттуда — загрызут сразу и без права на выживание, потому что альтернатива — их расстрел, ну или чего похуже. Никто, кто в таких структурах работает, не хранит свои деньги в подобных банках, не для простых смертных это, да и не для хранения.

— Дан… — нахмурено глядя себе в колени, позвала я, — Динь-Дон топ-манагер. Он управляющий здесь филиалами, ты же не настолько чокнутая, чтобы…

— Никого не ебет, что и как происходит с личным капиталом у звеньев этой цепи. Не ебет ничего вообще, кроме одного — они должны работать. Они звенья, а не люди, и о благополучии звена речи не идет, оно должно выполнять единственную задачу — держать цепь. Хоть на помойке в коробке из-под холодильника живи, на досуге котяток в ведре топи, никого не интересует, что ты делаешь, что с тобой происходит и как ты живешь. Важно одно — ты должен работать. Не находишь сходство с рабством, Жень? — мрачно усмехнулась она, глядя на меня. — Рабство премиум класса. Тут даже низшие ступени при хорошем бабле. Поэтому нет, то, что Андрей лишится личных средств к существованию и личного имущества никого интересовать не будет. Могло бы заинтересовать, если бы он допустил серьезный косяк в работе. Сразу увольнение, после, так сказать, ареста имущества, приобретённого в период работы, а значит, по логике, на заработанные им деньги. А если его нет, этого имущества, то на счетчик ставят и не ебет, как и откуда деньги будешь брать. Ты должен возместить то, что тебе, косячнику заплатили за все эти годы, и, как оказалось, было незаслуженно заплачено, значит, возвращай все.

— Так а если работы нет, то откуда деньги на возмещен…

— Заставят. Или посадят. — Улыбнулась Данка. Отстраненно. Отрешенно. — Поэтому самое страшное для таких звеньев — скосячить. Я сначала думала… в тот первый раз, пока в реанимации лежала, думала я насчет вариантов, чтобы Дрюня косячнул по работе… но, это как-то совсем уж подло… подстать ему. Не хочу твари по паре. Не моя пара, поэтому я просто отниму свое бабло.

Тишина в палате стала насыщенной, густеющей. Данка, удобнее садясь на кровати и не глядя на меня, прищурено разглядывающую широкую трещину в пластике подоконника, прочистила горло и твердо, решительно оповестила:

— Не надо вмешиваться, Жень. В смысле, за предложение помощи я очень благодарна, но одно дело, когда сама влетаешь, другое, когда по твоей вине еще и человека…

— Слушай, а ты помнишь тот черный костюм, который на той неделе пришел? — тихо перебила я. Тихо и перебила. Подняла взгляд на нее, прикрывшую глаза дрожащими ресницами, сжавшую челюсть, чтобы не расплакаться, потому что она помнила над чем мы ржать начали, проверяя партию. — Хотя сарафан в той же цветовой гамме, из весенней коллекции, тоже ничего. — Смотрела на Данку, все еще сжимающую челюсть, подавляющую себя, пугающуюся мысли, которую я озвучила, — он тебя убьет, чокнутая. — Почти шепотом, глядя в ее неровный профиль. — Ты о чем той дурочке толковала вчера в тачке? Подумай, чем закончится, так? Не в первый раз же. Не ждала ты, что вновь тебя Динь-Дон отпиздит да еще так быстро? Шмотье вот выбираю на наше с тобой прощание, хуй знает, когда случится, не исключено, что скоро. — Она задержала дыхание и отвернула голову. Я ровно продолжила, — новый план придумать можно, но и в твоем смысл есть. Модернизируем его, синхронизируем с моей идеей и сработает на ура. Мне нужна неделя на подготовку.

Чокнутая неуверенно посмотрела на меня одним своим глазом, я усмехнулась и, твердо глядя в ее лицо с дорожками слез, кивнула, давая понять, что я решила. Осознанно и уверенно. Отступать не собираюсь.

Судимость с меня сняли.

Вечером того же дня, когда были, наконец, завершены последние нудные бюрократические проволочки, я аккуратно, чтобы мы с подлатанной Данкой не попались под камеры, подкараулила с работы своего инспектора и попыталась впихнуть ему хороший коньяк, умываясь соплями счастья и горячо благодаря его за такое ко мне отношение.

Цыбин отнекивался от дара, пряча смущенную улыбку, но я все-таки впихнула ему коробку с бухлом. Прочитав название алкоголя на дереве упаковки и прикинув его цену, Николай Георгиевич выпучил глаза и явно был готов избить меня этой же коробкой в назидании того, что я не должна светить деньгами, которые не отдала осудившему меня государству. К слову, халатно отнесшемуся к факту, что простой взлом базы данных никак не объясняет того, что мой брат по Европейским клиникам катается, а значит мое рыльце настолько в пушку, что, если порыться тщательней, то уеду я далеко и надолго, а несколько человек смогут получить повышение. Ну, халатно они отнеслись не только из-за невнимательности. Счета мои ощутимо поредели в период следствия. Обожаю Россию, где благодаря коррупции иногда можно спастись не особо виновным, а на фоне барыг и педофилов, с которыми у нас разлеты по срокам были примерно одинаковы, я считала себя не особо виновной.

Вот и Николай Георгиевич, когда я попала под его кураторство и он ознакомился с моим делом, а заодно зачем-то и с ситуацией в семье, побеседовал со мной, сопоставил факты и пришел к логичному заключению, что вменить мне можно было еще как минимум две статьи, но глядя в мои честные глаза, где бегущей строкой проносилось, что после вынесения решения судьи о моем условном осуждении, мои преступные полномочия как бы все, вздохнул и, покачав головой, дал херову тучу бумаг на подпись, посоветовав про мои права и обязанности прочитать в интернете, а то ему не до меня, ему нужно было ехать к одному кадру, отсидевшему за грабеж пивнухи, только недавно освободившемуся по УДО и практически тут же укравшего со стройки бетономешалку. Потом Цыбину нужно было проверить еще одного своего подопечного, получившего условку за то, что он сломал челюсть барыге, держащего в соседней квартире запрещенные растения из-за цветения которых у алкаша-соседа страшно воняло на кухне и это мешало ему пить водку и, что самое возмутительное и печальное, даже одеколон, поэтому он решил высказать претензию своему соседу, наплевавшему на правила приличия при сосуществовании на одной лестничной площадке. В ходе шумных разборок и выяснения степени социальной ответственности по отношению к ближнему на этой же лестничной площадке, кем-то из участников конфликта непреднамеренно был отдавлен хвост соседской кошки и ее осерчавшая хозяйка вызвала наряд. По итогу барыга на восемь лет уехал туда, где садоводством у него заниматься не получится, а алкаш теперь ходит к Цыбину и отмечается за нанесение вреда здоровью барыге, но иногда забывает являться в УИИ и Николаю Георгиевичу приходится самому к нему приезжать, а чтобы к нему приехать, надо сначала его найти и начать следует с психушек, где алкаш, осознанно забывая документы (иногда пряча их), бессовестно пользуясь безотказностью системы здравоохранения в обслуживании особо срочных случаев; любит отлеживаться с белочкой. И таких креативных маргиналов у Цыбина не мало, скучать они ему не дают принципиально, почти каждый день и даже без предварительного сговора (Цыбин в моменты полного отчаяния грешил на их заговор и специально проверял эту версию) устраивают ему каждый раз оригинальный по трешовости экшен, обеспечивая работу с тоннами бумаг, отписок и марш-бросков по инстанциям. В общем, Цыбину было не до всяких там условно осужденных хакеров. Я, оперативно подписывая документы, пока угрюмо повествующей о своей нелегкой службе Цыбин собирался, заверила, что намек поняла и клятвенно пообещала, что проблем со мной у него точно не будет. Он попросил подтвердить мое громкое заявление примерным поведением и тогда он мне поможет снять судимость досрочно. Свое слово мы оба сдержали.

И вот сейчас действительно хорошего сотрудника силовых структур весьма обескуражила преподнесённая мной благодарность (это он еще в конверт не заглянул, я прямо под бутылку положила, чтобы не сразу нашел). Но я была такой счастливой, что сохранять строгую морду лица и отчитывать меня ему удалось недолго и Цыбин, досадно закатив глаза, шуганул меня прочь от здания УИИ. Правда, от сердца пожелав удачи и посоветовав впредь быть законопослушной (в голосе майора зазвучало эхо обреченности, когда радостно покивавшая я, вприпрыжку поскакала к тонированному Ягуару Данки, стоящему в отдалении от здания). Хороший все-таки человек!

— Готова заработать новый срок? — хохотнула чокнутая, выезжая на дорогу.

— Сплюнь. — Фыркнула я, забрав у нее вскрытую бутылку вина.

— Как-то мало он запросил. — Сделала вывод Данка, перестраиваясь для ухода на развязку, ведущую к трассе на выезд из города. — Новенький, что ли?

— Он ничего не просил. — Глотнув вина отозвалась я, проверив активность глушилки, нашей с Данкой частой третьей подружке за последнюю неделю.

— Ты сама? — удивилась чокнутая, обгоняя большегруз и моргнув ему аварийкой. — Мусорам благодарность?

— Есть менты, есть мусора. — С удовольствием глядя на подживший профиль Данки, пропела я строчку одной из любимой песен. — Со мной работали менты. Да серьезно! — заверила, глядя на скептично поджавшую уголок губ чокнутую. — Они когда с постановлением приехали и пока мы там чаи гоняли и я пароли писала и показывала, как, что и где искать в моих ноутах, маму мою паникующую утешали.

Чокнутая кинула на меня озадаченный и недоверчивый взгляд:

— Чего, блять?

— Дан, я же не конченная какая-нибудь, террористка там, распространительница или изготовительница дури, которым федералы двери выносят и всех на пол кладут, а того, кто сопротивляется, прикладом уговаривают. — Фыркнула, вновь пригубив бутылку, глядя на стремительно пролетающий город за окном. — К таким как я приходит отдел К. Кибербезопасность. В дверь стучат интеллигентные люди, все с высшим образованием, иногда и не с одним, и говорят, мол, так и так, мы обнаружили, что вы незаконным образом используете информационное пространство. Дурак его использовать не может и обнаруживают это далеко не дураки. К тому же, там с порога все было уже ясно — подросток с костылями, поручни по всей квартире, лекарства, тренажеры, утомленная женщина, растерянная я. Правда, сначала к брату моему обратились. Удивились несказанно, когда я их поправила, что нарушитель информационной безопасности не он, и в доказательство принесла свои ноуты и начала давать признательные показания, хотя они еще не просили. Почищенные ноуты я принесла, правда. Успела понять, когда и где меня запалили, так что оставила только то, где я на ментовском форуме переписывалась с подставным заказчиком. Ну и проги со следами полувзлома баз данных. В общем, сразу пошла на сотрудничество со следствием, отстегивала столько, сколько говорили и потому они не больно-то цеплялись, когда я прикидывалась, что крыша у меня уехала на фоне маминого развода, травмы брата, да и с ВУЗом у меня проблемы были из-за успехов в учебе и посещаемости, сначала постоянных, потом раз в тысячелетие и учеба на отъебись, так что это тоже на пользу сыграло… Дескать, женский ум в здравом состоянии на такие подвиги не способен, значит, я действительно с отклонениями, как и заверяет судебно-психиатрическая экспертиза, и куда мне такой на зону, итак уже ненормальная, ладно уж, осуждена и условный срок, только таблеточки пей и ходи к инспектору и психиатрам. Все-таки сексизм это прекрасно. Ну, и коррупция иногда ничего. — Прицокнула языком я, удовлетворенно улыбаясь и выдыхая дым. — Была бы мужиком, то сухарики на шконке грызла бы, наверное. Ну, я утрирую, конечно. Может и на топчане шахматы из хлеба лепила, кто знает. — Данка рассмеялась, съезжая с трассы в куцый подлесок, и, припарковавшись рядом с моей машиной, оставленной в тени деревьев, стащила с себя светлое вязанное болеро, пока я доставала с заднего сидения пакет с необходимыми медицинскими радостями.

— Как Динь-Дон? — поинтересовалась я, накладывая жгут на ее руку и высматривая наиболее многообещающую вену в локтевой ямке.

— Неделю гарцевал так, что я чуть обратно не влюбилась. Все пробивал, не вспомнила ли я предысторию падения с лестницы. Так трогательно переживает. — Скептично улыбнулась она, зажав кулак и протирая салфеткой набухшую вену, пока я вскрывала шприц. — Сегодня утром очень вовремя закинул удочку, мол, Даночка, ты же у меня такая неуклюжая, идея с завещанием, конечно, дурная, — прервалась на мгновение пока я прокалывала ее вену и аккуратно располагала в ней иглу, чтобы начать набирать кровь, — но если вот задуматься, цинично и логично, то идея не лишена смысла, — поморщилась, когда ослабила жгут и прижав салфеткой прокол, вышла из ее вены. Иронично улыбнувшись, она согнула руку в локте, глядя как я капельно орошала кровью поданный болеро в районе груди с левой стороны, — я ведь неуклюжая такая и он задумывается о том, правильно ли оформлено завещание.

— Гандон, — это мы сказали одновременно.

Время текло, разговоры тоже. Вино почти закончилось, а я вдруг поняла, что упустила один важный момент.

— Дан, — позвала я, удобнее садясь на капоте и бросая взгляд на нее, плетущую веночек рядышком, — а твоя семья?

Ее пальцы на мгновение ошиблись, но вновь продолжили вплетать стебли и она очень ровно, без эмоций вообще, произнесла:

— Наследственный фонд. Он не только для того, чтобы Дрюня не мог распоряжаться имуществом. Что-то хуйня какая-то получается, — выкинула недоплетенный венок и облокотилась локтями о глянец капота, равнодушно глядя в линию шоссе с редкими автомобилями. — Людей деньги не портят, они просто показывают, кто эти люди есть.

Я, глядя на нее, помолчала немного и перевела тему:

— А эта твоя… гильдия актеров-каскадеров, ты уверена, что они Шеметову не побегут сдавать твою очередную пьесу?

Данка откинула прядь волос с лица, мимолетно бросив на меня признательный взгляд и усмехнулась:

— Правильное слово — очередную. Прямо очень верное. Я же творческий человек и уходить от Шеметова я должна была не только красиво, но и, желательно, с не пустыми карманами, поэтому мне иногда требовалась помощь для моих невъебаться идей, когда мутила параллельно несколько тем, собирая себе на дорожку. Актеры-каскадеры и помогали, а то ведь мое имущество идет в наследственный фонд, выцыганенные на «похищении» деньги, парням. Как премиальные. И гарантия, что организованные мной шабашки еще будут периодически, такие же щедрые по заработку, а если они меня сдадут… ну, заплатит им Шеметов, но явно не столько, сколько я, и явно разово, если вообще не посадит их. Так что нет… абы кого я на такие темы не взяла бы. Не первый год работаем, очень друг другу доверяем и будем продолжать сотрудничество.

— И много платишь? — спросила я, глядя на съезжающий с трассы уже знакомый внедорожник.

— Ну… смотри, на что пересели с шохи и пятнашки и у их жен примерно такие же. По стоимости. — Ухмыльнулась она не без удовольствия, одновременно набирая почти вдовцу, прошептав, — на моем запястье айс. Понеслась.

Пока Данка, рассказывая, что она не планирует ехать домой, планомерно доводила Дрюню до приблизительно того состояния, когда он ее пиздит, Ягуар готовили к его полету.

Один из двоих мужиков, уже мне знакомых по похищению, подготавливался сопроводить Данкин автомобиль в его последнее путешествие, а второй по рации сообщал большегрузу, что можно съезжать с обочины перегораживая полосы за мостом и изображать поломку машины, чтобы отрезать на некоторое время потенциальных свидетелей слетающей с моста машины, из которой надо выбраться мужику и остаться никем незамеченным.

Большегруз перегородил трассу, Дрюня дошел до состояния неистовства, Данка, похуистично осматривая маникюр, голосом изображала рыдания, актер-каскадер загрузился в Данкину машину, второй мужик в один из внедорожников, Данка, отрубив на середине правдоподобной истерии звонок, отдала тут же зазвонивший мобильный мужику в Ягуаре и два автомобиля покатили к трассе.

А мы замерли в ожидании. В принципе, все заняло около двадцати минут, но каждая тянулась часом. В голове проносилось: «а вдруг… а если…» и это давило на нервы, но мы обе молчали. Курили и смотрели на трассу. И когда проехал черный внедорожник, со стороны пассажира опустилось стекло и мужская рука показала большой палец, в унисон облегченно выдохнули. Переглянулись с чокнутой и так же без разговоров направились к моей машине. Это был только первый этап. Второй на мне.

Два дня не выходили из квартиры, арендованной на разводного дропа.

Старенькая маленькая хрущевка с бабушкиным ремонтом пропиталась дымом сигарет насквозь. С раннего утра и до глубокого вечера я готовилась, а шатающаяся без дела псевдопокойница Данка, то готовила, то пыталась навести порядок, то смотрела сериалы, но при всей своей склонности к лютейшим движнякам при вынужденной изоляции, никак не мешала мне.

Присматривающие за Дрюней актеры-каскадеры докладывали по левым номерам, что Падлович неожиданно болезненно среагировал на трагедию, организовал поисковый отряд тела, предположительно разбившего голову (ибо найдена деталь гардероба, свидетельствующая о травме полученной, скорее всего, когда Ягуар прорвал хлипенькое ограждение на мосту, либо во время падения), и бессознательное тело унесло течением из открытого до падения окна. Вероятно, перенервничавшая Дана Сергеевна после ссоры с супругом по телефону, курила в это самое окно, когда не справилась с управлением, и именно из него ее бессознательное тело унесло. Дрюня с утра бегал на работу, после нее к следственной группе, потом домой, где напивался в сопли.

— Жалко? — спросила я внимательно глядя в лицо Данки, когда мы вечерком сидели на кухне и прослушали отчеты серых кардиналов под кофе и сигареты.

— Первое ощущение — да. — Подумав, признала она. — Все-таки любила его и не один год прожили, а потом, знаешь… в голову пришло, что ему тоже жалко. Что не сам убил. Он понимает, очень хорошо понимает, чем закончится все это. Он в этом банке и на этой позиции не просто так. Вот когда избил до полусмерти, я это очень хорошо поняла.

Это жестко, откровенно говоря, может даже жестоко, но мне было важно это слышать. Наркоз для совести…

Вечером перед днем икс я сидела за работой и когда отчаявшаяся от безделья Данка завалилась в комнату, попросила ее:

— Чокнутая, принеси пожрать.

Маленькое, но занятие. В краткие сроки мне было организовано первое, второе и компот в порции для трех богатырей и их лошадей, подыхающих от жажды.

— А чего ты делаешь? — спросила Данка, с любопытством разглядывая строки кода на экране.

— Коня запрягаю. — Ответила я, с сомнением глядя на заваленные тарелки. Нанизав на вилку тефтельку, отодвинула посуду, снова посмотрела на экран и пояснила, — с вирусом работаю, который принесет выбранным тобой трем фондам много денег. Ты это… не трещи над ухом, я завтра тебе по пунктам все разложу, а то я как-то коня запрягала, меня дергали со всех сторон и я случайно его активировала. Это было очень больно, потому что пришлось сносить систему к хуям и начинать все заново. Хороший был вирус, я прямо собой гордилась. Плакала, когда сносила систему, но гордилась.

Данка, грустно вздохнув, уселась на свою раскривушку в некотором отдалении от оккупированного мной стола и стала на меня смотреть. Это не раздражало, я понимала… вернее, догадывалась. И, оглянувшись на нее, утвердилась.

— Что? — все же немного растерялась я, заметив тоску в ее взгляде.

— У тебя глаза горят, — улыбнулась она неловко. Прокашлявшись и отведя взгляд, спросила, — можно, я тут посижу? По тишине мышь на моем фоне отсосет просто.

— Да сиди, — невесело улыбнувшись, покачала я головой, снова глядя в экран. — Ты действительно чокнутая. В такой экономике работала и скучать по этому всему.

— Ну-у-у… я ведь не просто так солидарна с тем, как ты ко мне обращаешься. Все-все, мыши сосут!..

Утро пятницы дня икс было солнечным и жарким. Я заканчивала последние приготовления, проверяла все, не замечая течения времени и к пяти оно подобралось достаточно быстро.

Явно нервничающая Данка, старательно этого не показывающая, уселась на свою раскривушку и смотрела на меня, сверившуюся с часами и утвердившись, запускающую охуительное шоу.

— На наше счастье, у Шеметова хорошие по суммам операции, соответственно, с антифродом договориться проще. — Начала я, памятуя, что расскажу чокнутой про свой очередной проект и этапы его реализации.

— Антифрод? — осторожно повторила она.

— Антимошенническая защита. Есть в каждом банке. От уровня ее прокачки напрямую зависит степень безопасности клиента. Я так понимаю, Шеметов не особо-то и заботился о том, где бабло хранить, ибо банк у него реально посредственный, с антифродом я познакомилась вчера, мы очень друг другу понравились и решили сегодня заняться сексом. С учетом того, что Динь-Дон постоянный клиент этого банка на протяжении многих лет, а операции на хорошие суммы, у него очень высокий лимит, поэтому можно обнулить счет всего в три захода. Огромным плюсом играет то, что в его истории уже есть перечисления в фонды. Антифрод присвоит цветовую метку, когда я буду сливать деньги. Присвоит, да, но ненадолго. Цветовая метка есть двух видов, обе накладываются системой на подозрительные транзакции. Желтые метки на операции, что подлежат более пристальному рассмотрению, а красные — это спецсигнал о явно мошеннической деятельности со счетом и аккаунт замораживается и пока с бубном и паспортом в банке не попляшешь, деньги твои никому не отдадут, в том числе и тебе. Красная аларма вылетает, если антифрод обнаружит, что ай-пи клиента европейский при российском провайдаре, потому мы… сейчас, ван секунда… Есть. Мы незаметно подключились к соседскому вай-фаю, и отныне все дороги будут вести в этом Рим. Так же красная аларма начинает вопить при кривых прокси, превышениях лимита по счету, необычных операциях… в общем, всему тому, что нам не грозит, потому что мы не тупые. Мы будем работать с желтой меткой. С учетом того, что счет сольется в три куска последовательно и даже с учетом того, что в истории платежей уже были перечисления в фонды, антифрод все равно вторую, а может и третью операцию обозначит желтой меткой и начнет требовать от нас прохождение двухфакторной идентификации. — Улыбнулась я, распечатывая коробку с новеньким смартфоном. — Именно поэтому я потратила целых полторы тысячи рублей на Падловича, вчера якобы заказавшего перевыпуск своей симкарты. И вот она, родненькая. — Умильно улыбнулась, включая телефон с Андреевской симкой, — то, что она была перевыпущена сотрудником его мобильного оператора, так же, как и многие другие, подрабатывающим в дарке, не будем брать в расчет. Для чего нам симкарта с номером дона гандона? Так очевидно же, потому что двухфакторная защита для подтверждения действий отправит на его номер оригинальные только что сгенерированные системой пароли, которые не подберешь сразу даже при помощи спецпрограм, ибо живут такие пароли очень мало. Пароли отправляются на номер телефона клиента банка, указанного им в договоре обслуживания, — проверив сеть на включенном мобильном, удовлетворенно кивнула, — так что эти пароли у нас будут.

— А если он выйдет на человека перевыпустившего… — неуверенно начала Данка.

— Не выйдет. — Перебила я. — Организация работы мобильных операторов такова, что найти своего сотрудника оформившего перевыпуск, нереально. Только если этот сотрудник ужасно тупой, а такие черным перевыпуском не занимаются. — Придвинулась на кресле ближе к столу, прищурено глядя в экран, — погнали далее. Вчера за пару минут до того, как симкарта была перевыпущена, Динь-Дону еще одним подарком от щедрой меня прилетел хороший троян на телефон. Видов троянов дохуя, но объединяет их то, что, по своей сути, это удаленный доступ к чужому устройству с разным по обширности спектром действий. Обширность зависит от качества вируса. Мы русские, с нами хороший троян. Как мы добились того, что устройство Шеметова завирусилось, спрашиваешь ты, очень просто, отвечаю я, которая вшила троян в ПДФ документ и отправила на почту Динь-Дону спецпредложение, якобы, от автомобильного дилера и Андрей не заметил, что отправитель, тот самый дилерский центр, где им недавно была приобретена машина, имеет почтовый аккаунт с немного другим названием. И он беспечно загрузил с почты файл со стандартным рекламным набором по типу: «только для вас скидка минус полтора процента на вонючку-елочку», и троян был активирован и послал он нахуй стандартный и давно, кстати, не обновляемый Андреем, антивирус. Послал и на прощание выебал, потому что мой скакун — уязвимость нулевого дня, он оригинален и еще не незнаком антивирусным лабораториям, — щелчки по клавишам, удовлетворенно глядя в экран, — и сегодня мы внутри этого славного города.

— Я нихуя не поняла, но звучит охуенно. — Задумчиво заключила Данка.

— Согласна. Давай реквизиты фондов. — Скомандовала и когда она протянула лист с реквизитами, придержала ее за запястье, глядя в глаза и предупреждая, — и, Дан, мыши должны у тебя отсасывать, когда я в начну превращаться в Фавна, забилдившего свой особый лабиринт с безвыигрышным блекджеком и коварными шлюхами, где навсегда заплутают Динь-Дон, служба безопасности банка, а потом и очень не беспечные хищники в погонах, по итогу так и не должные понять, куда ушло бабло, что будет пожертвовано анонимными донатерами в выбранные тобой благотворительные фонды.

— Я покойница и мыши снова взялись за свое грязное дело. — Серьезно кивнула она.

Я рассмеялась, отстранила руку, повернулась к экрану и канула.

Созданные путанные коридоры. По ним, изредка сверяясь с начертанным схематично планом, который знала наизусть, но трансформация славных героев в бесславных ублюдков заключается именно в излишней самоуверенности. Увод на дроповские счета, конвертация, разбивка по анонимным кошелькам, каждый со своим ВПН, снова конвертация, снова разбивка, часть через криптопочты с их ВПН и сервисами. Снова смены ВПН, частичное умерщвление подставных аккаунтов, перевод на новые, конвертация, смена, умерщвление. Смена, перевод, умерщвление, конвертация… в разном порядке, путая ходы, где коварные шлюхи указывали друг на друга, отказываясь признаваться, и отдавали эстафету очередной сотруднице социальной финансовой безответственности, но не той, на которую указали, а другой, снова указывающей на ложный след, и отдавая эстафету, разбитую на части, другим. Безвыигрышный блекджек, в конечном итоге сливший бабки тем, что были заявлены бенефициарами изначально устроителем лабиринта. Бенефициары свое получили. Анонимно. С разных аккаунтов. Мертвых. Эта моя работа — произведение искусства, без скромности. Я знала это точно, я знала, потому что я в этом искусстве понимала и была ценителем. Оригинального стиля, не массмаркета затраханного шаблонами и где понятного все с первых ходов. В нашем деле главное — наличие креатива, проектирование особого оригинального стиля, с которым надо помучиться тем, кто форсит тему, без этого вырубят на первом же шаге. Здесь прокачиваются все, и инженеры и те, кто их ловят, чем не созидание? И это был именно стиль, нью-скул. Логичный, но сложный, чрезвычайно путанный и не имеющий конкуренции, потому что не ярлычный. Выдержит долго. Мне есть чем гордиться.

— Как тебя по девичьей фамилии, Сергеевна? — спросила я, удовлетворенно глядя в экран и переводя взгляд на нее.

Оперевшую о стену спиной и ступней, внимательно вглядываясь в мои улыбнувшиеся глаза.

— Ефимова, — чисто по ее губам, несмело улыбающимся, когда прикрывала глаза, протяжно, с оттяжкой, выдыхая дым в потолок.

— Ты найдешь все, что надо, любовь или клад в глубине лесов, Ефимова. — Улыбнулась особенно, не отводя взгляда от нее, зеркалящую это. Искренне. Неосознанно. Но главное облегченно. — Знаешь песню такую? Нет? Плохо. — Крутанувшись с креслом к столу, — днем солнца не сыскать, — обводя взглядом обстановку арендованной хаты и тихо напевая, — теперь дно — твоя хата и кровать, — опуская локти на подлокотники, глядя в экран, где были свидетельства краха одного не достойного называть мужчиной, — две из пяти линий закончились не в Риме*. Чин-чин, нет?

— Один момент, — откликнулась Данка и несколько секунд спустя, прошебуршив пакетами в древнем холодильнике, ночью начинающего работать так, как будто на кухне камаз заводился, чем едва не доводил нас с чокнутой до инфаркта, она вернулась с охлажденным вином и придерживая мои пальцы на граненном бокале, вливала алкоголь в него, пока я смотрела в экран, понимая, почему Вендиго. Пусть уже ники другие. Суть та же.

Она, разлив в бокалы мой любимый алкоголь, уселась на раскладушку и, опираясь спиной о стену с ковром, пила большими глотками, а я все смотрела в экран и пальцы, расслабленные на подлокотниках, зудели. Как и нутро.

Потому я совершила роковую ошибку:

— Чокнутая, ты не против, если я тут у Динь-Дона еще немного пошароебюсь?

— Жень. — Она открыла глаза и посмотрела твердо.

— Я просто посмотрю насколько он тупой, Ефимова. — Обозначала я, отвечая ей абсолютно трезвым и осознанным взглядом, одновременно беря то, что разгулялось внутри, в стальные тиски контроля. — Ничего не сделаю. Как в музее, ни к чему не прикасаясь, похожу по коридорам, позырю, просветлюсь, как делать не надо, когда ты топ-менеджер и покину кунсткамеру.

Данка смотрела долго и все же кивнула. Я подавила улыбку. И снова рухнула в поток.

— Он тупой. Дрюня очень тупой, — заключила я через несколько минут, в печали качая головой. — Он хранит сиды в облаке. Сиды это пароли, состоящие из двадцати четырех слов, это ключи к холодным кошелькам, — кивнула на связку от моей квартиры, лежащую на краю стола, — видишь вон ту серую фиговину, похожую на флешку? Это холодный кошелек. Такое устройство, где хранится крипта. Криптовплюта. Кошельки нужны для офлайн хранения очень больших объемов виртуальной валюты, в любой момент могущей стать не виртуальной. И это чрезвычайно надежно, ибо холодные это офлайн, а с него не спиздить. Отсюда вопрос: ты уверена, что у него только двадцать пять мультов было?..

— Личных да. — Ответила Данка, и, поразмыслив, заключила, — для него крипта это тоже самое что для меня вот это вот твое все… Так что, скорее всего, это не его сибы, ему просто дали подержать. — Вздохнула и со значением произнесла, — это рабочее, Жень.

— Сиды, — автоматом поправила я, — да не трогаю я ничего, просто смотрю, не переживай. — Произнесла однозначно, дальше аккуратно роясь в Шеметовских закромах и вскоре горько простонала, — нет, Андрей не тупой. Он просто конченный. Он хранит еще и данные от своего банковского акка, логин и пароль. — Рассмеялась, закрывая лицо ладонями, понимая свою маму с ее «делает он, а стыдно мне». Понимая еще кое-что, но жрало. Жадно и ненасытно. Отставив локти на столешницу, посмотрела в напряженные сапфировые глаза. Смотрела долго, заверяя, что я себя контролирую, контролирую то, что сейчас подсвечивает мои глаза. Взгляд друг на друга долгий. Доверие. Синхронизация. Коннектинг. И мое уже формальное, — ты не против, если я чуть похозяйничаю?

— Жень, там ничего нельзя трогать. — Вновь заталдычила аксиому Данка, не отпуская меня взглядом и обеспокоенно приподнимаясь с раскривушки, но все уже было написано в ее глазах — доверие. — Вообще ничего, от нас даже мокрого места не оставят. Реально, блять, не оставят…

— Да я поняла уже, — едва заметно кивнула ее невербальному и, добавив твердости для ответа на должное вербальное, переводя взгляд в дисплей, произнося очевидное, — ничего не сделаю, просто осмотрюсь. — Данка, долго глядя на меня, занесшую палец над тачпадом, решала сложный вопрос «я доверилась тебе, так доверяй мне», по итогу логично дала мне подтверждение, и я ударила по сенсорной панели, погружаясь туда, откуда через несколько минут тихо рассмеялась и успокоила ее, — а сделать здесь и нереально. Этот акк привязан к другому телефону и, скорее всего, не к одному. Любое действие будет требовать подтверждение уже через трехфакторную идентификацию и не только через нее… — в горле пересохло, когда я осматривала изнутри предельно совершенную структуру, отчетливая понимая, что это такая по прочности бронь, которую я в жизни не видела и создать бы не смогла, даже если бы старалась на пределе своих возможностей. Это совершенная система. Идеальная. Снаружи ее не сломать, это исключено полностью. Не родился еще носитель такого уровня интеллекта и навыков. Поэтому в том году эта система послала на хер очень известные имена. Это был фактически ежедневно изменяющийся механизм, предупреждающий движение мысли того, кто подумает на нее покуситься. В ней учтено все. Даже то, что можно оригинальный вирус написать, который имеет в своей основе вполне понятные алгоритмы, только поданные и перерабатываемые по разному и в разной последовательности применяемые. Здесь была охуительная база и мой конь, только вчера рожденный и снесший систему Дрюни, здесь, в прописи кружева бронебойной защиты, был прошлым веком…

Если бы не одно но:

— Андрей конченный потому… что так как я сейчас получила доступ к рабочей станции топ-менеджера, я смогу достаточно быстро и не привлекая особого внимания взять управление над серверами карточного процессинга, центрами управления антивирусной защиты и… очень многому еще… поэтому мне как нехуй делать грабануть банк, который в том году взломать не смогли маститые специалисты.

Повернулась к Данке, разведшей руками и закатившей глаза. Рассмеялась глядя на нее, доверяющую, понимающую, что именно я имела в виду, когда говорила именно это и именно такой интонацией, и когда я вновь повернулась к экрану, то сердце пропустило удар.

Несколько кликов, чтобы удостовериться и снова пропуск удара.

Захлопнула крышку ноута и отшатнулась от стола, прикрывая глаза, пытаясь взять под контроль ужас, заморозивший способность соображать.

— Жень? — обеспокоенно позвала Данка, вставая с места и направляясь ко мне, с засвистевшей флягой и трясущимися пальцами вытаскивающую батарею, понимая, что, скорее всего, никаких надежд и шансов, и протестующе рыкнувшую, едва не разламывая порты, когда вставляла батарею назад. — Жень, что?..

— Не знаю. Не знаю, Дан, знаю только то, что меня запалили… — сжала виски руками, зажмурив глаза и пытаясь сообразить.

— Что? — ахнула она.

— Запись с экрана шла. С моего экрана. Кто-то получил удаленный доступ ко мне и вел запись экрана. Всего, что я делала.

— Как? — севшим голосом выдавила она.

— Я не знаю! — Рявкнула, запуская трясущимися пальцами систему. — Собирай все барахло и беги в машину, я сейчас на соседний вай-фай все это повешу и тоже съебусь. — Тяжело взглянула на бледную Данку, на мгновение растерявшуюся еще больше, но тут же оперативно кинувшуюся за нашими немногочисленными пожитками. В этот же момент зазвонил телефон с номером Андрея. Мой взгляд упал на экран — номер неопределен. Теперь упало сердце. Вновь. — Вспышка, — голос мой, но будто чужой. Настолько злой и одновременно напуганный, что Данка, уже впрыгнувшая в балетки под грузом пакетов, рефлекторно замерла и обернулась на меня. — Вспышка это дозвон с базовых станций для определения координат нахождения клиента. С точностью до трех метров. Они в курсе, что Шеметова грабанули, в курсе, что симка перевыпущена. И они определили местоположение.

— Что делать? — вопросила Данка с крошашимся самоконтролем в до предела напряженном голосе, и тут же выдала эпичную глупость, — тачку подгоню к подъеду и…

— С ума сошла, что ли? — обрубила я, напряженно глядя в экран. — Еще с транспарантом рядом постой, чтобы точно мимо не прошли. Давай съебывай в тот загородный дом и жди меня. Если поймают… лучше без палева. — Скрипнула зубами, оглядывая доказательствао, что мне пиздец, на фото прямо лучший кадр, профиль у меня действительно ничего, можно смело на аватарку ставить. И, не глядя, швырнула ей ключи от своей квартиры, — заедь ко мне домой. В ванной, в тумбочке, к задней поверхности раковины скотчем примотан кнопочный телефон. В спальне, в матраце со стороны входной двери есть скрытая молния по нижней линии. Найдешь ее, когда приподнимешь матрац с головного конца правой стороны. Между срезанных пружин лежит замотанный в картон планшет и упаковка симкарт. Записная книжка под второй от телевизора доской паркета в кухне, со стороны окна левый угол, ножом поддевается. Там же, на кухне, в кондиционере спрятан твердотельный накопитель, крышку поднимешь и справа у стенки в дальнем углу хуйня такая небольшая, квадратная, с проводами. На первый взгляд не поймешь, что лишняя деталь, если в кондерах не рубишь, но на второй взгляд… сообразишь, в общем. Забери это все. У тебя всего полтора часа до того как мой профиль даст им мое имя и ко мне приедут в гости. Ебанная ментовская база данных… Живее, чокнутая!

— Поняла. — Дверь хлопнула.

Немеющими пальцами по клавиатуре, тачпаду, мышке, не чувствуя солоноватый привкус во рту, не чувствуя боли от прокушенной губы. Ничего не чувствуя кроме страха от того, что время уходит, а следы нужно затирать.

А время уходит.

И они знают, где я.

Частота сердечных сокращений превышала частотность утекающих секунд, когда я все же пришла к тому, что теперь можно.

На ходу протирая ноутбук и телефон, быстро поднялась на верхний этаж и огляделась. Люк на крышу закрыт, но мы две ночи назад побеспокоились о том, чтобы он слегка приподнялся в случае необходимости.

Щель была достаточной, чтобы протолкнуть ноут на крышу. Туда же тщательно вытертый телефон, форматированный и со сломанной симкой. Плотнее прижала люк, угрюмо усмехнувшись, припоминая возню с этим люком глубокой ночью при выкрученной лампочке, с шепотом шуточками-прибауточками на тему, беспокоящую обеих — соседи внезапно проснутся, внезапно решат посмотреть в заклеенные нами изолентой глазки, и так же внезапно проявят соцактив и выйдут, а тут чокнутая стоит на стуле и разбирается с замком, а я ей подаю инструменты. Вот удивились бы соседи. И совсем не тому, что нам люк был нужен именно на вариант, если на ходу нужно будет скинуть технику.

Это был запасной вариант, ведь безопасность превыше всего.

И страшно от того, что этот вариант все же понадобился, я на это не рассчитывала. Вернее рассчитала-то я все, поэтому надеялась, что мне этот выход не понадобится, но жизнь мне снова фак показала.

Лифт, первый этаж и, толкнув дверь, накинуть капюшон, спрятав руки в карманы худи, глядя в растрескивающийся бетон крыльца и старый щербатый асфальт, когда не став спускаться со ступеней, сразу провернула в сторону и пошла по узкой полосе старого асфальта вдоль дома. Молясь. Наивно молясь, что не по мою душу отормаживающиеся внедорожники напротив соседнего подъезда. Все же по вай-фаю решили отследить, а не по вспышке, списав разность траффика и мобильный сигнал о местоположении на погрешность базовых станций. Почти поверила, что можно дышать, что можно жить, когда заслышала за спиной торопливый бег к дверям подъезда, чтобы успеть ее перехватить до того, как закроется. Даже несмотря на это почти поверила, что получилось.

— Она! — внезапно раздалось сзади. Сигнал к нападению.

Что есть мочи рванула прочь.

Но меня настигли быстро и крепкий мужик сдавил в руках. Я только собиралась завопить, но рот стиснули. Укусила.

Ругнулся, выпуская из рук, но не полностью. Удерживая мертвой хваткой за плечо, занес укушенную ладонь над остолбеневшей от страха мной.

— Не смей! — грянуло сзади, а в следующий момент занесенную руку перехватил злой лысый мужик серьезной наружности, тяжело глядящий на того, кто собирался меня лапищей с асфальтом сравнять.

— Руку прокусила, падла. — Злобно выдал он, переводя на меня взгляд и стряхивая пальцы лысого со своей руки.

— По-твоему, с радостями на шею тебе кинуться должна была? Челюсть ей сломаешь, она разговаривать не сможет, тебе шею свернут за это, дебил, блять… — гневная отповедь лысого, прижимающего к уху телефон, глядя на меня, и отрицательно поведшего головой, как только дернулась и заскулила от того, как сильно укушенный сдавил мое плечо. Но полномочия лысого на ограничение насилия закончились на предотвращении удара и он, хмуро глядя на меня, проговорил абоненту, — да, нашел. Нет, девчонка совсем… Да. Я понял. Хорошо. — Завершил звонок и, глядя в мои глаза, вкрадчиво произнес, — с тобой хотят поговорить. Это сделают в любом случае, раз хотят. В твоих интересах никого сейчас не злить, потому что тогда будет больше чем просто беседа. Я понятно объяснил? — Кивнула и он перевел взгляд на укушенного, кратко и твердо приказав, — отпусти ее. — Посмотрел на меня и качнул головой в сторону автомобилей, велел, — иди в машину.

— В какой хате… — только было начал укушенный, неохотно расцепляя лапу, но лысый, пристрелив его тяжелым взглядом, перебил:

— В случаях, когда такие люди как она понимают что их спалили, они задерживаются на месте преступления только для того, чтобы избавиться от следов. Поэтому нет никого смысла в железе оставленном в, — посмотрел на меня, приподняв бровь, — арендованной на левых людей квартире, верно? — я промолчала, глядя в асфальт, чувствуя как накрывает все больший страх. Это не отдел К. Далеко не он, несмотря на прозвучавшие дальше слова лысого, — я с такими людьми работал, Толя, и у меня есть не только опыт, но и логика. Именно поэтому, несмотря на годы твоей службы, повысили меня, а шеф тебе сказал, что ты должен делать, когда я отдаю распоряжения. Мы так и будем выяснять отношения или ты, наконец, сядешь в машину и мы поедем уже в «миллениум»?

— В «миллениум»? Сейчас? — уточнил Толя, раздраженно и с подозрением глядя на лысого, без всяких церемониалов толкнувшего меня к автомобилю.

— Ну, так позвони ему и скажи, что его решения тебе кажутся тупыми, хули ты мне высказываешь? — разгневанно бросил через плечо лысый, открывая мне дверь и давая знак залезть в салон вслед за мной крепкому мужику, дотоле стоящему с остальными рядом с машинами. — Заебал, дебил, — резюмировал лысый, садясь на переднее пассажирское в ожидании, когда заеба Толя с двумя мужиками загрузятся в машину спереди и мы все начнем выезжать со двора.

— Я могу задать вопросы? — глухо спросила я, упираясь взглядом в лысый затылок.

— Нет. — Отрезал он.

И такой тон сразу очень хорошо понимаешь — молчи, если не хочешь последствий.

Я смотрела в боковое окно, на засыпающий город и как ни странно не испытывала панического ужаса. Ну, да, похитили. Так в первый раз, что ли? Чокнутая моя вон какая молодец, такую прививку мне захуярила. Теперь мозг соображает даже когда пранк выходит из-под контроля. В очередной раз. Трунь, блять.

Угрюмо хмыкнула и краем глаза заметив как лысый повернул голову в профиль, мгновенно заткнулась. Правильно намекаешь, лысый, ты абсолютно прав, сейчас совсем не место и не время для истерик, даже несмотря на то, что меня для душевных разговоров везут в «миллениум».

Чудесный клуб с чудесной репутацией. Огромный храм, посвященный грехам и порокам, многим известен был, прежде всего, как элитное заведение, пафосное, уровневое сооружение, где возможно было многое купить и многое продать. Начиная от коктейля и заканчивая душой. Чем больше грехов, тем шире быть должны границы и клуб, несмотря на частую смену владельцев, неустанно обзаводился дополнительными пристройками, надстроями, иной раз сносились секции и перестраивались так, чтобы вместить больше желающих, пресытившихся тем, что есть и доступно. Желающих экспериментов над собой, к которым так стремились постоянные посетители, считающие, что нет различий между адом и нашим миром и избравших дьявола своим кумиром. Много слухов было о том, что там иногда на самом деле происходит, что за вечера там периодически проводят и почему некоторые из них очень закрыты даже для особой прослойки элиты с золотым пропуском во все. Но не туда. Может, потому и смена владельцев частая…

В общем, моя молниеносно развившаяся депрессия имела под собой серьезный базис, похоронивший мысль, что нужно выстраивать стратегию, нужно анализировать, прикидывать варианты, чтобы быть готовой к развитиям событий. Это хоронится мгновенно, когда сидишь в салоне чужой машины в окружении незнакомых людей. Все эти попытки зацепиться за призрачную возможность обойтись малой кровью, все это нахер идет, стоит уловить тень антуража реальности — ты одна с незнакомыми мужиками, которым нужно с тобой поговорить и добиваться от тебя правды будут не исключая грязные способы. Это особый страх. Он не глушит мысли, он… обречением.

Потому что в такой момент вроде и готов сдать все, потому что анализ почти истеричный, беспрерывный, выдающий тысячи заключений и все безрадостные, а вроде и понимаешь… что девчонка двадцати семи лет сейчас вычищает твою хату, забирает то, что обеспечит очень печальные перспективы, хотя она не обязана это делать, она не дура, она все поняла, от чего я уворачиваюсь и что прошу забрать, чтобы увернуться точно. Она делает это, не зная, что пошло хуже, чем предполагалось.

Чем учитывалось.

Осознаешь, что она промолчит, даже если сейчас малодушно сдашь.

И поэтому тоже молчишь. И будешь молчать. Собаки лают и грызут, но караван прет, только так. Иначе смысла в этом не было, иначе ценности не имеет все, что сделал и на что обрек ближайшего. И я буду молчать о главном, разводя песни о второстепенном. Нутро сжалось, затравленно подсказывая, что со мной рядом непростые люди и будет сложнее и больнее, чем с Ромой, избивающим свою невесту. Потому что они понимают, кто я, а значит, способы и меры будут иные…

От этого вместо крови жуть в венах.

До клуба доехали достаточно быстро и машины парковались прямо на закрытой площадке перед входом, а охрана, стоящая у дверей и неустанно и неумолимо занимающаяся фейсконтролем, даже глазом не моргнула, что тут капоты фактически в ступени уперлись. Отлично, просто прекрасно, уровень моего конвоя понятен. Пятачок, неси ружье.

Вышли из машины, потом широкие ступени и беспрепятственный вход через расступившуюся охрану. Я, шагнув в широкий холл, поморщилась от тяжести воздуха закрутившего в единую спираль множественные шлейфы духов, дорогих пород дерева, кожи и отдаленные пыльные тени строительства — немного режущее обоняние запах пластика и краски. Ожидала, что из холла направимся прямо к дверям, ведущим в секцию закрытую на ремонт. Я этого действительно ждала и в мыслях проносилось именно те кадры из фильмов, где все грустненько: шаткий стульчик, обшарпанная обстановка, нехорошие разговоры, невеселые перспективы, кому-то периодически становится больно и надежды на хеппи энд сгорают быстрее спички под непрерывным пламенем зажигалки… но лысый повел меня к шумному, беснующемуся залу. Ладно, у пиромана отняли зажигалку и спичка еще не полностью сгорела. Уже интереснее. Всегда интереснее, когда отменяется самая пугающая версия. Хотя, еще не вечер и пироманы рядом, а значит, факир/факер-шоу продолжается.

Из зала к лестнице, ведущей на второй этаж, и пока я поднималась вслед за своей верхней правой конечностью немилосердно сильно стиснутой за предплечье лысым, то запоздало отметила, что остальных конвоиров не видать. Даже строптивого вредины Толи, никак не могущего смириться, что по карьерной лестнице продвинули лысого, а не его. Между прочим, я считаю, что заслуженно продвинули, ибо и спичка надежды не сгорела и челюсть у меня цела, а с Толей могло быть по-другому. С челюстью так точно.

Пошло-пафосный коридор, несколько мини-залов, в которые заглядывал лысый и, наконец, он все же определился, где меня будут пытать — заглянув в очередной зал, втащил в него меня и кивнул на отдаленный стол у окна.

— Сядь туда и жди. — Приказал он, доставая телефон и подпирая косяк двери.

Послушно посеменила меж невысоких подиумов с шестами и пока отсутствующими на них стрипушницами. Попетляла между небольшим количеством столиков и покорно села на указанное место. Огляделась.

Зал почти пуст. Несколько небольших компаний угадывались в зонах, отгороженных полустеной из всякой свисающей с потолка сорочьей, то бишь блестящей и почти непрерывной в контакте друг с другом, дребедени.

Освящение мини-зала приглушено, а музыку, долбящую на первом этаже, здесь почти перекрывает тихий ненавязчивый фон.

Из-за спины подошла официантка и протянула мне меню. Хотела уже отказать, а потом поняла, что мне нужно выпить. В идеале хорошей конины, но мне необходимо соображать, потому, пролистав мелко дрожащими пальцами карту бара, заказала эспрессо. И почти тут же:

— Девушка, вы случайно не меня ищете? — и за мой стол неожиданно сел мужик, ласково улыбаясь напряженной мне, пока официантка забирала меню.

Ухажер. Как вовремя. Прошлась по нему быстрым цепким взглядом: возраст явно зрелый, особого пафоса во внешнем облике нет, значит, на внешности не зациклен, а из этого следует, что ему не страшно ее испортить. Комплекцией, вроде бы, боженька его не обидел, это тоже очень хорошо, а в купе с тем, что подкатил сам и первый, логичный вывод: смелостью тоже не обделен, что является приоритетным и основным плюсом в моем печальном положении. Соответственно, решено, перерождаем ухажера в рыцаря:

— Я ищу спасения. — Тихо произнесла я, доверительно глядя в темные, улыбающиеся глаза, и повела подбородком в сторону выхода, где подпирал косяк лысый, неосмотрительно не проявляющий внимания к тому, что одиночество пленницы разбавили. — Готова за это спасение заплатить.

— Как жаль, что в деньгах я не нуждаюсь. — Укоризненно глядя на меня, произнёс ухажер. — Но ваше желание могу исполнить почти на безвозмездной основе, — сексуально полуулыбнулся, явно не догоняя того, что я ему внушала напряженным взглядом, скашивая его в сторону лысого так, что не исключено, что могла окосеть, опасаясь, что все так же занятый своим гаджетом лысый, даже не посмотревший на меня ни разу, вот-вот нарушит свою замечательную традицию до того, как я тупого ухажера прокачаю до бесстрашного рыцаря. Поэтому, решив не теряться в творящейся вакханалии, я смело только открыла рот, но на телефоне тупого ухажера, выложенного на край стола, сработало оповещение и он тотчас метнул взгляд на засветившийся экран и, удовлетворенно кивнув, безапелляционно заявил, — теперь точно готов.

Мы с ним молчали, пока официантка ставила передо мной кофе, но как только она, убедившись, что мой туповатый рыцарь ничего не желает заказывать, отошла:

— Послушайте… — начала я, но он резко и очень твердо перебил:

— Это ты послушай. — Прервал он, пригвоздил несколько растерявшуюся меня тяжелейшим взглядом к стулу. — Влипла ты в адское дерьмо. Тебе очень не повезет, если ты встретишься с тем человеком, по чьему приказу тебя сюда приволокли. Мне нужно вытащить тебя отсюда с минимальными потерями, а сделать это непросто с учетом того, что у меня только один человек в помощниках, — повел головой в сторону лысого, неистово тыкающегося в телефон и продолжил, все так же тяжело глядя на похолодевшую меня, с откровенным смятением уставившуюся на него, — ты наверняка в курсе, что инфа на любых телефонах прозрачна для всякого имеющего мало-мальский навык, так что на телефоне важное и полезное хранить чрезвычайно тупо. Именно поэтому файлы с записью твоего экрана, а так же фото с камеры ноута, где видно твое лицо, не скинут мне на телефон, но уже скинули на флешку и она даже уже здесь, в этой обрыгаловке. Так что, малыш, нам нужно с тобой забрать отсюда компромат на тебя и умчать нахуй из этого города, и вот тогда мы с тобой заживем. Красиво и плодотворно.

— Вы о чем? — севшим голосом спросила я, чувствуя, как вообще утрачиваю саму возможность понимать происходящее и только сейчас осознавая, что такое истинный страх.

— О том, что тебе сейчас никак нельзя быть дурой, — прохладно усмехнулся он глядя в мои глаза и удовлетворенно кивая тому, что там расцветало, напитываясь этим и становясь воистину пугающим, — у нас с тобой времени в обрез, поэтому, как только я скажу, ты встаешь и спускаешься вниз. Идешь к туалетам, но не заходишь, ждешь там меня. Затем прихожу я и зажимаю тебя в углу, потом в страстях двигаем вместе в мужской туалет, якобы потрахаться, окно к тому времени должны будут успеть открыть. Если я не приду в течение пяти минут, то зайдешь в мужской туалет одна. Над крайней левой раковиной в потолке спрятана флешка, на которой доказательства того, как ты ловко вошла в аккаунт Шеметова и говоришь о том, как ты сейчас красиво можешь ограбить банк. Больше этих данных нигде нет, спасибо за это можешь сказать опять же вон тому человеку, — снова кивает в сторону занятого виртуальностью лысого. — Считай это жестом доброй воли и авансом для крепкой дружбы. Забираешь флешку и идешь в зал. Правее от стойки бара кухня, через нее попадаешь в коридор, по которому идешь прямо и направо. Там будет черный ход и дверь открыта. Через дорогу от этого сральника у магазина припаркован белый Ауди без номеров. Сядешь в него и ждешь, когда приду либо я, либо мой помощник.

— Кто вы? — помертвев, едва выдавила я пересохшими губами.

— Твое спасение, малыш, ты же меня хотела и вот я пришел. — Хищно улыбнулся, глядя на меня, — такие как ты на вес золота, а я люблю золото. — При этих его словах, сказанных тоном коллекционера, то есть действительно как о вещи, которую хочется иметь, я поняла, что не дышу, а он тем временем оглянулся на Лысого, который мгновение спустя, оторвав взгляд от телефона, с посуровевшим лицом торопливо двинулся к нам, и как только он приблизился на расстояние достаточное, чтобы голос мужика слышал лысый, то тот спросил, — коридор чист?

— Пиздец. Посмотри вон туда. — Кивнул в сторону тонированного экрана, я автоматом перевела взгляд за тонированную стену и заметила у стойки диджея молодого, приблизительно моего возраста, всего такого на стиле, человека, явно о чем-то разговаривающего со склонившимся к нему диджеем. — С ними около восемнадцати бойцов маски-шоу. Готовятся разнести здесь все нахуй и вскрыть сегодняшний приход, который сейчас пилят в закрытом на ремонт крыле.

— Бля-я-ядь, он чует, что ли… — сквозь зубы разозлено выцедил мужик, прищурено глядя на широкую световую стойку диджея, о боковую сторону которой оперся бедром худощавый темноволосый, со снисходительной улыбкой глядящий на толпу, пока ему почти в самое ухо что-то вещал диджей. А мужик, напротив меня, еще мгновение назад с нехорошим прищуром глядящий на них, вдруг как-то по особенному погано улыбнулся и заключил, — хотя… они ведь тебя в лицо не знают?

— Нет, — лысый, за секунду до меня верно поняв адресацию вопроса, посмотрел на мужика, очень довольно кивнувшего и вновь глядя за стеклянную стену, негромко поинтересовавшегося:

— Камеры отключены?

— Они и отключили, — отозвался лысый, — поэтому такая заминка со всем этим вышла. Я понять не мог, кто их и для чего вырубил, пытался разобраться… Что делать? — снова непонимающе смотрел на мужика, явно разнервничавшись.

— Идеально. — С эхом удовольствия заключил тот, расслабленно откидываясь на спинку стула и с неподдельным интересом глядя за экран. — Ждем начала.

Я, понимая, что сейчас начнется какой-то экшн, закашлялась, чувствуя, что в горле намертво пересохло и даже не ощутив ни вкуса, ни температуры, осушила чашку с кофе.

Посмотрела на лысого с мужиком, неотрывно глядящих в зал и только, совсем едва заметно двинула корпусом в сторону, как лысый резко встал ближе и одним кратким, тяжелым и многообещающим взглядом отбил у меня всякую охоту шевелиться.

С трудом сглотнув, запоздало ощутив, что обожгла кофе слизистую, с нарастающей, уже ничем не гасящейся паникой, тоже посмотрела за стекло.

Биты музыки замедлились, имитируя неторопливо ускоряющийся ритм биения сердца. Явно не моего, пытающегося проломить ребра. Молодой человек, все так же стоящий недалеко от диджея, опираясь о его стойку бедром, взял протягиваемый диджеем микрофон.

— Что ж, — по залу разнесся низкий, бархатистый голос, накладывающийся поверх неторопливо ускоряющейся имитации сердцебиения. Он медленно поднял руку без микрофона вверх, что действовало на возбужденную толпу завораживающе, — начнем?

И толпа взревела. Первые вступительные аккорды трека и стребоскопы вошли в режим пыток для эпилептика, вспыхивая адски ярко то голубым, то алым, то слепяще белым, с краткими перерывами и новыми вспышками, бьющими до ослепления под выхлопы парогенераторов, выстреливающих тайфунами дыма в потолок, пускающих клуб в демонический ритм битов зачинающегося трека, снова прервавшегося на сердцебиение. Толпа вновь закричала, жадно и торжествующе. Тень снисходительности в полуулыбке человека с микрофоном, и его рука резко была опущена. Команда.

Вой толпы, принявшей это за сигнал для бесчинства.

Так ошибочно принявшей.

Потому что это была команда для иных. Тех, что спустя секунды неистовство толпы начали резко и грубо урезать. Толпа людей в спецснаряжении и с оружием наперевес. Команда для тех, что сминали еще не осознающие действительность сонмы, что «начнем?» имело другой смысл. Не тот кураж, что они себе представляли.

И они только что дали добро. На маски-каски.

И на кураж. Человека, приподнявшего подбородок, наблюдающего как сминают сотрудников и посетителей заведения, давших добро человеку, приходящегося цепким взглядом по залу, погружающемуся в панику, отслеживая каждый миллиметр пространства, каждое движение тех, что вносили смуту в животный восторг и перерождали его сейчас в адреналин во вскриках. А он протянул микрофон мужику в полном обмундировании и балаклаве, возникшему за его спиной и спустя мгновение хорошо поставленным голосом с той отличительной твердостью и особыми интонациями, которые бывают только у определенных сотрудников органов, оповестившему:

— Без паники. Проводится спецоперация ФСКН совместно с УВД и общественной палатой по Московской области. Оставайтесь на своих местах и приготовьте документы.

Да конечно, ага! Эти люди, посещающие этот клуб прямо охотно и безропотно подчинятся, особенно, когда наркоконтроль не наш, с которым родичи местной золотой молодежи еще могут договориться, а столичный, с которым нашей провинции без вариантов. Так что первый же приказ «без паники» был сразу же нарушен — толпы тех, что не хотели уехать по два два восемь ринулись на выход, старательно пытаясь увернуться от рук восемнадцати бойцов, как-то потерявшихся из виду во вскипевшим порочном океане.

— Черные выходы они по любому закрыли, чтобы отслеживать всех кто выйдет, — резко сказал мужик напротив меня, обращаясь к напряженно посмотревшему на него лысому, — так что вытаскивай ее через центральный вход, а я исчезну под погром. — И, поднявшись, направился к выходу, когда кивнувший лысый дернул за локоть меня, вытаскивая из-за стола и быстро потащил вслед за ним в коридор, по которому бежали люди.

Вступив в коридор, мужик направился против движения толпы, с трудом протискиваясь через нее, а лысый потащил меня в сторону лестницы. Я, пытаясь сообразить, рыскала глазами по сторонам. Выход нашла неожиданно — в паре метров впереди стояло что-то вроде тумбы на которой были расположены несколько подносов. Лысый тащил меня за собой, вдоль правой стены, как раз на траектории движения тумба.

— Эй! — позвала я, рывком вырывая свою руку и подхватывая ближайший поднос.

Он обернулся было и я с силой, от всей души, целясь в лицо, швырнула в него подносом, заполненным тарелками с объедками, бокалами и рюмками с опивками.

Поскольку мы были с ним очень рядом, из-за малого расстояния и внутреннего мандража сильно ударить не получилось и меня тоже окатило содержимым подноса, но главное — он на мгновения потерял ориентацию и я ринулась прочь. Расталкивая людей бежала к лестнице, не чувствуя ни страха, прорывающегося слезами, не чувствуя ничего, подчиняясь только одному, что было в разуме — бежать. Максимально быстро и максимально далеко.

Мчалась с толпой по лестнице у начала которой на первом этаже, оперевшись локтями о перила находился высокий мужик, пристальным ледяным взглядом глядящий на поток людей. Недалеко от него стояла брюнетка, опираясь скрещенными предплечьями о спинку повернутого к лестнице стула, на котором ногу на ногу сидела русоволосая в строгом деловом костюме. Все трое чрезвычайно внимательно смотрели на лица паникующих, мчащийся по лестнице. Беспрестанно с одного лица на другое, постоянно, на миллиардные доли задерживаясь и вновь двигаясь по все льющейся вниз толпе. В царящей вакханалии эта их неподвижность и титаническое спокойствие выглядели сюрреалистичным диссонансом.

Я попыталась оглянуться, не с первого раза получилось, едва не упала, успев ухватиться за перила и поняла, что стою прямо перед мужиком дернувшим рукой на перилах, но оборвавшему это движение, одновременно очень резко поворачивая ко мне голову и прошивая до основания взглядом зеленовато-голубых глаз. Повел подбородком в немом приказе двигаться прочь. Уговаривать меня не надо было и я, оглянувшись, заметила в конце лестницы лысого и без обиняков выставила паникующим людям ногу, об которую споткнулись двое. Один упал и потянул другую за собой. Цепная реакция не заставила себя долго ждать.

Я рванула вперед, в смятенный зал, не успев испугаться, когда тот мужик, у перил, выстрелил рукой, собираясь меня перехватить, но я уже рвала когти дальше. До входа метров двадцать, кажущиеся километром из-за обилия толпы уже успевшей понять, что тот мужик, пугающий меня наверху, прав, и черные выходы закрыты.

Я, дыша сорвано, тяжело, с дичайшим трудом протискивалась сквозь людей. В холле было пошире, чем на входе в зал и поток двигался живее. Я уже почти достигла выхода, но и там заминка — в клуб входили трое крепких мужчин кавказкой национальности. За ними молодой человек, тоже примерно моего возраста, очень схожий с тем, что запустил бесчинство на сцене — те же почти выбритые виски темных волос, зачесанных назад, заостренные черты лица и выражение глаз. Тот же расслабленный и очень спокойный взгляд среди бесчинства и паники.

Четверка вступала в клуб безапелляционным ледоколом разрезая мчащуюся на выход толпу. И направлялась к запертым дверям. Один из кавказцев, идущий первым, мощным пинком открыл дверь в коридор, ведущий к ремонтируемому крылу. Я их почти уже миновала, но какой-то здоровый лоб, стремясь проскочить на выход раньше, оттеснил меня локтем, заставив на бегу запутаться в ногах и почти упасть, если бы не глядя перехвативший меня темноволосый.

— Оп, поймал, — приподнял уголок губ он, не отпуская взглядом пронзительно зеленых глаз темень провала коридора, в который вступили двое из трех кавказцев, а последний, крепким хватом за мое плечо помог остаться на ногах, пока я с трудом гасила инерцию, которая должна была меня в этих двоих впечатать, тоже не глядя не на меня, а в проем, бросил:

— Аккуратнее. — Без намека на акцент, и, расцепив пальцы одновременно с ослабившим хват рук темноволосым, вошел в коридор, куда, мгновение спустя шагнул брюнет. А за ними федералы в обмундировании, полностью проигнорировавшие меня.

Это уже не сюр, это уже… слова нет. Обстоятельство есть, а слова нет.

Вывалившись на крыльцо и скатившись по ступеням, быстро огляделась. Ситуация хуевая, ибо в зоне досягаемости нет проулка. Справа отгороженная длинным беспрерывным забором территория спортивного стадиона, слева есть проход между клубом и ресторанным комплексом, тоже окруженным забором, но на той улице к которому ведет проулок припаркована обозначенная Ауди и не исключено, что товарищ коллекционер, у которого явно маньячные наклонности, не ожидает меня на своем белом коне.

Понимая, что времени все меньше и меньше, а скрыться без следа мне проблематично — толпа на улице сильно рассеивалась, спешно уезжали машины, дотоле припаркованные вдоль дороги. Я закусила губу до боли и побежала вниз по улице. Взгляд натолкнулся на заведенный тонированный внедорожник. Мысленно издав последний отчаянный боевой клич, рванула заднюю дверь на себя и с предсмертным хрипом ослика на издыхании завалилась внутрь автомобиля, по инерции впечатавшись лицом в кожу пустующего заднего сидения и, изогнувшись до хруста в позвоночнике, торопливо и с силой захлопнула за собой дверь.

В машине был только один человек.

Он сидел за рулем и курил в приоткрытое окно. Вообще никак не среагировал на шумно дышащую меня, рывком севшую на заднем сидении, зажимающуюся за передним пассажирским и быстро осмотревшуюся.

— Покиньте салон. — Произнес мужик за рулем, не поднимая взгляда от телефона.

Густой, мягкий, полнозвучный, совершенно спокойный голос, будто для него обыденны девки, прыгающие к нему в машину.

— Мужчина, пожалуйста, я буквально пару минуточек посижу… — нервно, сбивчиво от востанавливающегося дыхания проговорила я, напряженно уставившись в лобовое, на поток людей все хлестающий из клуба.

— Девушка, убедительно вас прошу, покиньте автомобиль. — Снова очень спокойно проговорил он, все так же глядя в экран. Но я, скрипнув зубами, протестующе молчала и не шевелилась. Он, затянувшись, выкинул сигарету в окно и взялся пальцами за ручку двери. — Мне все же придется поспособствовать вашему удалению?

Конечно, он не собирается мне помогать. Выскочила и клуба, от меня разит бухлом, взъерошенная, прошу позволить отсидеться в чужой тачке, какое еще впечатление я могу создать, кроме как обдолбанной девки, перепугавшейся облавы наркоконтроля? Вон и их машины в отдалении стоят, тут даже додумывать ничего не надо.

— Пару минут, пожалуйста! — взмолилась я, холодея, когда из клуба-таки выбрался лысый и застыл перед входом, начав озираться в поисках меня, которую вот-вот выкинут из укрытия прямо ему в руки!

— Я же по хорошему про… — удручённо вздохнув, поворачивая голову в профиль, начал мужик уже измененной, прохладной интонацией, но у него не было шанса закончить.

Потому что у меня действительно не было выхода.

Я рванула вперед, к нему, обхватила плечи и впилась в губы, потянув на себя так, чтобы со стороны лысого, если он вдруг начнет осматривать машины, не было видно меня из-за спины мужика. Опешившего на сотую долю секунды и попытавшегося отстраниться, но я, умоляюще проскулив ему в губы, впилась клещом в плечи. Да и в губы.

Мгновение и внезапно разворот корпусом так, чтобы мог запустить пальцы в мои волосы. Одновременно с этим не сильно, но очень чувствительно прикусил мне нижнюю губу, заставив рефлекторно, в ожидании боли, разомкнуть зубы. Язык коснулся языка и я сама протестующе отстранилась, но он удержал за затылок.

— Не пила. Принимала? — тихий вопрос мне в губы.

— Нет, — сипло выдавила я, якобы усаживаясь поудобнее и осторожно бросив взгляд из-за его плеча. Лысый все еще стоял перед входом и осматривался. Сука, да когда ты съебешься… — парень приставал, слава богу облава, я под шум убежала. Я совсем немного посижу, вдруг он за мной помчался, не выгоняйте меня, пожалуйста…

— Пока целуешь, сиди, — снова мне в губы, но уже с усмешкой.

Я перевела было на него взгляд, но он плавно подался вперед и сделал это пробно, поверхностно, чтобы избежать сопротивления. Мягко, очень осторожно коснулся губ. Заставив растеряться.

И ощутить запах. Парфюма вкупе с никотином. И почувствовала вкус на этих чрезвычайно осторожных губах. Легкий, почти неуловимый привкус цитруса. Сок или фрукт недавно был на них, не понять. Теряешься в ощущении. В запахе. В сплетении этого. От него чем-то пахло. Оно пробивалось сквозь парфюм, сквозь вкус его расслабленных губ, оно пробивалось и медленно просачивалось в вены. Что-то необычное очень и при этом… знакомое, что ли… Понятное. Которое знаешь… от него сочилось это ароматом.

Он пальцами, не торопясь и без нажима, провел по моим волосам, с нажимом от темечка, медленно вниз и почти неощутимо касаясь, тронул основание шеи.

Это вторая ошибка моей системы, второй непонятный баг, пустивший новую цепь ошибок, закоротивших разум. Удовольствием.

Его легкие касания, почти нажим, но все же поглаживания самыми кончиками пальцев по шее. Легкие, да, вроде бы, но в то же время очень ощутимые. Они творили свои вязи в возникающей цепи при одновременном пьянящем аромате, вкусе его губ и их прикосновении.

Он слегка, совсем слегка, но все же настойчиво надавил пальцами на шею, тут же накрывая ее ладонью, когда я замерла. Накрывая и направляя так, чтобы я поняла подсказку — изменить угол между лицами. Чтобы он мог глубже. Чтобы мог показать, что хочет глубже, потому что ему нравится. Мой запах, мои губы. Я.

Краткая парализация и без того одурманенного сознания. Мгновенной убийственной дозой наркоз для совести — ну, коли там лысый, а тут условия такие… Да и этот, вроде бы, не совсем отбитый…

Коснулась пальцами его локтя, лежащего на спинке пассажирского и сжала, контролируя, когда он неторопливо и снова настойчиво придвигал к себе, одновременно усиливая давление пальцами на шее и тут же расслабленными губами. Это было что-то совершенно неописуемое: чувствовать давление и одновременно не ощущать. Это влекло, это находило отклик в зачинающемся внутри огне, требующем для полного осознания еще действий от него. И он хотел и мог. Мог и хотел. И отозвался. Когда немного разомкнула зубы, а он зарылся пальцами в волосы и с намеком потянул вниз, придвигая к себе теснее. Ибо ему хотелось большего.

Ему хотелось вот этого — своим языком с жестким нажимом по моим зубам и я ничего не сделала с первым предупреждением, пока щекочущим низ живота. А он дразняще кончиком языка по моему небу. Шум крови в ушах, подсказывающий, что ожидаю. Что готова. Когда он вновь пальцами по затылку вниз, к шее, по ней кончиками и сжал. Покалывающее распирающее онемение под кожей, отразившееся мурашками по рукам.

И он… отстраняется.

Просто отодвигается, предварительно подготовив меня к взрыву.

Это бешенством в разум, это в инстинкт, сжавший его локоть, подаваясь за ним, вперед, за его языком. Это в требовательном прикусывании его улыбающейся нижней губы.

Удовлетворенно улыбающейся.

И твердо отводит назад голову, невербально приказывая отпустить, одновременно с этим пальцами жестким нажимом от моей шеи вниз, по линии позвоночника, придвигая к себе, да… и обозначая…

Предупреждающий удар в животе, подсказывающий, что следующий будет нещаднее. Предупреждающий. А я все равно подалась вперед и надавила на его язык своим с удовольствием.

Его миллисекундная задержка с ответом, вроде как снисходительный последний шанс. Но он был не нужен, несмотря на тревогу в разуме, почти запустившую в него трещины в виде так и не успевших оформиться рациональных мыслей, потому что его краткая усмешка мне в губы и он… атаковал.

Резко подался вперед, жестко сжимая пальцами ушедшими с поясницы на ягодицу. Одновременно, второй рукой стискивая почти до боли мои волосы у корней, делая поцелуй глубже и… завел язык мне за щеку, надавил, жестко и безапелляционно, потребовав и тотчас получив мгновенный ответ что вся, все тело, это сплошная эрогенная зона, которую он сейчас нещадно, несмотря на обозначенный предел, действительно нещадно и единовременно простимулировал.

До молниеносного отзыва в виде мурашек от ощущения его тарана не только через губы. Через вены и сквозь них. Сожжённых. Натиском. Удовольствием от именно такого натиска. Не нахального, настырного, агрессивного. Мужского. Поистине, по сути своей истинно насыщенного силой и одновременно свежего и терпкого, потому что он целует и он помнит об этом, и тотчас за этим, снес мое сознание, когда совсем недалеко отстранился и коснулся языком уголка моих губ. Молниеносная атака и мгновенное отступление, вроде бы, чтобы оценить, но… он точно знал, что сейчас просто целовал, не подавлял, не применял силу, он просто давал передышку, улыбаясь, явно чувствуя, что меня, забывшую дышать, сильно коротнуло. Это истинно мужское, заставляющее рефлекторно, инстинктивно, ментально, физически, да феноменально во всем одновременно сжиматься. В его руках. Теряться. Потому что до межклеточных связей инстинктивно замираешь, отдаешь… инициативу… с удовольствием, понимая, чувствуя, что здесь нет утвержденного сценария, все будет сразу и по факту происходящего, но под контролем разума и от этого накрывало наслаждением… потому что снова нажим на мой язык, снова поцелуй глубже, уже вульгарный и откровенно пошлый, а пальцы от ягодицы так поверхностно вверх по моей спине. До шеи. Где жестко сжали, а его губы одновременно с этим стали мягче.

И это вновь до украденного дыхания, это до перебоя в работе сердца, перекачивающего отравленную кровь. Это до мушек перед глазами от силы взрыва в разуме, отдавшему ему дань — неосознанный стон в его удовлетворенно улыбающиеся губы, скрадывающие этот стон мягким, каким-то покровительственным прикосновением. И впитывая это, отзываясь на это в виде нажима пальцев на его затылок, плотнее придвигаясь к нему, удобнее обхватывая за шею, снова с нажимом, но мягким, доставляющим прежде всего удовольствие обоим, молниеносно превращающегося в новое, пусть слабее, но однозначно наслаждение, крепящееся ощущением его вновь расслабляющихся губ, ослабляющегося нажима языка на онемевший мой, и только потом он отстранился. Он делал это очень медленно и плавно, выпивая без остатка мое срывающееся дыхание, при этом успев молниеносно перехватить и твердо сжать мой подбородок, одновременно включая свет в салоне.

Пульс учащен до неистовства. Ускоренные удары сердца отдаются эхом в ушах, воздух горячий и его мало и это фантастическим аккордом в виде тянущейся горячей тяжести по венам. Сексуальное возбуждение во всей красе. Усилившееся, как только я увидела лицо того, кто отымел меня поцелуем. Отымел не только в плане физического, реакций тела и гормонов… просто отымел…

Неяркий свет плафона осветил его и я невольно замерла.

Лицо очень приятное, располагающее. Выделяющиеся скулы, красиво очерченные губы, высокий лоб, но основное — глаза. Глубокие, светло-карие, с медовым бликом. Взгляд гипнотический. Совсем не от того, что он очаровывал или обвораживал располагающей внешностью, а потому что это мужской взгляд. Глубокий, прямой и открытый, пробирающий проницательностью, спокойствием. Разумностью.

Внешность притягательная, поставленная речь, очень сдержан, невероятно вежлив, ощутимо элегантен, несмотря на кэжуал в одежде, потому что элегантность в стиле, а он не всегда отражается исключительно одеждой… и в доказательную базу краткий эпизод в виде щедрого одаривания изысканными предварительными ласками, а потом нехилого такого траха одним раскрепощенным поцелуем. Реально нехилого. У меня бывал секс короче и по продолжительности и близко не стоящий по удовольствию к таким вот сосаниям… И комплекс этого всего, оттрахавшего меня одновременно очень элегантно и при этом довольно жестко, был воплощением того, что называют преступным шармом — инстинктивно понимаешь, что не надо на такого смотреть, тем более в глаза, но интерес сознания он удерживает. Особенно сложно отвести взгляд от этих глаз, когда в них мерцают золотистые искры как отзвуки взбудораженного мужского интереса. Моментально потухшего, когда он скользнул взглядом по моему ошарашенному лицу.

Это я чего, не понравилась, что ли?

Мысль возмущенная, оскорбленная, и, сука, самое главное — какая уместная! Я прикрыла глаза, беря свой маленько отчаливший разум на швартовку. Какой-то бред вообще. Я обокрала Данкиного мужа, меня похитили, привезли в клуб, где меня снова попытались похитить у похитителей, я сбежала, сижу тут сосусь с незнакомцем, растекаясь по сидению и расстраиваюсь, что я ему не понравилась внешне! Блять, реально в психушке надо было полежать, а не откупаться. Я точно ебнутая. Вот чокнутая — чокнутая, а я ебнутая и мы с этой Тамарой охуительный дуэт!

— Прости за домогательство, ребенок, — разжал пальцы, выпуская мой подбородок. Я запоздало открыла глаза, наблюдая как он отстранился, полубоком усаживаясь в кресле, выставив руку на руль, не без досады глядя в мое вытянувшееся лицо. — Голос взрослый, интонации хоть и просительные и напуганные, но зрелость и намек на характер выдают. Да и не только они выдают. Вернее, мне так показалось.

То ли у меня окончательно крыша уехала, то ли стресс сказался, но я, глядя в его ровное лицо, выцедила:

— Я не ребенок.

Приподнял бровь и ее излом стал явственнее. Одно легкое движение мимики, а выражение глаз отчетливо изменилось — отмеренная ирония, мягкая снисходительность. Так смотрят на бунтующих подростков люди, которые хотят рассмеяться, но понимают, что это может спровоцировать еще большее буйство у неокрепшей психики.

Наверное, я все-таки сошла с ума, потому что во мне это едва буйство и не вызвало как раз. Поморщилась, взяв под контроль изнасилованные стрессом мысли и эмоции, отвела взгляд, сканируя обстановку перед клубом на предмет обнаружения на первый взгляд отсутствующего лысого.

— Тебе хотя бы двадцать есть? — поинтересовались у меня. Опять-таки с трогательной сдержанностью. Вот точно как с буйной.

Снова задело, но так, уже отдаленно, потому что я уже была в себе и нужно было разруливать случившуюся жопу. Так, лысого не видно, да тут вообще никого не видно, одни ментовские машины да зеваки. Тачка похитителей у похитителей со стороны черного хода у магазина, значит, чесать мне ровно в противоположном направлении, то есть вниз по улице и вон в тот прогал между заборами…

— Ребенок, цифры не знаешь? — контролируемая заинтересованность в его голосе.

— Есть мне двадцать. Даже почти на пять больше, — отозвалась я, и, переведя на него взгляд, изобразила детский восторг, — спасибо, дяденька!

— Сидеть! — гаркнул он, пытаясь перехватить рванувшую в сторону двери меня и одновременно вслепую ударяя по панели на водительской двери, блокируя остальные, но я мгновением раньше выскочила из салона.

Побежала к многоэтажкам не слыша ничего кроме бешенного стука сердца в ушах, рычания адреналина в крови и мчась в проем, оттуда, выглянув из-за угла и не обнаружив белых коней без номеров, метнулась через улицу во дворы многоэтажек со всей скоростью на которую только была способна. Не знаю, сколько я так пробежала, из одного двора в другой, но когда инстинкт самосохранения слегка ослабил тиски на разуме, я оглянулась при очередном повороте за очередной угол дома. Разумеется, погони не было.

Стрельнув сигарету у парней, сидящих на скамейке у подъезда, попросила вызвать мне такси и пока ехала в загородный дом, меня, как и всегда запоздало накрывала истерика. Пыталась не ржать, перестать бесполезно плакать, одновременно сообразить, что случилось и не пугать водителя.

Но терпела катастрофическое поражение по всем фронтам, еще не догадываясь, что вскоре это войдет в традицию.

*В главе использован текст песни Москва любит — Скриптонит. Все права у правообладателя.