Лимова

Глава 11

Костя вставал сам, без будильника.

Время около семи и он беззвучно поднялся с кровати. Я, подавляя зевок, смотрела сквозь полумрак, как удаляется в ванную. Заслышав приглушенный шум воды, поднялась с постели. Пластик кнопок под пальцами на кофе машине, вкус мяты от зубной пасты на языке, взглядом неотрывно на отражение его силуэта сквозь запотевшие стекла душа.

Упав на живот на простынях, сонно наблюдала как Костя, с полотенцем на бедрах, только было тронулся в гардеробную, но все же изменил маршрут, присев сначала на край постели. Его пальцы по моему лицу, убирая прядь, заправляя ее за ухо, мимолетно, поверхностно едва ощутимо оглаживая пальцем скулу.

Движение почти обыденное, он нередко так делал. Нередко так смотрел. Но в утренней тишине рассвет снова не только за окном.

Приподнялась, просительно задержав его за предплечье. Придвинулась ближе, прикоснувшись губами к его плечу, втягивая его аромат, едва-едва просачивающийся сквозь запах геля для душа. Аккуратно пересела на его бедра, оседлала, обвивая шею и плечи руками, целуя в висок, и обнимая теснее.

Чуть откинул голову назад и губы в губы. Мягко, нежно. Осторожно обнял, скрещивая руки на пояснице, теснее вжимая в себя, размыкая зубы и поверхностно касаясь языком моего. Запуская негу под кожу и мурашки на ней.

Слегка двинулась на его бедрах и он тут же прервал поцелуй, чтобы сообщить ненужное и неважное — да, он не купил другие презервативы. Не нужны, — притянула его голову себе, целуя глубже, обнимая теснее, ощущая ток под кожей от тепла его кожи, горячеющей, как и набирающая силу эрекция.

Снова слабая попытка его протеста — расслабив руки, попытался осторожно отстранить, полагая, что сейчас либо просто дразню, либо все перейдет в оральный секс, а хочется иного. Вот того, что опутывает тяжестью не только вены, но и мысли, утяжеляя их все сильнее, когда снова двинулась по эрекции. Но промолчал, когда настойчиво надавила на его плечи, подсказывая лечь на спину, одновременно чуть приподнимаясь на нем, чтобы убрать ткань, нагретую жаром кожи, его и моей.

Коснулась эрекции, сжала. Кожа исходит жаром, как и он сам, как и то, что в его глазах, снова плавя золото, где почти мольба. И осторожно опустилась на него сверху, сжимаясь от стремительно разрастающегося чувства распирания, крадущего дыхание и пускающего дурман в кровь и разум, все более распыляющийся от вида того, как он с силой прикусил губу и его глаза подернулись поволокой.

Остановилась, заставляя себя сделать вдох, кислорода во вскипевшей крови и так было мало. Он осторожно сжал ягодицы и сжал сильнее, когда двинулась на нем, снова задерживая дыхание и подавляя порыв откинуть назад голову, в которую копьем ударило яркость удовольствия, горячего, тяжелого, сжимающего мышцы и запускающего сердце в неистовый ритм. Приказывая взять такой же. Но это было слишком. С каждой моей попыткой ускориться, ощущала слишком быстрый подвод к своему финишу, пропитанного его запахом, его жаром, мерцанием расплавленного золота.

Костя усмехнулся пересохшими губами. Приподнялся на постели, крепко обхватил за талию и сбросил с себя на прохладу простыней, тут же упав сверху. Движение его бедер было резким и меня выгнуло и повело под ним. Под его руками. Одной, переплетенной с моей, заложенной над моей головой, вдавив в подушку, и второй, стиснувшей бедро ноги, обхватившей его за торс. Ее, этой рукой, повел по моей коже кончиками пальце. По боковой стороне бедра и выше, уходя на живот, по нему снова выше, по вздымающимся ребрам, кзади, за спину, подхватывая, приподнимая на постели, когда вновь двинулся вперед, одновременно углубляя поцелуй, срывая дыхание, сердце и свое имя себе в губы.

Чувство тока внутри острее, они почти лезвием, почти отправляя в паутину парализации любую способность мыслить из-за его силы, когда вдавливал собой в простыни, от ощущения сплетенных пальцев над головой, от вкуса его поцелуев, его горячего дыхания, обжигающего мою и без того пылающую кожу. Дышать было все тяжелее, все сложнее удерживать разум, когда все внутри сплеталось в спирали нарастающего удовольствия, жара, путающего мысли, сжимающего мышцы, сложившееся только в одно имя, срывающееся с покусанных, пересохших губ. Спираль ощущений закручивалась теснее, все почти слилось и остановилось на пагубно тонкой границе. Одно его особо сильное движение и мир померк под взрывом внутри, ударной волной сотрясший меня, не справляющуюся с такой мощью, когда коротило разум осколками мира, впиваясь в него, одаривая вместо боли непереносимым наслаждением. Просто чудом успела осознать, что отстраняется, что уже близок и сжала ногами его бедра, с трудом, но резко подаваясь вперед, опьяненно глядя в глаза, опаляющие тем, что творилось в них. В нем самом. Сквозь все сгущающейся налет удовольствия, готовый вот-вот переродиться в цунами наслаждения, прошивающими искрами мелькнули неверие, надежда, почти мольба. Сорвано улыбнулась, слабеющими ногами сжимая его бедра сильнее, подтверждая. Миллиардные доли секунды и его разорвало.

Сильнейшая дрожь тронувшая крепкое тело, руки, вжавшие в себя, покрывшиеся мурашками, замершее дыхание, откинутая голова и проступающие на шее вены, пока его коротило, уничтожало, вжимая в меня все сильнее. Вжимал в себя все сильнее. До отчетливой боли, физически сминающей скатывающийся собственный оргазм, но отправляя в него ментально от мощи того, что расходилось от него волнами. Бархатным всеобъемлющим окутывающим теплом, чувственным бесконечным наслаждением и глубокой, насыщенной мужской нежностью, несмотря на то, что утерян контроль над телом и физически чувствуешь иное, что кости вот-вот затрещат, но то лишь физика…

Несколько секунд и обессиленно упал сверху. Его первый вдох дрожащий, срывающийся и сухие горячие губы ошибаются, когда он попытался поцеловать меня в висок, но просто прижался ими к коже, вдыхая мой запах. И я млела от ощущения его сердцебиения, тяжелого и ускоренного, тяжести его тела, еще слабо подрагивающего. Осторожно расплел пальцы, и положил обе руки под мою спину, когда теснее обнимала его плечи, отвечая на поцелуй, на то, что было в нем. Придвинулась ближе к нему, как только отстранился, упал рядом, осознав, что мне трудно дышать. Взяв мою ладонь, поцеловал в основание, с трудом сглотнув и приоткрывая глаза.

Долго в тишине разговор без слов и его губы снова касаются основания моей ладони, когда зарывалась лицом в его шею, обнимая крепче, касаясь еще горячей кожи дрогнувшими, улыбающимися губами.

Он снова в душ, а я, обретая контроль над болидом, пялилась в потолок и задавалась риторическим вопросом — дура ли я? И если да, то почему именно?

Неделя до старта рдеющих знамен, так что, в принципе, маловероятно — это и венчало список слабых аргументов «за», когда на порыве оседлала Костю. Но то, что сейчас было в словах без слов, тут не один наркоз для совести не справится, чувствуешь себя сукой. Не сучкой, а конкретной сукой, прямо самой себе по ебальнику бы съездила, если бы не жалко было.

Хотя… чего переживать? Нормальный мужик, у меня даже подсознание за него проголосовало (нужно, кстати, провериться, но, думаю, помидоров там больше нет), к детям я нормально отношусь, если они нормальные, болид у меня здоровый. Подумаешь, пиздецы одни за другими в жизни, да? На фоне-то таких аргументов!

А вот чихуа-нихуа, — возразил ящик с помидорами, подражая Кате с пинка открывая дверь в рациональность, — одно дело в веселые старты по городам удариться вдвоем и совсем иное, когда не вдвоем.

Едва всплывшие в мыслях слова Стаса о том, что чилиться буду у друзей иногда, намертво задавлены веским — у него шеф не Костолом, которого собственные дети ненавидят. Кот чипирован и воспринимает это положительно. Обоснованно положительно, это уже очевидно, как очевидно и то, почему именно Костя оказывал сопротивление, когда его чипировали и почему сейчас у него чипа нет. Так что ждем, надеемся и верим в семь дней. Дура. Еще и сука, оказывается. Даже помидоры осуждают.

Как же тяжело жить с мозгом и совестью…

Он вышел из ванной быстро, собирался второпях, его уже ожидали. На мгновение прекратив свой неистовый движ перехватил меня, направляющуюся в ванную, и зажимая между собой и стеной у входной двери, сорвал краткий поцелуй.

— Сегодня твой первый рабочий день, Андрюш, — его голос глух и рассыпается в тишину, — через два часа спустись на паркинг, отвезут в офис. Познакомишься с Тимофеем Мироновичем Федосеевым, твоим непосредственным начальником.

Я задержала дыхание, с неверием вглядываясь в лукаво улыбнувшиеся глаза, и в его почти шепоте отчетливо прозвучало эхо смеха:

— Я так понимаю, имя тебе известно. Все время забываю, что ты из истинной нью скул, как минимум знающей историю дисциплины.

— Рифа, — выдавила я ник хакера, с несмелой восторженностью глядя в улыбающиеся глаза. — Руководитель хакерской группы, взломавшей японскую электронную компанию, вторую по величине в мире. Похитили их базы данных и заразили их внутренние локальные сети… в одиннадцати странах… там ущерб примерно в шестьсот миллионов бачей…

По коже мурашки. Федосеева задержали на Филиппинах, где он проживал около года и экстрадировали в Японию. Вернее, попытались, но двойное гражданство, российско-израильское немного воспрепятствовало в этом, и Федосеев хитроумным и не совсем законным образом сначала попал в Израиль, а когда Европол попытался вырвать его оттуда, то оказался в России, где и поехал отбывать, потому что в Японии ему грозило гораздо больше, чем отечественная двенашка, а с местного Дону японцам выдачи нет, тем более, когда чистосердечное в отделе пишут, лишь бы побыстрее закрыли.

— Доказали только десять, — прыснул Анохин не без удовольствия, чуть прикусив меня за кончик носа. — Тимофей Миронович двенадцать лет отсидел и пришел ко мнению, что сидеть он больше не хочет. Решил заняться легальным бизнесом. Вот. Сегодня будешь у него стажироваться.

Отцы-основатели, он говорил о встрече выпускников…

— Он… — только стала озвучивать свою мысль я, как Костя уже подтвердил:

— Да. Начинали мы вместе.

«… равных не было…»

И он утратил к этому интерес. Он сменил эти интересы. Ибо:

«…за три года полмира объездили, людей без напряга содержали и с такими же как мы из разных стран на короткой ноге…»

На короткой ноге… На основе интересов… Отцы-основатели…

— Кость, какой у тебя был ник? — взволнованно от мысли, что я явно его знаю, спросила я у Анохина, уже направившегося на выход.

Он тихо рассмеялся, поворачивая ручку входной двери и, переступая порог, повернув голову в профиль, негромко произнес:

— Пацифик.

Дверь тихо закрылась, а я пыталась вдохнуть, остекленевшим взглядом глядя на дверь.

Один из основателей отечественного и СНГ кардинга. Внезапно исчезнувший из сети в две тысячи четвертом, почти сразу после организации им и его группой DDoS-атак на сервера военных баз НАТО после вступления в их ряды Словении. Рухнувшие намертво сервера. Одно из самых громких и так и не раскрытых дел…

Предполагалось, что его по тихому либо завербовали в пендосскую или отечественную кибербезопасность (одна из самых частых и безумно наивных мечт мамкиных хацкеров), либо так же по тихому с пулей слег за такую наглость (одно из самых частых исходов того времени за таких нахрапы).

Нет.

Оказалось, что его пытали в отделе за кардинг, которым он уже не занимался. Он просто вернулся в родной город подчистить хвосты, а исчез, потому что его умывал минералкой Тиса перед тем как он вошел в систему и теперь ей управлял.

Через два часа спустилась на парковку и от того, что я увидела, едва переступив порог лифта, сжалось сердце. Напротив выхода привычно один из Анохинских тонированных внедорожников, но водитель, стоящий у задней пассажирской…

— Доброе утро, Евгения Руслановна.

— Доброе, Тимур. — Закусила губы, теснее прижимая макбук и сумку, едва не выпавшие из ослабевших рук когда увидела того самого парнишку, подошедшего к нам на фудкорте и попросившего позвонить. Сейчас в отглаженных брюках и рубашке, начищенных туфлях и с таким выражением в глазах… выглядящего совершенно иным, — действительно доброе.

— Я… кофе вам взял. Правда, не знал какой. — Неуверенная улыбка и отвел взгляд. — Взял тот, что вы мне покупали.

Закрыла глаза ладонью, надавливая, чтобы подавить ненужные слезы. В этот момент не думала ни о макияже, ни о том, как выгляжу. Сердце билось где-то у горла, а в душе все переворачивалось в смятении от сильных, душащих эмоций. Убрала руку от лица и не могла отвести взгляд от стакана кофе в его дрогнувших пальцах.

Справилась с собой не сразу. Забрала стаканчик, благодарно кивнув, когда распахнул дверь. Стремительно обошел машину и сел за руль, поднимая телефон с панели, чтобы, набрав номер, кратко сообщить абоненту:

— Забрал.

— Как тетя? — неуверенно спросила, сжимая мелко трусящимися пальцами картон стакана и вглядываясь в Тимура, мигнувшего фарами машине сопровождения, привычно находящейся у выезда с паркинга и тут же последовавшей за ним.

— Все хорошо, — отозвался с улыбкой. — Взял ей квартиру в ипотеку, скоро должен закрыть. Тетя смешная такая, она всю жизнь в общежитии жила и сейчас некоторые вещи для нее удивительные… — Он запнулся, бросил взгляд в зеркало заднего вида, когда я, стиснув челюсть, опустила голову, глядя в крышку стакана, не справляясь с собой. С тем, что будоражило все внутри. — Евгения Руслановна, не плачьте, пожалуйста. — Тихо попросил, выезжая с территории комплекса.

— Я редко… сейчас соберусь, извини.

— Мне вообще не положено, но если вы не остановитесь, я чувствую, что опозорюсь перед вами… — неуверенно хохотнул, приоткрывая окно и запуская в салон теплый озорной ветерок действительного доброго утра.

На моем телефоне сработало оповещение об смс. Неверными пальцами выудила мобильный из кармана жакета и титаническими усилиями подавила себя от того, чтобы скатившиеся слезы по щекам, и коснувшиеся улыбающихся губ, не перешли в непрерывные, когда читала сообщение от Константина Юрьевича:

«Ну, что? Так и лелеешь мечту пересесть на велосипед с моторчиком?»

Костя… в момент, когда без денег скрывался от своего долбанутого начальства и не смог пройти мимо чужой беды. Не смог. Не потому что должен, потому что иначе не мог.

«Я» — написала и стерла.

Не знала что написать. Открыла фронтальную камеру и сделала снимок до того как вытерла слезы. Именно с тем выражением в глазах, что сейчас происходило в душе. Отправка.

«Люблю» — ответ почти сразу.

И когда смотрела на такое простое, такое важное, так сильно резонирующее внутри, эхом в мыслях слова наследника многомиллиардной империи, кронпринца с твердым стержнем внутри, признавшего Анохина учителем и отцом. Эхо его слов, пронзивших сейчас глубиной и смыслом нутро:

«Любое сомнение выглядит предательством».

Когда любишь человека неистово, потому что он человек несмотря ни на что… это звучит так просто, но это так сложно, а когда ему в разы тяжелее других, но он все равно человек, прежде всего человек… чувство непередаваемое. Хочется жить. Несмотря ни на что хочется, очень сильно хочется жить, чтобы любить.

И кофе был самый вкусный, что я вообще пробовала, хотя, вроде бы, такой покупала раньше неоднократно.

— Костя сказал, чтобы ставили тебя на арбитраж и если еще что-то заинтересует и желание возникнет, чтобы не препятствовали. — Заявил мне Тимофей Миронович, когда я по стойке смирно замерла у двери в его кабинете, после того, как он шомором провел меня по офису, познакомил со штатом и отделами, на ходу решая тысячи вопросов, и сейчас, прижимая к ушам по телефону, торопливо локтем тыкал в клавиатуры двух ноутбуков перед собой, одновременно ногой под столом выдвинув кресло напротив себя и кивая мне на него. — Я его поспрашивал о твоей, так сказать, специализации и есть у меня подозрение, что тебя заинтересует. Адиль, ты почту будешь проверять когда-нибудь, нет? Посмотри варианты, у нас у технического отдела истерика, а у меня нет времени их успокаивать и разбираться в причинах возникших психологических проблем, побудь нянькой, психологом и тем, за что деньги получаешь, я тебя умоляю! — Отложил один телефон и сказал во второй, — нет, Дима, ты Адиль разве? Выходной у тебя переносим на завтра, а сегодня в тебе остро нуждаюсь я и мое королевство, так что дуй ко мне, к двенадцати надо с ботами по трейдерству закончить, а то они у нас слабоумием страдают, оказывается. — Отложил телефон и, кратко посмотрев на меня, с благоговением смотрящую на этого невысокого, светловолосого сухого мужика лет сорока, с заостренным лицом и живыми блестящими глазами, двигающегося и разговаривающего со скоростью света, кратко гортанно рассмеялся. — Ты за мной недельку хвостиком походи, параллельно буду объяснять, что я и как делаю, дальше мы определимся, что на тебя еще спихнуть и как ты с эти работать будешь, договорились?

Я безмолвно покивала, глядя на легенду перед собой. Нахмурившуюся, глядя в экран, и сказавшую самому себе «минутка дзена». Захлопнув оба ноутбука, он откатившегося на стуле к столу с кофе машиной в отдалении, прихватив с полки два бокала. Минутка дзена… тоже буддист, по ходу…

Я снова безмолвно и благодарно покивала на поставленную передо мной чашку и посмотрела на Рифу. Так себя, наверное, фанаты, чувствуют, когда оказываются рядом с кумиром. Хотя, вот казалось бы. У меня дома такой же. Отец-основатель. Но чувство робости не уходило. Тимофей Миронович спросил на чем я конкретно специализировалась, отклоняя входящий вызов с недовольным «минутка дзена, я сказал».

— Я, в принципе, всем занималась понемногу… — прочистив горло, стараясь говорить уверенно, отозвалась я, с сокрушением понимая, что дар красноречия, тоже, видимо, минутку дзена словил, ибо, — в основном, базы данных… ну… взломы, парсинг и прочее…

— Все же ближе к хакингу, это хорошо. Значит, с арбитражем проблем не возникнет, щелкнешь на раз. — Удовлетворенно заключил он и тут же слегка нахмурился, — Костя обозначил, что это белый проект?

— Да. Я не… я понимаю. Больше не занимаюсь, итак условка уже, вам не стоит беспокоиться, я легально тоже могу… — запнулась и стушевалась.

— Условка? Тогда точно не беспокоюсь. Я в совокупности почти двенадцать лет отбывал. — Заразительно рассмеялся он, делая щедрый глоток и с возмущенным «минутка дзена!» вновь отклоняя входящий. — Так что, Евгения Руслановна, я прекрасно понимаю, о чем ты мне толкуешь. После подобного действительно пересматриваешь взгляды. Так, — выудив из ящика стола толстую папку, подал мне, — я тебе тут интересностей накидал, кабинет твой показал, три часа мы с тобой в разинтеграции, потому что я скукотой буду заниматься, а потом снова движуха. Договорились?

Я покивала, оперативно подхватив папку и стремительно зашагала на выход. Кабинет у меня был небольшой, но стильный, уютный и функциональный, как и сам офис, оформленный в очень схожей стилистике, что и интерьер квартиры Константина Юрьевича — умеренный футуризм, плавность форм, динамичность. Вообще, я не удивлюсь, если руку приложила великая Заха Хадид. Очень похоже на этого мастера, а в этом мире, кажется, нет ничего невозможного, либо дизайнер был увлечен ее творчеством…

«Интересности» от Тимофея Мироновича это бумаги с тестированными схемами, стратегиями торговли, статистиками по известным биржам и флешки с софтом. Запустив ноуты перед собой, поверхностно пробежалась в инете по тому, что меня интересовало. Решила не откладывать в долгий ящик и попробовать протестить возникшую идею. И снова это чувство, когда падаешь в бурлящую бездну, когда мысль начинает теряться, перебивается новой, спотыкается и нужна информация. Несколько кликов, взгляд по строкам так, когда лишнее не отпечатывается в сознании, нужен только один пазл, чтобы картина идеи сложилась. Информация получена, но возникла новая идея как эффектнее отыграть эту информацию и вектор мысли изменен, затем снова брешь в кружеве идеи, значит снова поиск пазла-информации, снова смена вектора, когда картина действий в голове становится объемнее, отчётливее, упорядоченнее. Это полностью поглощает, ко всему утрачивается интерес. Все там, в схемах на бумаге, в пробных схемах на экране, в перечеркивании, путях поиска новых решениях, сверке с достоверностью, изменении и новой попытки. Регистрация на двух биржах и строго сверяясь с расчетами на основе статистики и предполагаемого движения. Вдох-выдох, сделанный шаг и стертое чувство удовольствия — да, верно, все именно так как рассчитала. Удовольствие будоражит мысли, побуждает к новому порогу и…

— Уже? — внезапно фактически над ухом голос Тимофея Мироновича и я подпрыгнула от неожиданности. — Межбержевой трейдинг?

— Выборочно прочекала инженеринг криптотрейдинга, — неуверенно оглянулась на Тимофея Мироновича, щиплющего подбородок позади моего кресла и глядящего в мои экраны. — Запарсила несколько бирж… белый парсинг, Тимофей Миронович! — торопливо заверила, хотя он даже бровью не повел, — просто как инструмент сканирования использовала и решила отыграть пару эфириума с этим номиналом. — Ткнула в сторону левого экрана, на биржу, работающую с нераскрученной, но на поверку стабильной криптой. — Я просто с эфириумом дружу, в них храню личные сбережения, а вот эта крипта, она пока не мейнстримовая, и можно попробовать, в общем, выстрел наугад и…

— И зря я вчера весь день убил собирая анализ и упрощая стратегии, — довольно улыбнулся Тимофей Миронович, переводя одобрительный взгляд на онемевшую от этих слов меня, с фейерверками в голове, глядящую на довольного мной Рифу. Просто прикончившего дальнейшими словами, — так, Евгения Руслановна, какой нафиг арбитраж? Надо с Костей поговорить. А сейчас обед.

— Но… — я посмотрела в экраны, где вот-вот должны выйти на торгах занимательные вещи.

— Обед, — невозмутимо повторил Тимофей Миронович, откатывая меня с креслом от стола. — Почти четыре часа прошло, нам надо на обед. Не спорить с начальством, а то своему начальству нажалуюсь! Константин Юрьевич в работе и вне ее, это два разных человека, Евгения Руслановна, буду тебя этим шантажировать. Пошли на обед, говорю. — Приказал он, когда я умоляюще посмотрела на него, робко вцепляясь в края своего стола и с тоской посмотрела на торги, сиротливо идущие без меня, а мне так хочется вновь правильно рассчитать. И вновь получить одобрение от легенды.

Но меня уже отбуксировали на выход. И возмущенно хрипнув, глядя в телефон и поинтересовались у меня:

— Кто такой Стюарт Вейцман?

— Э… есть модельер с таким именем, — торопливо переставляя ноги, едва поспевая за стремительным шефом, отозвалась я, перебирая в памяти известных айтишников, но Вейцман был строго с модой связан в моем ассоциативном ряду.

— Он нас разорит! — Буркнул Тимофей Миронович, заходя со мной в лифт и прижимая телефон к уху, — Кира, доченька, две штуки баксов за обувь? Нет, я не жадный, у меня вопрос просто: ты куда в ней ходить будешь, в «Ашан»? Ах, в «Окей»!

Я, давясь смехом, смотрела на своего возмущенного начальника, заметно добреющего, но голосом этого не показывающего, когда Кира что-то там вещала ему по телефону. На ум пришли другие названия торговых сетей. «Пятерочка» и «магнит»… Костя вчера сказал, что сегодня вечером поедем забирать мою чокнутую, сразу как они прилетят. И на душе легче, снова тепло, снова до чувства, что было запечатлено на фото отправленном ему.

А дальше все так просто: он, разговаривая по телефону, мимоходом заглянул в комнату охраны, велев моим стражам идти наизготовку. Тимур, распахивающий мне дверь, пока Тимофей Миронович, все так же дергаемый по телефонам, садился на переднее пассажирское. Недолгая дорога до приличной забегаловки, заказ двух комплексных обедов и черчение на салфетках схем для меня с кратким ликбезом, когда моя голова уже кипела от информации, но я с трепетом смотрела на строки и линии на салфетках, а потом:

— Прошу прощения за опоздание, ох уж эти чертовы пробки. — Мужской голос и я подняла глаза на рослого азиата перед столом, крепко пожавшего руку приставшему Тимофею Мироновичу и подающему руку на автомате вставшей мне.

На вид тридцать с небольшим и ничего примечательного в нем не было: короткая стрижка, высокий лоб, черный разлет бровей над раскосыми насыщенно карими глазами. Высокие, очень резкие и выразительные скулы. Аккуратная щетина, вежливая улыбка на очерченных губах. Одет вроде бы просто: темно-серый джемпер, черные джинсы, но чувствовалось. Чувствовалось, что далеко непрост.

Секунда на узнавание и сердце в который раз за этот день затрепетало, ибо я видела его. Я его знаю. По фото и статьям в интернете.

— Адиль Айтхожин, — представился он, пожимая мою руку.

— Байт, — неосознанно, совершенно бессознательно, сдавленно сорвался с губ его ник, когда волна мандража, тронувшая руки, запустила мурашки по телу.

Арестован в Германии в две тысячи шестом, девять лет тюрьмы за крупнейшим взлом базы данных мобильного оператора, а к номерам кредитки были привязаны… Точный ущерб до сих пор затрудняются назвать, потому что база частями продавалась на форумах, перепродавалась, уходила с торгов и аукционов и Байту сумели вменить только перепродажу так и не доказав, что инициатором взломов был он.

Раскосые карие глаза немного прищурились, вглядываясь в мое восковое лицо и вопросительно посмотрели на гоготнувшего позади Рифу.

— Черный хакинг, тру нью скул, — кратко и исчерпывающе пояснил тот.

— М-м-м! — деланно по-злодейски поиграл бровями Адиль с пристальной заинтересованностью глядя на меня, уставившуюся на него глазами по пять рублей и все еще держа его за руку. — Та самая, Костина? Три года условно за полувзлом, а после грабанувшая банк в одно лицо? Рад, весьма рад, — сжимая мою руку и слегка потряхивая, как делают действительно радующиеся встречи добрые знакомые. — Твой троян мне очень понравился, как и кольцевой ход, почти час убил на него. Есть пара замечаний, но не скажу каких, сама понимаешь, мы все отошли от дел. — Опустился на стул напротив нас с шефом, когда я запоздало, но разжала пальцы с руки легенды и почти упала на свой стул.

— Как… час? — внезапно осипшим голосом уточнила я, глядя на рассмеявшегося Байта.

— Костя почти законченный вариант кинул, там доработать надо было, а алгоритмы есть. Руковожу компанией, специализирующейся на цифровых расследованиях высокой сложности. — Беззлобно усмехнулся, глядя как я схожу с лица. — Думаю, учредителя и основного клиента называть не нужно.

Конечно. Анохин и его криминальный банк. Встреча выпускников…

— Женя, ну-ка расслабься, время обед, бухать пока рано, даже если очень хочется, — рассмеялся шеф по отечески так хлопая по плечу меня.

— И почему первое, что делают мои друзья, знакомясь с моей девушкой, — родной голос за спиной и Костя усаживается на стул рядом со мной, — начинают с ней бухать? — рывком придвинул мой стул ближе к себе и жестом попросил официантку, только направившуюся к нам с меню для Адиля, захватить и ему тоже.

— Свой человек, как-никак, — гоготнул Адиль, пожимая руку фальшиво опечалившемуся Косте. — Видать везде.

— Кот. Ты можешь себе это представить? — поздоровавшись с моим шефом, обозначил Адилю Костя. — Кот с ней бухать начал.

— Не вывез? — удивленно посмотрел на меня Тимофей Миронович.

— Наоборот, — прицокнул языком Константин Юрьевич, поблагодарив официантку, подавшую им меню. — Мотоцикл, говорит, ей дай и не обижай ее, это мой братан, говорит. Я почти приревновал, прежде я был его единственным братаном.

Мужчины негромко рассмеялись, а я робела все больше.

Обед в компании культуры. Основанной ими, когда они были никем, а потом создали движ. Религию. Узкий сленг, так милый сердцу, который почти не услышишь в реальной жизни, а здесь говорили на этом языке, обсуждали новости, шутили. Едва не подавилась кофе, когда разговор зашел об ограблении. Они полностью разобрались в его ходе. Дениса ищут. Зацепки есть. На Бали… Там, где был Мансуров, шавка Витали, тягающая наркоту с Китая используя свое имя в блогинге и запустивший фальшивый гиф с местом в компании, что в черном списке торгово-промышленной палаты Восточной Азии. Мне стало не по себе, я скрестила ноги под столом и Костя внезапно сжал мое колено — нормально. И позже. Эта тема актуальна не только в этой сфере его бизнеса, но и в той, к которой эти люди не имеют отношения. Все вопросы потом.

Тень гордости в светло-карих глазах, когда шеф сказал о моих пробных шагах и уже успехах, небольших, но все же он не ждал демо-торговли в первый же день, да еще с таким результатом. И я снова немного засмущалась. Потом прозвучали вопросы Адиля по части вируса, моего. И схожего у Дениса. Краткий немой диалог Кости с Адилем и предложение Байта скататься до его офиса, чтобы с некоторыми нюансов касательно таких троянов прояснить, так сказать, на живом примере — у них полная запись грабежа и есть несколько вариантов, как точно выйти на местоположение человека, осуществляющего удаленный доступ, но для этого надо иметь под рукой того, кто… знает почерк. Разумеется, согласие. Не то чтобы почти не задумываясь, внутренний блок на рефлексе все же сработал, но тут же погасился рациональностью и ощущением пальцев Кости на моем колене.

Офис компании по расследованию преступлений в высокотехнологичной сфере, в принципе, по царь-градовским меркам, был не так уж и далеко. И вот то же самое… печати Константина Юрьевича — интерьер схож, схож штат, все схоже. Комнаты удовольствий миллиардера, блять…

С Адилем мы провисли до вечера и прямо заметно было, что ему тоже такой стажер как я требуется. Константину Юрьевичу меня отдали неохотно и мягко намекнули, что батрак может пахать не только в криптотрейдинге и вообще человеку надо давать право выбора. Константин Юрьевич вздохнул и неопределенным взглядом посмотрел на заебанную, но счастливую меня, залезающую в салон, когда он открыл дверь. Чтобы потом усесться к нему на колени и стиснуть в объятиях насколько сил хватало и, не смущаясь Тимура, нагло вторгнуться языком в оральное пространство улыбающегося Константина Юрьевича. С охотой отозвавшегося.

Губы опухли от поцелуев, тактичный Тимур прибавил громкость радио. Прерывались изредка на дым в окне, потому что вот-вот мог упасть занавес на разуме — его дыхание тяжелее и мое учащенное, когда едва подавляла порыв оседлать его, а не сидеть на его бедрах чинно, почти благообразно, несмотря на то что Константин Юрьевич, страдальчески морщась, уже не знал, в какую сторону поправить эрекцию.

После перекура он смеющуюся меня к себе на колени не пустил. И правильно, я на его брюках могла оставить след. Воровато сжавшись за водительским сидением, дурацки похихикивая и ойкая, с внутренней стороны бедер убирала салфеткой под юбкой следы возбуждения. Константин Юрьевич тактично отвернулся, но вовсе не из-за чувства такта, он действительно уже не знал, как расположить эрекцию.

Думала продолжить издеваться, даже будучи не совсем уверенной над кем именно, потому что самой тоже не комильфо было, но мы уже добрались до пункта назначения.

— «Барсук», — гоготнула, читая вывеску на баре, когда вышла из машины. — А чего точку в середине не поставили?

— Бар Вадима. — Открывая мне дверь в заведение усмехнулся Костя, придерживая под локоть меня, уже с мысленным воплем «тут моя чокнутая!» готовую бежать внутрь. — Он хотел, но в последний момент передумал.

А чувство юмора у мужика отменное, — оценила я, оглядывая пафосную обстановку и не менее пафосный контингент. Малочисленный из-за середины рабочей недели и позднего часа, но все же.

Хостес, обозначив, что нас ждут, сопроводила на второй этаж. Здесь музыка была очень негромкая, зал меньше чем на первом этаже, но еще более пафосный и еще менее заполненный, но чокнутую я узнала сразу. Они сидели вдвоем в некотором отдалении и наискось от входа и вообще ничего не замечали, там была своя атмосфера.

Данка перехватила шнурки от капюшона темной ветровки, сидящего полуразвернувшись к ней на стуле мужика и резко дернула их вниз, закрыв его лицо капюшоном полностью.

— Шевель, давай как с попугаями, свет выключили — они заткнулись, — фыркнула она, сильнее дергая за шнурки, мешая ему расправить капюшон. — У меня уже горло болит смеяться.

Я абсолютно инстинктивно немного придержала за руку Костю, вынуждая остановиться, жадно вглядываясь в ее улыбающийся профиль. Такой знакомый, такой… родной. И улыбающийся. Отпечатывая это в памяти, накладывая на тот страшный кадр ее лица в больнице. Задавливая его.

— Оно у тебя не от этого болит, — иронично хмыкнул Вадим, выдыхая сигаретный дым в сторону и рывком придвигая ближе к себе ее стул, чтобы положить на него локоть и сжать ее кисть мешая дергать шнурки, — ты так и не ответила: чей дом первым потушат, богатого или бедного?

— Причем тут полиция? — глядя на его длинные пальцы на своей кисти, она на секунду прикусила губу и посмотрев на него, которому все еще мешал капюшон, пользуясь этим, очень неоднозначно скривилась. Вот меня примерно так же перекашивало, когда Анохин зубочистку грыз на фудкорте, но супротив этого голос Данки был ожидаемо расслаблен и ироничен. Конечно, ебало надо молодцом держать, пусть внутри и слюнявые пони, топчущие ящики с помидорами, — пожарных нужно было вызывать, а не полицию. — Порицательно постучала пальцем свободной руки ему в районе лба и с деланным осуждением заключила, — ну, ты, конечно, вообще дурной, таких элементарных вещей не знать.

— Правильно ответила. — Вслепую, но безошибочно точно затушив сигарету в пепельнице, уважительно потянул он, перехватывая и сжимая ее вторую руку.

— Что ты дурной? — Уточнила Данка, скидывая с него капюшон и с удовольствием глядя на разметавшиеся каштановые волосы.

— Именно. — Кивнул Вадим, отпуская ее руку, едва заметно скользнув по ее ладони кончиками пальцев, прежде чем убрать пряди упавшие ему на лоб. — А ты умная, ты молодец. Противоположности сходятся, правду говорят.

— То есть вчера тебя не впечатлила моя схема и ты просто притворялся, а то что я умная ты понял после пожарных.

— Дурной же, пока до меня дойдет… — пожал плечом, приподнимая уголок губ, не отводя чуть прищуренного взгляда от усмехнувшейся Данки.

А он весьма неплох собой. Поджарый, подтянутый, ровный четкий профиль, высокий лоб, прямая линия носа и правильные, точенные, ближе к европейским черты лица, а каштановые волосы даже в беспорядке намекают что барбер у него знатный.

В принципе, я так понимаю, что чокнутая, когда-то обосновавшая свое замужество «он же ебнутый/зато красивый» явно времени не теряла. Тут и покрасивше и, очевидно, поумнее, да и рекомендации хороши, коли с Костей на короткой ноге и при проблемах ему набрали.

Тронулась вперед и остановилась за ее стулом, взглядом попросив Вадима не реагировать, внезапно хрипло произнесла:

— Пидорковатые мужики пидорковаты…

— …даже если бородаты, — немного севшим голосом отозвалась слегка вздрогнувшая чокнутая, резко вставая со стула и оборачиваясь.

Шаг навстречу друг другу одновременно и я стиснула эту ненормальную в объятиях. От ее волос пахло солнцем и морем, а от нее, сквозь шлейф парфюма, родным теплом. Тем самым, когда сердце заходится, когда все тревоги рассеиваются от ощущения того, что ты обнимаешь и тебя обнимают. И там тоже самое.

— Прямо передача «жди меня». — Хихикнула она глухо на ухо, теснее прижимая к себе, отстраняя руку с лица, чтобы коснуться своих мокрых ресниц.

— Чур я Игорь Кваша. — Хрюкнула я, вытирая влагу с щек. — Заряжай Алекса и Сержа, мне нужен грим. И какого-нибудь своего кардинала поднимай, мне необходима Мария Шукшина для комплекта.

— Стрипушников позову, один Марией будет, второй Шукшиной, — едва слышно, на самое ухо гоготнула она, тоже вытирая слезы. — Хотя, нет, я утомилась играть недотруп на задворках спектаклей, я буду Шукшиной.

— Я тебе даже Квашу могу уступить. — Расщедрилась я.

Мужики терпеливо ждали, когда бабы утрут сопли и рассядутся по местам. Каждая у своего под боком. Мой взгляд зацепил след на ее теле. Слабая округлая тень на основании шеи, когда она повернула голову к подошедшему официанту и ворот блейзера, накинутого поверх топа, сдвинулся. Первая же дурная ассоциация подавлена. Андрей на ней тоже оставлял следы, да, но сделанные кулаками, а не поцелуями.

Заказала кофе, Константин Юрич привычно скотч, мы с Вадимом друг другу представились и Анохин, глядя на Данку, завел шарманку:

— Дана Сергеевна…

— Константин Юрьевич, я себя уже с гавн… съела. — Прервалась она, глядя в его глаза открыто и серьезно. — Я должна была подумать с учетом опыта и не подставлять Женю. Я обязана была это сделать. Я прошу прощения, что не сообразила.

Вот только скажи ей… вот только попробуй. Но…

— На работу вернешься? — тень улыбки и Медуза Горгона отводит взгляд.

— Мне… — стушевалась она неуверенно улыбнувшись, — поступило уже предложение

— Стоило догадаться, — вздохнул Константин Юрьевич, глядя на улыбнувшегося и кивнувшего ему Вадима, — финансист второго уровня, специализация по финанализу и планированию. Неплох анализ по инвестированию, но работала недолго с этим. Готов был вывести на первую ступень и отдать линию синекур под аудиторство, но подала на увольнение. Два раза предложение о переходе, ее отказ даже когда цену подняли на тринадцать процентов. Рекомендации безукоризненные.

— Я уже успел впечатлиться. — Кивнул Вадим, откидываясь на спинку стула, когда ему обновляли виски в бокале, а перед нами расставляли заказ. Он скосил взгляд на Данку, уголок губ приподнимается и в карих глазах что-то такое. Почти хищное. И опьяненное.

Когда один интеллект взбудоражил и пленил другой интеллект. Когда характер на характер, столкновение без воинственности, просто острыми углами и вспышка.

Это не просто мужчина к женщине, это под наложением притяжения разума к разуму. Спаянный интерес, неразделимое сплетение терпкого мужского интереса и острого профессионального, что обуславливал ту самую обжигающую спираль, заставившую Данку смотреть на него таким образом и кривиться именно так, когда он ее не видел. Здесь ее на цепь сажать не станут, здесь боготворят за то, от чего ее отделяли и по чему она так сильно тосковала. Теплый ореховый оттенок карих глаз на мгновение посмотревших в ее профиль и отзвуки вновь вспыхнувших вихрей внутри, когда мужчина заведен, но при этом способен согреть и поджечь. Мужским отношением и мужским вниманием. Так, когда отметины на теле исключительно из-за потери контроля над бешеным вожделением. Отметины не кулаками и гневом, а поцелуями и желанием. Я отвела взгляд, почувствовав, что внезапно застала личное. Отрада для сердца Константин Юрьевич тоже с интересом созерцал в отдалении стеллаж со всякой декоративной херью и Вадим, закурив, ровно и по деловому произнес:

— Я бы завышение и свыше двадцати пяти процентов сделал от среднего диапазона цен на финансиста такого уровня. — На мгновение прищурился, глядя в стол, потом посмотрел на Данку и спросил, — кому ты там отказывала?

— Кичигинские. — Вздохнув, признала она, пригубив вино, как будто это было оскорбление.

— Так они же жадные и при этом до тринадцати подняли? Уф. — Приподнял бровь Вадим, глядя на Данку, не без удовольствия улыбнувшуюся, и перевел взгляд на хмыкнувшего Костю, скучающе обронившего:

— Потому я им сказал, что пусть накидывают сверху еще пятьдесят процентов изначальной стоимости тогда и обсудим. После этого отстали. — Чокнулся бокалом с одобрительно улыбнувшимся Вадимом, они выпили и Костя поинтересовался, — так что за всплеск активности у Мансурова был? Вроде бы полгода затишье и инкогнито полное.

— Деньги кончаются, наверняка. Либо рейтинг падает при долгом молчании на арене блогерского цирка, вот и всплыл, — прыснул Вадим, стряхивая сигарету в пепельницу и задумчиво на него глядя. — С рэп клипом. Там такое… — покачал головой, поднимая взгляд на Костю, вопросительно глядящего на него. — Панорамные съемки красивой жизни, спровоцировавшие восстание глянцевых сучек на видеохостингах в погоне за такими же просмотрами выдающие теперь ударной дозой пафос, скрипящий на зубах. Состриг Мансуров неплохо, в целом. Мне, лично, было стыдно, когда я это смотрел, но его аудитории понравилось. Ну, знаешь, Вейроны, Феррари, Ламбы и полунагие фигуристые дамы, с любовью глядящие в камеру, под такой текст, что застрелиться хочется, потому что кровь из ушей уже литрами измеряется. Не знаешь, смеяться или плакать…

— Между фейспалмами, — хохотнул Костя, тоже закуривая.

— Да-а-а, — кивнул рассмеявшийся Вадим, — клип снят на Бали и в Риме. На Бали глухо, а вот в Риме я снял записи с офисного центра, неподалеку от которого вся эта инфернальная жесть происходила. Пока беснование шло на кадр, в принципе, ничего интересного не было, а когда бал сатаны подходил к концу, к месту шабаша подкатил внедорожник с французскими номерами. Я обрадовался, наивно полагая, что у Мансурова это тот случай, когда в анонимности сам себя отдекодил. Номера пробили и оказалось, что машина арендована в компании проката на подставное лицо, знать не знающее, что автомобиль арендовал, ему бы на краюху хлеба собрать в Парижских гетто. Мансуров на записи с офиса сел в ту машину и исчез в неизвестном направлении. Тачка мелькнула снова во Франции, нашли ее на стоянке местного универмага. Из Рима выезжали либо без номеров, либо по поддельным, получается. Через неделю публикуется видос, где этот рэпа чтец, но можно и в попец, про красивую жизнь заливается. Всех моделей нашел, но там бесполезно, потому что по стандарту: деньги дамы получили, запоминанием имени не утруждались. Вейроны и прочее арендованы снова на дропов. Заливался видос с неоднократной сменой ВПН, наши хакеры пробили и следы увели уже в Австрию, но там глухо, мы только что оттуда. Меня раздражает этот Мансуров. Чувство вызывает, знаешь вот, когда посреди футбола один додик взял мяч и такой: пацаны, я домой и похер, что его весь двор возненавидит. Хотя бы мяч оставил, сволота.

— Не оставит, а то мамка заругает, — рассмеялся Анохин, кивая усмехнувшемуся Вадиму.

Я отпила горячий кофе, невольно подмечая как Костя меняется. Подстраивается. Манерой речи, интонационным спектром, скоростью. Так-так…

— Есть мысли, — отпив виски и глядя на Костю, начал Вадим, — что за мамка замутила сей эпохальный дисс на всю систему? У меня впечатление, что мистер икс из системы. Созвал своих братанов, мол, батлитесь и сам покинул чат. Либо он одновременно и в батле и не в батле, икс Шредингера, блять.

— Из системы, это точно, — согласился гоготнувший Костя, стряхивая сигарету в пепельницу поставленную перед ним Вадимом и я глотнула еще кофе, понимая, что да, права, когда, снова не его интонации, а изумительно тонкая копия Вадима, — я, кстати, не думаю что вышел, потому что не прокатит такой вариант: мол, помнишь, десять лет назад ты водку с каким то эчпочмаком у костра пил, вот, это был я, можно по-братски я к тебе в транзит пару сот кило дури закину, за которую вас потом всех казнят. Нет, он должен быть в системе, должен быть действующим, потому что видит с кем работать и как с ними работать. Дропов интересно выбирает, системных и внесистемных. Виталя, к примеру. Тисарев младший превосходно умел убеждать и погляди — взрослые дядьки эту паутину больше года разобрать не могут, причем все знают, что сделал Виталя и что этого делать было нельзя, но некоторые все равно прикрывают эту попку, в которой мужских половых органов побывало больше, чем видела общественная баня. Простите, леди, — перевел взгляд с хохотнувшей Данки на подавившуюся кофе меня, — я просто возмущен. — Обратил взгляд на усмехнувшегося Вадима и продолжил, — Тисарев-младший умел находить подходы к людям и убеждать их, убедил же сей анархисткий кураж в местной наркопесочнице затеять, хотя наша криминальная детвора запуганная, знающая, что этого делать нельзя и тем не менее. Хороший расчет на хорошего дропа. Вопрос в том, сколько таких дропов у икса Шредингера еще есть.

— И вопрос мотива, — кивнул Вадим, затушивая сигарету и откидываясь на стуле, положив руку на спинку стула Данки.

— Костолому, например, не всегда нужен мотив, — хмыкнул Анохин, искривлено отзеркаливая — расслабленно положив руку на мое бедро.

— Подозреваешь, что там, в голове, тоже страусы ебутся?

— Не исключаю, Вадя. — Костя отпил виски, задумчиво глядя в его глаза. — Зацени масштаб, здоровая психика такое не породит.

Вадим согласно полукивнул. Из кармана его ветровки раздался звук оповещения телефона и он, бросив взгляд на экран мобильного, откладываемого на стол, произнес:

— М, кстати, три часа назад с официального счета Мансурова сняли пару сотен бачей в Швеции. Зарядил джет, сообщил Коту и он говорит, мол, съезди, проверь, по любому должна быть зацепка, — губы кривит прохладная усмешка, когда чуть качнул головой и с эхом сарказма в голосе, — просто бассейн чая этому господину за его логическое мышление и мое почтение.

Первый бабский порыв вскинуться задавлен в зачатке, ибо состыковалось все ровно в момент, когда незаметно подстраивавшийся под Вадима Константин Юрьевич, очень спокойно молвил:

— Что он думает относительно этой ситуации и выхода Ярого?

— Мне кажется, ты лучше меня знаешь что он думает. — Вадим поднял на него внимательный взгляд, и, вздохнув, глядя в его глаза, все же ответил спустя недлительную паузу, — вроде как сливаться с поля, когда произошла атака на наркопесочницы, неспортивно по меньшей мере.

— Что ты ему на это отвечаешь? — мягко спросил Костя, вопросительно приподняв бровь.

— Кость, — Вадим прицокнул языком, глядя на него и качая головой. — Я понимаю, к чему ты клонишь. Не надо, не начинай.

— Хорошо. — Согласно кивнул тот, просто и легко. Действительно соглашаясь. — Тогда что он говорит Марвину? Об этом я действительно не знаю и мне интересно.

Вадим улыбнулся, затемняя экран с еще одной пришедшей смс и снова закурил. Подумав, глядя в пепельницу, отозвался:

— Чтобы Марвин на Ярого не наседал. Мировой порядок чуть иной и то, что он сконнектиться не может, это в порядке допустимого.

И вот тут произошло первое Костино прижатие Вадима, после которого я поняла, почему. Почему мы не забрали Данку сразу, хотя, он вроде бы говорил, что они прилетают вечером, а сейчас время к ночи уже. Почему приехали сейчас. Почему у него манера речи так поменялась, интонации. Я только сейчас осознала что… Рика, наконец, подошел к тому, чего ради мы здесь. Все мы. Когда он задал вопрос Вадиму, простой, спокойный, но тот не мог не ответить с учетом количества цепей, которые на него незаметно накидывал Константин Юрьевич и сейчас эти цепи взял Рика, располагающе улыбаясь и внимательно глядя в карие глаза, на несколько тонов темнее, чем у него, спросивший:

— Почему он одно говорит тебе и совершенно иное говорит Марвину, Вадим?

— Раздвоение личности я не исключаю. — Приподнял уголок губ тот и выражение глаз неуловимо изменилось. Блок. Сопротивление. Он далеко не дурак… Как и Костя, изменяющий тактику, учитывая все возникающие обстоятельства.

— Психиатрических патологий у него нет, уж поверь, — усмехнулся Анохин. — То, что он говорит Марвину может поменяться со дня на день, если ты, именно ты, Вадим, не начнешь спиливать острые углы между вами. Ты понимаешь, чем это обернется? Ярого дернут назад, а он дорого заплатил, чтобы выйти. Дернут его на позицию центума, которую Кот освободит, если ты не начнешь подчиняться. И первое и самое важное, что прямо сейчас нужно начать делать — молчать. Особенно молчать, когда он высказывается тебе о Яром. Уж прости, но с позиции работы и его положения первого зама он имеет на это полное право, но не стоит терять из виду кому именно и что конкретно он высказывает, как и не стоит терять то, что скоро уже полгода, как Марвин ни разу Яру не позвонил.

— В этом нет необходимости, — отрицательно повел головой Вадим, глядя в глаза Косте. — С работой я справляюсь. И вся проблема как раз-таки в том, что я справляюсь без его непрерывного кураторства. Для Кота это проблема. Дубцов, кошель и Марвин раньше просто прислушивались к нему, а сейчас они делают ровно то, что он хочет, сами того не понимая. Все делают то, что он хочет. Вот в этом и проблема, во внезапно отключившимся у всех разуме, а я никак в эти ряды не войду.

— Кот очень требователен, жесткий, но он далеко не дурак, Вадим. — Вздохнул Анохин, невесело улыбнувшись. — Он всегда думает наперед исходя из имеющихся у него информации, представлений и всегда заранее имеет порядок действий. Когда у него не совсем верные представления, его порядок действий может иметь фатальную составляющую.

— Снова возврат к проблеме. — Кивнув, расслабленно улыбнулся Вадим, немного отклоняя голову назад и сквозь ресницы глядя на сигарету в своих пальцах. — Слишком много у него этих своих порядков и своих представлений. Марвин живет по этим порядкам и его представления уже далеко не его. А Кота. Он и кошелю диктует, да много кому надиктовывает. — Затянулся и задумчиво глядя на Костю, выдохнул в сторону и обозначил, — тем временем он просто зам и если где-то ебанет, то по нему минимально. Ты меня понимаешь?

— Как никто другой. И все же, Вадим, Кот первый зам, — мягко поправил Костя, — и первый не просто так. Марвином и остальными он манипулирует, здесь я с тобой полностью согласен, однако, вспомни события годовалой давности. — Вадим, глядя на него, сделал большой глоток виски и в глазах мелькнуло что-то неопределенное. — Он в управлении не потому что ему повезло, — голос Кости одновременно и мягче и парадоксально, но тверже, — семьдесят процентов круга в том виде, в каком он сейчас, складывал он, а ему было двадцать пять. Он сам пришел в систему, сам вышел на Марвина и сам начал ставить. Это его детище. Вы не были на становлении, создавал он и он будет от тебя требовать подчинения, это закономерно и он имеет на это право. Когда Марвина попросят, так сказать, на пенсию, то у вашего руля встанет не Дубцов, его тоже, скорее всего, сразу попросят. Кот может один тянуть, уже это достойно уважения. Вы в одном рабочим процессе. Будь гибче, Вадим. И Яру пора напрямую сказать, что не все мечтают о спокойной жизни, некоторые остаются в системе, чтобы держать ее в константе, чтобы не стало хуже, это и есть их жизнь.

— Ты же сам дошел до этой мысли? — чуть погодя едва заметно кивнув, произнес Вадим. Так же невесело улыбнувшись и отведя взгляд, с эхом усталости проговорил, — я Ярому говорил. Но у него тоже свои представления.

— По типу: мы подумали и я решил. Да. Это же Ярый. — Улыбнулся уголком губ Костя, стряхивая пепел и затушивая сигарету.

Шива усмехнулся и кивнул. Блок снят, пусть частично. Я, трепеща от виртуозности, глядя в чашку кофе перед собой, чувствовала, прямо чувствовала, как чокнутая, которая явно рубит больше в целом, но в недостатке инфы в частности по этой ситуации, ориентируясь только по переменчивым настроениям, старается не выпасть из темы. И готова в любой момент пнуть под столом меня с одной понятной целью, но наши мужики пока обходились без военных действий, хотя, очевидно, подмывает обоих из-за разности позиций. Костя, который хитроумный пацифик сотого левела, подлив виски Вадиму, спокойно произнес:

— Некоторым людям стоит повторять слова, они не сразу способны их воспринять и вписать в свою картину представлений о мире и окружающих, это нормально, все мы разные. И другим нужно давать верные представления, чтобы не было последствий.

— Как ты себе это представляешь? — снова эхо усталости в низкой хрипотце голоса Вадима. — Подхожу я к Коту и говорю ему, мол, да успокойся ты уже, я остаюсь, потому что это мой круг и я никуда из него не пойду, тем более революции не планирую. Он мне безоговорочно сразу верит и мы с ним беремся за ручки и счастливые пиздуем в закат?

— Сейчас без эмоций, Шива. — И Рика поднял серьезный взгляд на сухо улыбнувшегося ему Вадима, — это его круг. Он его ставил, подбирал костяк команды и распределял. Это его детище, его и Марвина. Ты и Ярый пришли позже и расширяли этот круг. — Просто обозначил, не наставлял и не опровергал, просто напомнил факт и легкий прищур насыщенных карих глаз, в которых зрело желание возразить, почти сразу пошло на убыль. — И рано или поздно, лучше рано, тебе нужно будет начать вдалбливать ему свою позицию и принять его положение вещей. И снова придется неоднократно это говорить, чтобы это вошло в представления. — Костя сглотнул, не отпуская взглядом его переменчивые, определяющиеся глаза, — Вадя, ты следующий за Котом, ты же это понимаешь? Следующий во всех смыслах. Когда его попросят, то поставят тебя, а он сделает так, что его попросят, когда поймет что голова туманится. Он создавал круг, похерить его он очень боится. Ты за ним и ты должен ему подчиняться. Пусть у него и стиль рок-ин-рольщика, однако, он за идею равновесия, постоянства и стабильности. У него было три возможности и бешеная причина уходить, но он понимает, что мир не надо изменять, нужно просто самому не становиться хуже. Постоянство. Я не прошу тебя налаживать с ним отношения, я не прошу тебя менять свое мнение о нем. Я прошу тебя не выводить его из равновесия.

— Мы привели своих людей, Рика. — Подумав, негромко произнес Вадим, глядя на него. — Это уже не только его круг. Мы расширили производство, создали такие базы, что многие в совокупности неконкурентоспособны. Да, мы проигрываем вам в системе котлового, но в части создания того, чтобы общак полнился, нам равных нет. Мы привели людей, своих людей, потому и говорю, что это мой круг и я из него не выйду. Я имею право говорить, что это мой круг, мы не просто пришли на должности, мы совершенствовали этот рабочий процесс, хотя и не обязаны были. Я никогда не сидел сложа руки, ограничиваясь только тем, что мне положено делать и делаю больше, чем обязан, потому что я люблю свою работу. Это логично, мне кажется, что Кот бегающий со своими порядками и короной, потолок царапающей, должен обратить внимание на то, что мы не отстаем от времени и понять, благодаря кому это происходит и что мы несем ответственность за этих людей. — Усмехнулся и поправился, — я несу.

— Вы привели, — согласился Костя. — И его круг едва не рухнул. Вы начинали у Истомина-старшего и то, что тогда произошло это правильно. Потому что по-мужски и по-человечески. К Марвину вы перешли, привели людей, да, и будем откровенны, Шива, вы сделали это с понятной целью — они не сдали бы то, как вы трогаете чужие потоки. А отвечали бы за это все. Одной вашей казнью дело бы не закончилось. Спрос был бы и с руководства, допустившего такое у себя под носом, именно поэтому Кот сейчас полностью контролирует и Дуба и Марвина и кошелек ваш и перманентно тебя прессует. Он категорически против дебильного народного лозунга «можем повторить» когда дело касается страшных пережитых вещей, а кликуха твоя не зря и мы оба об этом знаем. Как и почти рухнувший круг Истомина-старшего. Прессинг Кота будет увеличиваться прямопропорционально твоему сопротивлению, пока не дойдет до пика и Кот не примет радикальные меры. Вы все целы и работаете несмотря на то, что чужие потоки трогали, только этого никто не может доказать, и здесь прямая отсылка к тому, как вас мониторил Кот во время разбирательства. Как именно он это делал и с кем договаривался, чтобы после его мониторинга никто ничего не нашел и не смог бы вам вменить. Поэтому он имеет право так себя вести и требовать от тебя полного подчинения. Вы пришли и расширили, привели людей, но круг едва не рухнул. Мне не нравится твое погоняло, ему, ратующему за стабилизацию, тоже. Вадя, высший эшелон диктует такие правила, где просто приходится принимать. Он от тебя невозможного не требует.

Что-то мне подсказывало, что Вадим не стал бы на месте Кости прикуривать импровизированную трубку мира подаваемую Костоломом в больничном коридоре и удерживающем пламя зажигалки, чтобы тот подавился. Не стал бы, и я понимала, что Анохин злился. Никак этого не выдавал, кроме одного — у аса случилась ошибка в стратегии и он начал дожимать внешне абсолютно спокойного промолчавшего Вадима:

— Кот агрессирует часто, недоброжелателей много, но ваш круг не трогают именно потому что в курсе, что Кот по возможности решать будет жестко и он пользуется этой своей славой. В разумном ключе. Конфликт с Конем — Кот мониторил вас и делал это так, чтобы претензии вам не смогли двинуть, а с теми, кто смог бы, он, наступив себе на горло, шел договариваться, либо просить. Подкупать. Угрожать. Народу вы много затронули. И ты уж прости, но предъявы вам были небезосновательны. Однако он стабилизировал ситуацию, стабилизировал Марвина, и к тому, что за минус Коня вас не спрашивали, он имеет прямое отношение. С позиции руководителя, я считаю, что он имеет полное право так себя вести, потому что тебя, Яра и ваших людей не пустили на расформирование. Потому что Ярого не убили, Вадим. Вот это и есть грамотное руководство. Оно именно такое. — Первый прокол Вадима, прищур пытающийся сокрыть взрыв внутри, отразившийся таранным эхо насыщенного, хлесткого раздражения в глазах. — Если бы сложилось по другому, ты мог бы отомстить, заставить всех заплатить, разумеется, а я тебе скажу, что живых мучают мертвые и от этого никуда не деться, время не лечит, а калечит, и от мести, когда разум проясняется, только хуже становится. — Костя усмехнулся и отчеканил, — Кот стоит твоего уважения уже только потому что Ярый жив, ты крестный его дочери, а не вынужден на его могилу приходить. Еще одну. — Видимо, довольно жесткий удар по больному, ибо:

— Ты не зря в старшие метишь, — Вадим покачал головой, вглядываясь в лицо Кости. — Рика, я знаю, к чему ты сейчас весь этот ад ведешь. Я тебя поддерживаю, я тебя уважаю за это и уважать буду всегда. — И очевидное уже всем, — но именно сейчас ты перегибаешь.

Сейчас сцепятся…

Напряжение в них стянуло нервы в нас почти до их щелчка. Я посмотрела в глаза чокнутой, глядящей на меня. Без слов понятный диалог и я только опустила взгляд на бокал вина перед ней, незаметно придвигая к себе чашку кофе, но забыла, что в этот город вернулся герой

Она свободной рукой, не привлекая внимания, сделала под столом характерное движение, когда подтягиваешь юбку и одновременно пальцами с зажатой сигаретой уже потянулась за салфеткой. Якобы. Опрокинула на себя бокал, резко отодвигаясь от стола и роняя на ноги сигарету.

Сигарета ей на бедро. Вроде как отряхивая юбку от алкоголя, случайно прижала тлеющий конец ладонью к бедру, будто совсем случайно. Ожог. Точечный, но жесткий ожог из-за алкоголя на коже. Данка сдавленно охнула от боли. Скривленное лицо, отскочила от стола, истерично руки по коже, сорванный вдох и взгляд со штрихами отчетливой боли в глаза обеспокоенного Вадима, у которого молниеносно рассеяна дымка в глазах:

— Твою же… погоди… Сергевна, я посмотрю… Дан, убери руку, прошу… Дана, пожалуйста, убери руку, я посмотрю…

— Дана, дай Вадиму посмотреть. — Скомандовал приподнимающийся с места командор, которого в секунду переключило в режим заботы о женщине, особенно, когда он ее знает и ей сейчас явно не комильфо.

Чокнутая, наконец, позволив Вадиму осмотреть ожог на бедре и ладони, покорно уселась на чистый стул. Пока он осторожно оттирал с нее алкоголь, приказав подскочившему администратору принести воды и аптечку, вот в этот момент, Данка посмотрела на Костю Юрича извиняющееся и с мучением, закрепляя его в этом режиме, потому что командор еще и льда скомандовал за этот стол подать. Мимоходом взглянула на меня, горько поморщившуюся глядя на умышленно причиненный себе ожог и танцующих вокруг нее мужиков, разом убравших копья. Так, доводим результат до совершенства:

— Дана, как же так?.. сильно больно? — поднимаясь с места, опираясь ладоням о стол и опрокидывая кофе уже на себя, растерянно возвестила, — ой!

— Женя! — Костя рывком усадил меня на место и приподнял ткань юбки с ног, — горячий?

— Нет, остыл, — виновато глядя на него, пролепетала я.

Сидеть и продолжать криминальные пикировки, когда одна почти по уши заляпана в кофе и недовольно и печально вздыхает глядя на свою одежду, а вторая с ожогом страдальчески морщится, прижимая полотенце со льдом, мужикам было не с руки. Спровадили их покурить, а то мы с Данкой давно не виделись и явно не скоро увидимся, потому что Вадима уже задергали, что джет готов, а он еще настоял, что надо в больницу перед аэропортом нужно заехать. Как только они удалились, чокнутая перестала изображать подстреленную оленину, а я, сочно выругавшись, закурила, мрачно глядя на нее.

— Он нормальный, — сразу в лоб заявила Данка, зажимая сигарету в зубах и подкуривая одной рукой, а второй деловито отшвырнула полотенце и потянулась за бокалом Вадима, в котором было виски.

Я поджала губы сдерживая возражение и вопросительно приподняла бровь. Данка, чокнувшись бокалом с моим, взятым у Кости, после того как мы бахнули вискаря, и выдохнули дым, повторила:

— Да нормальный, правда. — Отставила бокал, снова затягиваясь сигаретой и устало вздохнув, подняла на меня взгляд. — Просто с гибкостью проблема, а когда ему расслабляться? У Константина Юрьевича видела окружение? Он в любой момент в режим гибернации может выйти, они между собой все распределят и все стабильно работать будет. Этот один по большому счету и поэтому он дико устает. У него предыдущий начальник был, Ярый этот, ему-то хорошо, он на Вадима половину спихнет и хвост без напряга перед вышестоящими пушит и какие надо им глаза, такие и делает. Вадим вообще один, ему за всех думать необходимо, причем в постоянном режиме. Он иногда во сне разговаривает, то проценты какие-то посчитает, то налоговую отчетность готовит. — Усмехнулась, удрученно качая головой. — Гиперответсвенный. Мы были-то вместе, считай, всего ничего, он из-за работы два раза чуть не поседел и зама своего уволил. С ними жуткая текучка, потому что не вытягивают его режим и Вадим не то что вдохнуть, моргнуть иной раз боится. Вот и ставит щит сопротивления от всего на всякий пожарный. Человеку нужен человек, Женька, мы всё же социальные животинки. Потихоньку подтяну я людей, много добрых знакомых есть, и когда он дышать свободнее начнет, а не удара со всех сторон ждать, вот тогда и гибче будет. Эти все не теми методами с ним… видела же реакцию на ожог? Его просто переключать надо вовремя.

— Ты так и будешь себе увечья наносить? — С сомнением глядя на чокнутую, поинтересовалась я.

— Я работать с ним начну, это стопроцентная гарантия того, что Вадим Алексеич, помешанный на деле и по достоинству оценивший мой повернутый ум, незаметно предоставил мне рычажок управления. Он ко мне и приставать-то начал, когда я ему схему оптимизации расписала. — Фыркнула Данка, стряхивая пепел и глядя на убито покивавшую меня, понимающую, определенно понимающую, что это и чем продиктовано, ибо я Константина Юрьевича тоже вознамерилась обесчестить сразу после того, как поняла в какую сторону работает сей божественный мозг. — Так что и Константин Юрич и все остальные тут мне проигрывают, — прыснула она, со значением глядя на развеселившуюся меня, — такого оружия у них нет. — Поправила грудь как женский персонаж из «деревни дураков» под мой хохот и встала со стула. — Чего ты расселась тут, Анохина? У нас избы горят и кони бегут. Заряжай брандспоинт и ружье, твой мужик тоже весь на гавно изошел, хоть и держал морду кирпичом и с укоризной мать Терезы смотрел, однако Медуза Горгона все равно пробивалась, как и у этого с трудом гасился порыв мир испепелить. Нелегка женская доля, ой нелегка.

— Но мы с Тамарой охуительный дуэт. — С фальшиво печальным вздохом встала я.

Не торопясь пошли на выход и я, не удержавшись, спросила у спины чокнутой:

— Как Кир понял, что ты у меня?

— По запаху, — гоготнула Данка, прицокнув языком и повернув голову в профиль. — В период ухаживаний он мне парфюм задарил. Мне понравился, с тех пор не меняла. Хороший парфюм привлекает внимание без шума, а возле порога мы, оплакивая твою утраченную невинность, долго сидели и жакет я на полку бросила.

— Он реально хотел замочить дона гандона? — собственно, чего ради и спрашивала.

— Ты на Анохина посмотри. — Посоветовала Данка, откинув волосы назад и задерживаясь на лестничной площадке, чтобы идти рядом. — Вот живете вы, никого не трогаете, а этажом ниже под вами мужик, которому итак башку свернуть хотелось за то, что несущую стену едва не разломал и дом пополам не сложился, похоронив тебя, твою семью и еще десятки. Внезапно выясняется, что этот мудак до реанимации отпиздил жену свою, которую ты знаешь и уважаешь. Последняя капля. Будет Константин Юрич, сложив ручки, дальше спокойно сидеть? — Я отрицательно повела головой и она кивнула. — Вот и у меня сомнений не вызвало, когда Кир на мое бедро и руку посмотрел, хотя, я специально на свет не выходила и вообще внимание не провоцировала. Только не стоит Динь-Дон такого, совсем не стоит.

Вадим и Костя, курящие и внезапно уже ржущие у машин, терпеливо дожидались пока чумазые мы обменяемся новыми номерами, наообнимаемся и разойдемся по своим каретам.

— Так, чокнутая, — заговорщицки зашептала ей на ухо я, — если что пойдет наперекосяк, ты знаешь к кому обращаться. У меня один дядя федерал, второй депутат, бывший психиатр, а я граблю банки.

— А я королева трагичных сюжетных ходов. Могу наследственные фонды замутить, утопленницу организовать, могу бородача и тучную уборщицу, могу тучную уборщицу-бородача-утопленника, так что если что, ты тоже набирай.

Не хотелось расцеплять руки, хотелось уволочь ее в машину и никому не отдавать. Ей, видимо, тоже. Кое-как без слез распрощавшись и поклявшись друг другу писать длинные слезные письма про сосущих мышей и отправлять их клининг-службой, все же разошлись. Мужики на прощание пожимающие друг другу руки, отреагировали на это спокойно. Но во взглядах понимание, как иногда нелегко приходится. Взаимопонимание такое.

Синдром утопленника решил о себе напомнить — естественно, задержка. Ес-тес-твен-но, блять!

В первый же день отрицательный тест. При любом непонятном ощущении я мчалась в туалет и уговаривала свою матку излиться кровавыми слезами, но она меня игнорировала. На третий день задержки, когда с самого утра четыре теста разных фирм и разных партий единогласно уверяли меня, что овуляция успела раньше сперматозоидов Константина Юрьевича, паника чуть поулеглась. Четвертый день и паранойя вновь стала нарастать, но еще четыре теста в течении всего дня ее урезонили. На пятый день мне надоело паниковать и я записалась на завтра на УЗИ, давая своей матке последний шанс по мирному договориться. Собираясь в спальне и ожидая звонка Тимура, раздумывала под каким предлогом отпроситься у шефа на пару часов завтра, когда надобность в сим отпала.

В комнату зашел деловой Константин Юрьевич, разговаривающий по телефону и глядящий на меня, завершающую последние штрихи макияжа у зеркала, заявил абоненту:

— Кир, я после обеда приеду, наверное, пока не уверен. Да… Да. Не знаю, сам реши. И с этим тоже. Отлично. — Завершил звонок и скомандовал, — собирайся.

— Куда? Мне на работу. — Удивленно оглянулась я.

— Поедем, прогуляемся. — Ошарашил он, отклоняя входящий и став печатать кому-то сообщение. — Газ в палас, Андрюш.

— Как одеться-то? — спросила, с сомнением оглядывая свой деловой и почти завершенный прикид.

— Комфортно. На сегодня у тебя выходной. — Отправив сообщение, поднял взгляд на абсолютно растерявшуюся меня и повел бровью, заставляя прийти в себя и метнуться к гардеробу. Не люблю Медузу Горгону.

— Кость, ты чего это удумал? — запрыгивая в капри, несмело выглянула из-за двери я и едва не упала, когда он, сидя на краю постели и усердно тыкаясь в телефон, спокойно так уточнил:

— Сколько задержка?

— Да это просто стресс… — пробормотала, дрожащими пальцами оправляя топ и накидывая блейзер. Не глядя на него.

— Так сколько?

— Пятый день. — Выходя из гардеробной, негромко ответила я глядя на него. И прикусывая губу.

— Две недели, примерно. — Уголок губ его дернулся, и он посмотрел на меня, а то, что несмело в его глазах… Ну, точно я сука. И гореть мне в аду. Заслуженно.

— Тест отриц… — начала было, когда он усаживал меня в машину, за руль которой садился сам.

— Может, соврал. Надеюсь. — Тихо, но… Точно в аду.

В частной клинике нас уже ждали. Даже неудивительно.

Пока меня осматривала гинеколог, я себя почти не убеждала в том, что и без того всегда твердо знала — вообще это все не так делается. Ведь надо подготовиться, в том числе и морально, а я не готова быть матерью, абсолютно точно не готова. Гинеколог диагностировала отсутствие беременности и порекомендовала сдать анализы на гормоны. Я только вставала с кушетки, когда синдром утопленника внезапно закончился и я ощутила то, характерное, когда вот-вот понадобится затычка, и испытала непередаваемое облегчение. Ровно до того момента, когда переступила порог кабина и натолкнулась на взгляд светло-карих глаз.

Ожидающий. Не напряженный, а ожидающий положительного вердикта. Надеющийся.

Отрицательно повела головой.

Отвел взгляд. Прикрыл глаза и ресницы слегка дрогнули. Он так и не посмотрел на меня, когда встал, краткий шаг и прижал к себе.

А я вдруг поняла, что плачу.

Стояла в его объятиях, чувствовала учащенный стук его сердца, слышала усилием выровненное дыхание, ощущала тепло рук, которым хочется сжать крепче, стиснуть, а он себя подавляет.

Он надеялся. Он очень надеялся. Почти поверил. И отрицательный ответ оказался болезнен, хотя не показывал.

Я не знаю, что именно заставило слезы бежать по щекам. Я не хотела, не хочу и я обрадовалась. Пока не переступила порог. Пока не стояла тихо и неподвижно, уткнувшись лицом в его шею, мерно втягивая его запах. Чувствуя его сердцебиение. Дыхание. Объятия.

— А… — запнулся, кашлянул и негромко уточнил, — все в порядке? Ну, с… со всем?

— Нормально, просто гормональный сбой. — Сказала, а у самой резонанс от того, что я чувствовала и от ощущения его сердцебиения. Учащенного.

Молча из клиники, молча в машину и так же в молчании дорога.

— Кость, притормози, нужно поговорить, — устав от разрозненных мыслей, сбивающих саму себя с толку, попросила, выдыхая дым в окно.

Припарковался не сразу и дело было даже не в том, что удобного места на дороге не было, он понимал, о чем пойдет речь. Но первые мои слова, когда села полубоком на сидении, уверенно и твердо глядя на него, выдыхающего дым в окно, определенно были для него неожиданны, хоть и снова не показал:

— Я хочу от тебя детей, — правдиво и спокойно оповестила я. Головы не повернул, но эхо успокоения в золоте глаз мелькнуло. Так и думала. Ту мою реакцию в клинике вообще не так понял. — Кость, я хочу, просто… — замолчала, не находя нужных слов.

— Просто не сейчас, — приподнял уголок губ, кивая и глубоко затягиваясь. То самое чувство, когда понимаешь, что значит кошки на душе скребут… Повернул ко мне лицо и снова внутри мандраж, вот-вот готовый прорваться бессмысленными и бесполезными слезами. — Я понимаю, не дурак. Просто не сейчас. — Акценты в словах смещены, он давал гарантию, да, не сейчас, но это изменится. Он изменит.

Улыбнулся, поманил рукой и я вжалась лицом в его плечо, ощущая, как касается губами волос на темечке и тихим шепотом в кровь:

— Самое важное я уже услышал, остальное технические мелочи. — Негромкий смех в унисон. И мягко отстранил от себя, — так, Андрюш, пара вопросов о работе.

Да, той самой, где я как мартышка из анекдота, и умная и красивая и мне в обе стороны надо сразу, потому что мне и у Адиля дико интересно и у Мироныча ужасно нравится. И когда Константин Юрьевич задал вполне закономерный вопрос, я испытала муки выбора, ставшие еще больше мучительными, потому что командор напомнил, что его не устраивает то, что я работу приношу домой, стукаюсь о косяки, иногда падаю и ору, чтобы он хватал не меня а ноут или планшет в моих руках, от которых я ни на минуту не могла отвести взгляда. И мне надо выбирать что-то одно, потому что и Адиль и Тимофей заинтересованы в прытком холопе, сам Костя очень рад, что не познакомил меня с остальными (а я с замершим сердцем, трепетно глядя на отца-основателя, только робко заикнулась, что, может быть… но тут же заткнулась, когда на меня посмотрела Медуза Горгона), и мне нужно выбирать. Глядя, как меня перекашивает, улыбнулся и с садистским удовольствием добавил, что можно так не страдать, потому что работать мне у кого-то из них полгода, а потом Константин Юрьевич заберет холопа к себе в единоличное пользование, так как ему нужен помощник в работе с венчурным фондом, тоже легальным его проектом. Который вести будет он. Со мной. Меня перекосило и он довольно улыбнулся, приглаживая мои вставшие дыбом волосы. То самое чувство, когда плачешь от обожания, пытаясь раздавить в объятиях здорового мужика, терпеливо сносящего восторженную истерику. И довольно улыбающегося.

Остановилась я на Мироныче, тем более у него я делала больше работы, соответсвенно ему нужна была сильнее. С Адилем мы так же часто обедали и мне становилось грустно, потому что мне хотелось и к нему на работу. Вот она, рабочая полиаморность, надо все и сразу и как же мучительно, как это мучительно!..

Чокнутая вернулась в столицу, но на квартиру в моем доме ее не пустили (я подозреваю, что она и не очень-то для этого старалась, с таким-то засосом на ключице и блаженным выражением на чокнутом лице) и заставили жить в Вадимовских хоромах где-то возле центра. Она тоже вошла в рабочий ритм и виделись мы с ней нечасто буквально, но часто по телефонам.

В моменты редких встреч я смотрела на свое в ней отражение — усталая, потому что затраханная. Не только любимой работой, от которой снова так по живому глаза горят, не только любимой работой затраханная… от того и перманентно счастливая. С перманентно горящими глазами. И весьма натурально стервозными интонациями, колким сарказмом и одновременно умилением на лице, когда ей звонил Вадим, чего-то там ей втирал, ее перекашивало от желания заржать во всю мощь легких, но смеялась она по девичьи мелодично. А потом, когда она завершала разговор, ржали аки лошади, потому что чувство юмора у Вадима Алексеевича было прямо отменное, весьма стимулируемое сейчас хрюкающей стервозиной.

— Гибче становится. Снова не высыпается, но уже по другой причине, — удовлетворенно затемнив экран и откладывая телефон на край стола в забегаловке, произнесла Данка. — С утра Кот ему с час мозги компостировал, но разошлись без крови. Против обыкновения, так понимаю. И против обыкновения весьма довольные Алексеичи. Кот даже никого морально не выебал по дороге, пока из офиса уходил, и Вадим не накатил, как обычно было, когда ему Кот звонил, пока мы в разъездах были. Ну, еще бы, ниша ебыря мозгов у Вадима теперь занята, и он как бы не против такого ебыря, — снова подражая бабе из «деревни дураков» поправила грудь, заставив меня умильно потрепать хохотнувшую ее по щечке, думая как нам с мужиками повезло, а им с нами еще больше, чтобы вечером того же дня осознать, что чем сильнее любишь, тем больше можешь ненавидеть.

Начиналось все безобидно. Константин Юрьевич заскочил вечерком, отожрал харчей и, обозначив, что у него пара встреч, попросив принести одежду, направился в душ.

Одежду я принесла. Отложив на край раковины, взяла его телефон, где высветился текст пришедшей смс и удалилась из ванной.

Внутри полный пиздец. Просто полный. Тягая кофе в обеденной, неотрывно смотрела в экран его телефона, лежащего передо мной, не давая ему затемниться и раз в сотый перечитывала смс от незабитого в память телефона абонента:

«Извини, но давай встретимся на час позже, там же. Рейс задержали, мне еще домой заскочить, не могу же я к тебе прийти абы как)»

И смайл сердечка и поцелуя.

Костя, вышедший из ванной, на ходу застегивающий манжеты, направился ко мне. Сел в кресло рядом и забрал мою чашку. И свой телефон.

— Это что? — глухо спросила я, глядя в столешницу, где еще секунду назад был его мобильный.

— Это Венера. — Спокойно обозначил он, сделав глоток и открывая сообщение. — Фривольность ее обычный стиль.

— Видимо, тебе он по душе, — все так же глядя в стол, приподняла бровь и уголок губ, уговаривая себе остаться в рамках рациональности и сжимаясь от этой рациональности: первое, что делают бабы, когда не хотят верить — уговаривают себя подождать и дать ему объясниться. — Ты с ней спал?

— Да.

Я задержала дыхание, прикрывая глаза и переживая внутри такой силы взрыв, что это прорвалось дрожью в кончиках пальцев. В разбиваемом злостью разуме проносились противоречивые мысли «нахуя он это сказал?!» и «слава богу, врать не стал!».

— Женя, не теряй голо…

Прервался. От пощечины. Сначала подумала, что вздрогнул и лишь мгновение спустя поняла, что был подавлен рефлекс. Сломать мне руку или ударить в ответ.

— Больше никогда не делай подобного. — Сквозь зубы выдал он глядя в пол, пока встряхивала горящую огнем ладонь, прищурено глядя на него и давая упиться клокочущей ярости свидетельствами того, как алеет выбритая кожа лица.

— Когда в последний раз ты с ней трахался? — ласково улыбнулась, разворачиваясь на стуле и с интересом глядя на него.

— Женя, сколько у тебя было мужиков до меня? — злость напитывала Анохина. Золото в глазах густело, черты лица будто острее. Но подавил себя почти сразу. Не смотрел на меня. Вообще. Все так же обманчиво спокойно в сторону и вниз.

— Ни один из них мне подобного не пишет, потому что я умею заканчивать отношения. — Хмыкнула, склоняя голову, оценивая слабый след удара. Надо было посильнее. Этот сойдет быстро. — Показать, как надо заканчивать?

— Нет. — Спокойно и правдиво.

Я прикрыла глаза, нервозно улыбаясь и понимая, с кем именно я сейчас говорю. Понимая, к чему он сейчас может вывести. Это очень опасно, когда разговариваешь с Анохиным и думаешь, что ты на коне. Очень опасно и очень наивно, ибо ты на коне, пока ему это удобно. Как бы со стороны не выглядело, танцуешь не ты, танцуют тебя, потому полностью терять мысли и самообладание нельзя.

— Когда ты спал с ней в последний раз?

— Три месяца назад. С ней и еще с тремя. Попеременно.

Нельзя. Нельзя терять контроль, иначе он возьмет единоличный над обоими.

— Тебе мозгов не хватило обозначить своей шл… бывшей, что написывать тебе надо осторожно, коли ты тут в новые отношения ударился? — прозвучало почти спокойно.

— Она не моя бывшая, отношений у нас не было. — Отрезал он все так же не глядя на меня. И как Костолом, на которого он не смотрит, и которого он тоже вероятно в ярость приводит, сдерживался только? А у человека психопатия, между прочим! Может этот вот и стал причиной, блять?.. А Костя, тем временем, сухо продолжал, — о том, что я занят, в курсе все девушки с которыми у меня были половые контакты и которые имели виды на что-то большее. Она тоже в курсе.

— Да я вижу. — Фыркнула, кивнув на его телефон. — А встречаешься ты с ней, видимо, для того, чтобы ей лично обозначить что ты занят, да? Ночью не ждать? Человек вон приготовился, иди тоже… а, ты уже. В душ вон сходил, побрился. Везде хоть?

Анохин поднял на меня тяжелый взгляд. Я выжидательно смотрела на него, но он ничего не говорил и я, негромко хмыкнув, встала из-за стола и только было направилась в сторону спальни, как он резко перехватил меня за локоть.

— Одевайся. Жду в машине. — Резко поднялся и направился за обувью, на буксире волоча меня за собой к выходу. — У тебя десять минут, до ресторана через весь город ехать, пробки сумасшедшие.

— А то что, крутой мужик? — суицидально рявкнула я, стряхивая его пальцы и исподлобья предупреждающе улыбнулась.

— А то ты вообще не врубаешься кто я и почему у меня нет времени и желания на всю эту шизофреническую хуйню, которая сейчас генерируется вот здесь, — ткнул пальцем мне в лоб и вышел из квартиры, оглушающе захлопнув за собой дверь.

Ресторан, значит. Оглядела себя в свитшоте и джинсах, решила, что слишком много чести принаряжаться и, обув кроссовки, решительно вышла вслед за ним.

Абсолютная тишина в темном салоне. Я, дымя в окно, думала только о том, что если сейчас попробует на меня поводок манипуляции накинуть, я ему шею сломаю. Пусть лучше молчит. Впрочем, Анохин и не собирался со мной разговаривать. Тоже курил и молчал.

До ресторана доехали неожиданно быстро. Неплохой такой, приличный очень. Второй этаж, малый зал и Венера, элегантная фигуристая голубоглазая блондинка, поднявшая руку как только Анохин переступил порог, вызвала у меня очень противоречивые чувства. То есть мне, в принципе, понятно было, почему он с ней трахался — такая мужское либидо спокойным не оставит, но с другой стороны… да, чисто трахал. Причем именно трахал, а не сексом занимался.

Первый укол совести.

Венера несколько изумленно смотрела на меня, усаживающуюся рядом с Константином Юрьевичем, принимающим звонок и передающим мне меню. Пока я листала меню, то чувствовала, как молниеносно была просканирована моя внешность, шмотки и перспективы и выведено заблуждение, что я не опасна. Работает на манер рентгена. Криво и косо, но это моя заслуга. Подавила неуместную улыбку, заказала чай после того, как он себе виски. Отложив меню, с интересом оглядывала интерьер, прикидываясь его частью и якобы не замечая флиртующих ужимок Венеры, весьма загадашна глядящей в непроницаемое лицо Кости, водя тонким пальцем по грани своего бокала с вином. Эх, чокнутую бы сюда…

Но внезапно все пошло совершенно не по сценарию — Костя, все так же не прекращая телефонных разговоров, посмотрел на Венеру и слегка улыбнулся ей. Мягко очень, располагающе. Но вызвало это все ровно противоположное возмущению чувство, потому что взглядом он перерезал ей глотку. Ярчайший диссонанс моего восприятия Анохина. С его отношением к женскому полу это полностью выбивалось из моего представления о нем. Полностью.

У меня руки похолодели, Венера сошла с лица и, пробормотав, что ей нужно в уборную, только было поднялась со стула, но:

— Подожди, — сказал вроде бы абоненту, а вроде и не ему. Недалеко отвел телефон от уха и, протянув руку, со значением глядя в ее глаза, сжал пальцами тонкое предплечье чуть побледневшей Венеры. Повел бровью, пальцы на ее предплечье сжались крепче и она, прикусив губу, села на место, а он почти одновременно с этим отстранил от нее руку. Венера метнула встревоженный взгляд на меня, напряженно смотрящую в профиль Анохина и понимающую, что светской львице я помочь определенно бы не смогла, даже если бы имела желание.

Нет, это бы спектакль не для меня. Он был зол и Венера, сейчас разом утратившая маску глянцевой сучки, прекрасно знала причину этого взгляда, этого деклайна в попытке смыться, этой многообещающей улыбки. Надеялась смягчить сексом, но, видимо, грешок слишком большой, потому что надежда была очень слабая, это стало заметно по ее выраженной нервозности. Знала и села, будто жердь проглотила, не глядя на него, не отпускающего ее взглядом. Наконец завершившего разговор.

— Я так соскучилась, Кость… — усмехнулась она, прикрывая глаза, окончательно сдаваясь под его ироничное фырканье.

— «ИнекоИнвест» официально компания Елизаровых и официально она принадлежит им. Две ее дочерние фирмы не принадлежат Асекеевским и сданы им в аренду. Асекеев не имеет никакого права, во-первых, заниматься субарендой и второе: тем более выставлять на теневую продажу филиалы как предприятия. Первое, на что ты должна была обратить внимание — это уголовка и второе — опасно для жизни. — Его голос спокоен, как и он сам.

— Разумеется, — Венера сглотнула и посмотрела на него, стараясь быть убедительной, — мы ведем переговоры о цене, но так, чтобы они сами отказались… Костя, я просто вынуждена сглаживать противоречия и…

— Вы продаете то, что дали вам в аренду. — Прервал он, склоняя голову и не отпуская взглядом ее все полнящиеся напряжением глаза. — Противоречия возникают здесь и сейчас между арендаторами и арендодателем и я склоняюсь к тому, чтобы разорвать контракт и, соответственно, я больше не нуждаюсь в твоих услугах. Они не должны были не то что назначить переговоры, Ров, считающий тебя своим инсайдером у Асекеевских, к мысли подгадить мне таким образом, не должен был приходить в принципе, это мои фирмы и тебя я туда впихнул для финансовой охраны этих шараг. Что за порнография там происходит? В чем дело, Венера?

— Я поговорю с ним. — Заверила Венера, почти откровенно напугано глядя на него.

— Я тоже могу с ним поговорить. — Медуза Горгона слегка прищурилась и Венера на секунду окаменела, глядя в янтарные глаза, где снова шел хладнокровный расчет, насколько в ней нуждаются. И насколько не нуждаются. — Сделай то, чего я не могу и за что я тебе плачу.

— Он передумает.

— Прекрасно. У тебя три дня.

— Константин Юрьевич, — она прикусила губу, глядя на него в смеси напряжения и просьбы, — это мало.

— Их вообще не должно было быть, — отрезал он. — Ровно три дня, Венера. Я плачу тебе за твой разум, красивые глаза и стервозность, которые ты умеешь использовать правильно и не должна забывать как это — правильно. А на нет и суда нет, прекращаем сотрудничество и так как я жадный и обидчивый недомужик, то внезапно перестану гасить кредиты за одну виллу в Провансе, дом в ЛА, и оплату обучения и проживания твоей дочери в Штатах. Три твоих автомобиля вероятно внезапно украдут, а пентхаус… черт знает, вроде там проводка была неисправна, а страховку я так и не продлил. Предвидел, какие затраты понесу.

— Я… — она поднялась с места, напряженно глядя на него и тверже произнесла, — я справлюсь.

— Прекрасно. Не смею более задерживать, у тебя много дел. — Кивнул Константин Юрьевич, читая пришедшее сообщение и Венера, подхватив клатч и на ходу извлекая из него телефон, спешно удалилась.

— Ты ей кисть едва не сломал. — Пересаживаясь с чашкой чая на ее место, напротив него, произнесла я, разглядывая невозмутимое лицо Кости.

— Хотел шею. — Резко и холодно бросил он, откладывая телефон.

Я застыла, потому что передо мной снова была Медуза Горгона. Вздохнувшая и отведшая взгляд.

— У Венеры есть дочь шести лет. — Глядя на бокал в пальцах на подлокотнике произнес он гораздо спокойнее. — И девять месяцев беременности Венеры я думал, что это и моя дочь. Точнее тридцать семь недель и четыре дня.

— Анохин, а предохраняться ты не пробовал? — Не сразу нашлась я, снова с трудом подавляя совсем иные слова и порывы. — Чтобы не мучиться тридцать семь недель и четыре дня?

Он внезапно как-то неловко улыбнулся. Прикусил губу, пытаясь сдержаться, но все равно прыснул и посмотрел на меня исподлобья:

— Вот только с тобой я обсуждаю самые неловкие моменты своей жизни. С тех самых пор я самолично контролирую… э… полную утилизацию использованных средств контрацепции.

— Только не говори, — задохнулась я, во все глаза глядя на Костю, глядящего в сторону, — что она взяла использованный презерватив и ушла в ванную…

— Она не взяла и ушла. Она пошла в ванную. И достала. — Я, абсолютно растерявшись, смотрела на Костю с невеселой усмешкой сделавшего глоток виски и несколько устало посмотревшего на меня, — вернее, так она обосновала свою беременность. — Прикрыл глаза и залпом выпил стакан. — Венера планировала, что за время ее беременности я изменю… свое отношение к ней, откажусь от мысли сделать экспертизу ДНК и у нас сложится теплая семейная жизнь. Вынужден признать, — мрачно усмехнулся, потемневшим взглядом глядя за мое плечо, — почти так и вышло. Только у девочки на моих руках были темно-карие глаза. Почти черные. Это отрезвило. Экспертиза. Желание убить. Ребенка было жалко. Как человек Венера полное дерьмо, но мать и правда неплохая. Поэтому и… позволяет себе подобное поведение. Знает, что ничего ей не сделаю и убить ее никому не дам, но боится за дочь. — Перевел взгляд на напряженную меня, — что завтра ей ребенка кормить нечем будет.

Я задумчиво глядя в чашку с почти допитым чаем, молчала. Только открыла рот, но…

— Кость, — рядом с нами внезапно, будто из воздуха соткавшись, появился Зелимхан, глядящий в свой телефон. — Он здесь. Не выдержала-таки душа поэта.

— Камеры отключил? — тут же поинтересовался Константин Юрьевич, оглядываясь и подавая кому-то в дальнем углу знак рукой.

Я оглядела зал уже совсем по-другому. Мало людей. Все мужчины. За дальним столом у окна, за полупрозрачной резной перегородкой зевал Кирилл, скучающе глядя в ноут перед собой и о чем-то негромко переговариваясь с тремя солидными дяденьками, сидящими с ним за одним столом.

За стойкой бара, рядом с барменом, жующим банан с интересом глядя на футбол, неслышно демонстрируемый плазмой, сидел Аркаша, облокотившийся о кофе-машину и не глядя наливающий конины брату, сидящему на барном стуле со стороны зала и чистившему мандаринку. Саня, тоже пялясь в плазму, благодарно кивнул на пододвинутый алкоголь и распределил мандарин на три части: себе, брату и бармену, отдающему купюру Аркаше, радостно улыбнувшемуся забитому голу. Отвела от них взгляд в зал. Много кавказцев среди остальных присутствующих за столиками. Везде его люди.

— Да, охрана хлипенькая. Если что, удержим. — Кивнул Зелимхан и направился ко входу в зал, когда из дальнего угла неожиданно быстро приближается к нам Лиза, чтобы через пару секунд положить перед Константином Юрьевичем ровную стопку бумаг и поманить меня за собой.

Я, бросив взгляд на Костю, глядящего в бумаги с прищуром, не поднимая взгляда на меня кивнувшего, только встала из-за стола, но сразу же из-за резкого рывка Лизы, натянувшей мне капюшон после слов Кости: «они на пороге», села за соседний пустующий стол. Лиза, перекинув волосы на грудь, села напротив меня максимально так, чтобы загородить. Я, глядя в ее глаза, понятливо натянула поглубже капюшон и опустила подбородок. Осторожно, исподлобья взглянув в сторону входа. Там, перед Зелимханом, стоял коренастый, респектабельный, хорошо одетый мужик лет сорока пяти спортивного телосложения с цепким взглядом пронзительно карих глаз. За его плечами находились несколько добрых широкоплечих молодцев, одинаковых с лица. Видимо, та самая охрана, которую явно чересчур уверенный в себе Зелимхан охарактеризовал как хлипенькую.

— Добрый вечер, Сергей Михайлович, — культурно поздоровался Зеля, — прошу оставить сопровождение за порогом.

— Добрый, Зелимхан Ахмадович, — приветственно кивнул пришедший, — я хочу просто поговорить с Константином Юрьевичем, — отведя взгляд от Зели, посмотрел на полуразвернувшегося к нему Анохина.

— Раз поговорить пришел, то зачем охрана? — Спокойно спросил Костя в полной тишине зала. — Я буду чувствовать себя неуютно, разговор может не сложиться.

— Я же пришел к тебе, Кость, — улыбнулся мужик, — как мне без охраны? У самого-то сколько бойцов по залу.

— Ужинают люди, — вернул ему улыбку Костя. — Ты тоже будешь чувствоваться себя неуютно, Сереж?

— Определенно, — хохотнул тот.

— Зеля, прошу.

Краткий приказ Зели и кавказцы поднялись и молча направились на выход. Сам Зелимхан выходил последним, дождавшись, когда Сергей обозначит своему сопровождению, что в зал они не входят.

Сергей прошел к столу и опустился на мое и Венерино место. Неудачное какое-то прямо. Не тот стул Аркаша хотел выкинуть из окна…

— Голоден? — Поинтересовался Костя, подавая знак официантке, тут же тронувшейся от бара с флегматичными кронпринцами и барменом, все так же кушающих витамины и смотрящих футбол. О, теперь Аркаша купюру бармену отдавал. Какая у них приятная атмосфера, но меня вернул в местную голос Константина Юрьевича, — здесь неплохо готовят стейки.

— Не отказался бы. — Кивнул Сергей, жестом отказываясь от протянутого официанткой меню и попросив себе виски.

— Итак? — обозначив заказ стейков официантке и попросив побыстрее, Костя внимательно посмотрел на расслабленно сидящего напротив него мужчину.

— Ситуация дерьмовая, Кость. — Вздохнул тот, опуская локти на подлокотники и вынимая из пиджака сигареты, благодарно кивнув на пододвинутую к нему пепельницу. — Я не совсем глуп, примерно понимаю, что происходит. Понимаю, почему не докажу, что баламутишь мне дела ты. Одного я не понимаю — чего ты добиваешься? Голову себе всю сломал.

— Чего я добиваюсь, раз за разом вспарывая твои левые бизнесы и сливая компромат как ты подворовываешь вашим рабовладельцам? — Невозмутимо уточнил Костя, глядя ему в глаза.

— Вот да, — кивнул Сергей немного погодя, притягивая себе принесенный виски, выдыхая дым в сторону и с интересом глядя на доброжелательно улыбнувшегося Анохина. — Примерно об этом речь. Ты, конечно, не все свои подвиги назвал, но хотя бы эти. Так в чем претензия, Кость?

И внезапно, очень неожиданно, чрезвычайно спокойно, очень откровенно и пугающе искренне:

— Я крови хочу, Сереж.

Мужик опешил глядя на спокойного Анохина, отпившего виски. Пара секунд, потраченные Сергеем, чтобы обрести самообладание.

— Я хочу решить мирно. — Обозначил он, стряхивая пепел и на мгновение сжав челюсть.

— Поздравляю. — Уважительно произнес Костя.

— Получится? — спросил он, прищурено глядя на Анохина, тоже доставшего сигареты.

— Нет, — отрицательно качнул головой Костя, щелкнув зажигалкой и затягиваясь.

Сергей разомкнул губы, хотел что-то сказать, но снова сжал. Моргнул, брови подались к переносице и он, снова собравшись что-то сказать, осекся, глядя на вопросительно приподнявшего бровь Анохина. Не шутившего. И не собирающегося ни повторять, ни уточнять, ни менять свою поицию. Сергей хмыкнул, выпил виски и выдохнул в сторону едва размыкая губы и пристально глядя в глаза Кости. Долго. И окончательно убедившись, заключил:

— Ты реально ебнулся… — с долей неверия пробормотал Сергей, качнув головой. — Рика, между тобой и Костоломом все меньше разницы и это все замечают.

— Тогда почему ты пришел ко мне? — приподняв бровь, поинтересовался у него Костя. Сергей не ответил, и Анохин, прохладно улыбнувшись кивнул, — верно, потому что я готов вести переговоры, готов дать тебе выбор, кто пойдет на плаху. С Костоломом, узнавшим, что две твои крысы, которых ты покрываешь, едва не убили его сына, у тебя выбора не будет. Ни у кого из вас. И ты пришел ко мне и спрашиваешь, чего я хочу. Я тебе ответил. Для тебя это неожиданность, после того как эти твои крысы едва не угробили моего человека? Я хочу крови и это естественно. Как и то, что мне плевать, чья это будет кровь, крыс или их крысиного короля, отказывающегося их выдавать. ОБЭП это начало, дальше будет федеральная безопасность. Чем закончится, я думаю, ты понимаешь. Либо ты выдаешь мне крыс, Сереж. Решай.

Они молчали довольно долго. Принесли стейки, но оба к ним не притронулись.

— Один из них принадлежит тебе, как я помню. — С едва ощутимой иронией произнес Сергей, пристально глядя в ровное лицо Кости, затушившего сигарету и уточнившего:

— Нет. Это твой крот, подворовывающий у меня. Ты не хочешь выдавать их, потому что это будет фактически чистосердечное, ведь они оба сольют все ваши схемы. Я понимаю почему ты не хочешь их выдавать. Но мне нужны эти мрази, ты тоже пойми.

— Я не знаю где они. — Выдохнув и качая головой, отрезал Сергей.

— Я тебя услышал. Доброго вечера. — Вежливо попрощался Костя, взял приборы и стал спокойно разделывать стейк.

Но Сергей, несколько раздраженно глядящий в столешницу, не уходил. Прошла пара минут, а мне казалось, годы. Анохин, не обращая на него внимания, спокойно ел, и тот, наконец, подняв на него тяжелый взгляд, почти шепотом произнес:

— Ты рушишь целый круг, Рика. Подумай о последствиях.

— Про Вересовских слышал? — Согласно кивнул Костя, отодвинув свою тарелку. — Я вошел во вкус. — Отпил виски и промокнул губы салфеткой, расслабленно откидываясь на спинку кресла. — Условия, как это прекратить, ты знаешь.

И фатальная ошибка пришедшего, с нехорошим прищуром и полуулыбкой глядящего на прикуривающего Костю, задумчиво заключившего:

— Тебя минусовать не с руки, повязан со многими сильно. Деньгами, делом, странной дружбой. Что и говорить, если мы только про холдинг заговорили, так со всех сторон шикать начали, чтобы не болтали лишнего. С тобой все понятно, застрахован, так сказать. А вот за людей своих не боишься, Рика?

Костя, внимательно глядя на него, мерно постукивая пальцами с зажатой сигаретой по подлокотнику, никак не реагировал на то, что их компания разбавляется. Что по правую его руку опускается на стул Мазур. Рядом с которым, лицом к Сергею, не отводящему взгляда от глаз Кости встал Аркаша, скрещивая руки на груди и опираясь бедром о выступ столешницы, а позади Сергея, склонившись и скрестив предплечья на спинке его стула, встал Саня, затягивающийся сигаретой и, выдыхая дым в сторону, проронил в него тихим огорченным шелестом:

— Ой зря…

— Если по маргинальному хочешь решить, то я не против, — обозначил Костя, взяв нож и вытирая лезвие салфеткой. — Сейчас нож тебе в череп воткну и дело с концом. — Сергей уставился на нож, лежащий на столе перед Костей, пальцы с сигаретой которого касались рукояти и поднял было взгляд ко входу, но Анохин отрицательно повел головой, — не успеют. Ты пришел в мой ресторан, ко мне, сел за мой стол, глотал мою выпивку и начал угрожать мне, когда у самого над головой Дамоклов меч? Мне кажется или в твоей голове не хватает ножа, Мстиславский? Ультиматум. Сутки тебе. Жихарев и Суханов должны быть у меня через сутки.

Мстиславский, прикрыв глаза и протяжно выдохнув, покачал головой. Снова тяжело посмотрел на Костю и твердо произнес:

— Суханов почти центум и стоит он сейчас на рынке как ни один другой. В разы дороже того же Ярого, Зари, Старого, Рва, Факира и Цины. Почти так же, как ты когда-то. Ты же не дурак, понимаешь мою заинтересованность в таких кадрах.

— Деньги, — тихо рассмеялся Мазур в унисон с Костей, затушившего сигарету. Кирилл отпил виски из бокала брата и откинулся на стуле, склоняя голову и проводя пальцем по влажной грани бокала, — Если ты отстал от жизни, я тебя посвящу: Заря рухнул в стоимости из-за капитального провиса с форексом, их круг едва не на издыхании сейчас и поэтому Заря больше не венчает золотую линию. Ярый сейчас полумеждународник и парадокс, но просел в цене из-за этого, в нем нет заинтересованных. Ров из-за Коня и его деятельности упал в два и три ярда в стоимости. Старый работает исключительно на Державу и для него. Цену за него повышают пытаясь переманить и не осознавая, что это та же история что у Тисы и его притока, где несмотря на повышение стоимости центум никогда и ни к кому не перейдет. Факир почти первый зам Голикова, его цена поднята, чтобы никто не надумал ему предлогу на переход кинуть, пока он идет в высшую линию управления их круга. Чтобы не было той цены, которой Факир соблазнится и ленивым Голиковым опять свои мозги придется напрягать, для того они и создали фарс с, якобы, нереальной эффективностью их центума. Цина стоит меньше заявленного, он на полупереходе к Голиковским, пока Факир место освобождает, а им надо своей госэлите отбить чечетку, что это равноценная замена, поэтому твоя такая свистопляска с ценами. Сейчас нет ни одного центума на рынке. И не будет. Потому что твой ишак не почти центум, Мстиславский, — Кир располагающе улыбнулся, замораживая его взглядом. И последующими словами, — он почти труп. Или ты. Выбор мы тебе дали.

— Меня не устраивает, как ты не разговариваешь, — хлестнул раздражением Сергей прохладно улыбнувшегося ему Кира, тут же ровно отозвавшегося:

— Меня не устраивает, что ты до сих пор дышишь. Но я же терплю.

— Усмери. — Бросил Мстиславский интонацией человека, которого не устраивает чужой зарвавшийся пес, в упор посмотрев на Костю.

— У тебя череп из титана, Сереж? — Совершенно спокойно, даже вежливо спросил Анохин, неторопливо взяв нож и запустив его песьим хвостом меж пяльцев. — Ультиматум я тебе озвучил. Доброго вечера.

— Рика, — начал Мстиславский спустя краткую паузу снисходительно глядя на улыбнувшегося ему Костю, — ты действительно ебнулся, раз о последствиях не думаешь. Людям охрану найми дополнительно. Может, поможет.

— Сел, нахуй, — Саня резко надавил на плечи только вставшего было Сергея.

Попытка сопротивления Мстиславского и рука Сергея мгновенно выкручена. Саня прижал охнувшего Мстиславского к столу, удерживая одной рукой за шею, а второй фиксируя его выкрученную кисть где-то в районе лопатки и склоняя голову, изменял уклон и хватку, подавляя в зачатке любую последующую попытку Сергея дернуться.

Но не это было страшным. Самым пугающим был немой молниеносный диалог за столом. Когда Кир, выудив из внутреннего кармана блейзера депутатские корочки, положил удостоверение рядом с рукой Кости, кивнув на нож в его пальцах. Костя посмотрел на глядящего на него Аркашу, чуть развернувшего корпус, скользнувшего взглядом по ножу, корочкам и Киру, скидывающему блейзер и расстегивающему манжету левого рукава черной рубашки, чтобы быстро его задрать и положить руку на стол. Миллиардная доля секунды и Костя кивнул Аркаше, одновременно быстро оттерев нож салфеткой и с ней же подавая кронпринцу, уже резко и точно ударившего пальцами куда-то в район локтя Мстиславского, упирающегося этой рукой в столешницу в попытке приподняться и рука Сергея ослабла. Мстиславский издал вскрик, смазанный, почти не набравший силу, потому что Саня зажал ему рот, отпустив шею, и Сергей совершенно растерялся, когда в его обмякшую руку была вложена рукоять ножа. Пальцы Аркаши сжали пальцы Сергея и лезвие полоснуло предплечье скрипнувшего зубами, но не шелохнувшегося Кирилла.

Рвущий разум звук вспарываемой кожи. Страх при виде хлынувшей из глубокого пореза крови, вплелся в жилы, заставил ошибиться сердце и пустил мурашки по рукам. Взгляд упал на мертвенно-бледную Лизу, с пересохшими губами смотрящую, как Костя зажимает чистой салфеткой порезанную руку Кира, сгибающего ее в локте, прижимая к себе.

— Ли, — позвала я, но она смотрела на кровь. Зрачки чудовищно расширены, тихое, частое дыхание сорвано. Протянула холодные, дрожащие пальцы и коснулась ее ладони на столе. Сжавшейся в кулак. — Ли, посмотри на меня. Ли, пожалуйста.

Наши пальцы переплелись. Мои холодные и ее ледяные. Она закрыла глаза, с трудом сглотнув, и когда вновь посмотрела на меня, была в почти полном самообладании.

— Упс, — резюмировал Саня, опираясь локтем о плечо помертвевшего Мстиславского, выронившего нож и в неверии глядящего на кровь Кира на столе и его руку в красных потеках. Все разрастающихся, впитывающихся в черную ткань одежды и срывающихся каплями на пол, — ножевое у депутата, нанесенное не идущим на контакт с налоговой, экономической безопасностью и частью своих хозяев Мстиславским. Что ты такой неосторожный, Сереж? Не знал, что Кирилл Александрович, ответственен за котловое и он неприкосновенен? Теперь другой вопрос возник — сядешь или тебя прикончат, да?

— Вы не докажите… — все так же глядя на кровь, выдавил побледневший Мстиславский.

— А чего доказывать? — Удивился Аркаша, поведя головой в сторону Кирилла позади себя, — вот ножевое, вот нож с твоими отпечатками, — роняя металл на пол рядом с собой, — вон свидетели твоего нападения, — кивнул в сторону тех самых рослых мужиков, с которыми сидел Кир, но теперь они стояли у бара вместе с солидарно кивнувшими барменом и официанткой, — кто тебя слушать-то будет? — склонил голову, встречая взгляд Сергея и, кивнув, мрачно улыбнулся. — Страшно? Мне тоже было страшно, когда тормоза отказали, а впереди маршрутная газель с пассажирами и на встречке две легковые. Под всех троих мне можно было пассажирскую бочину подставить и использовать их как способ торможения, несмотря на то, что у их повозок металл от ветра гнется, так даже лучше. Для меня, которого дома ждут. Вот что такое страх, когда ставят в положение убей или будешь убит. Мой выбор очевиден — я с трассы слетел, чтобы никого не убить. Что выбрал бы ты, мы знаем, потому у тебя этого выбора не будет. И слететь самому мы не дадим. Сейчас папеньке наберу, расскажу, что ты пришел к Анохину в ресторан, кидал какие-то претензии необоснованные. Можно и обоснованные, разумеется, только тогда тебе придется моему отцу рассказать из-за чего именно Рика выдвинули тебе ультиматум и тогда земля тебе пуховик, на срок даже не надейся. Отец хозяевам еще и доказать сможет, что он был прав, когда забил тебя стулом до смерти, к примеру… так вот, сейчас позвоню ему и расскажу как пришел ты сюда, рабуянился тут, нашего котлового подрезал и вообще никакой культуры общения у тебя. Разбираться с тобой будут именно из-за зверских мер с Кириллом Александровичем. Спасибо скажи ради приличия, что ли, — улыбнулся Мстиславскому Аркаша, вынимая телефон из черных джинс. Не дождавшись ответа, удрученно качнул головой и отошел от стола, прижимая мобильный к уху.

— Не стоило забывать, — негромко произнес Саня, склонившись к уху учащенно дышащему Мстиславскому, все так же глядящему на кровь, — что любые проблемы с Тисаревским кругом решаются разговорами, а не убийствами. Тиса мертв, но дело его живет.

Костя поднялся со стула кратко посмотрев на Лизу, тут же оперативно вставшую с места и сделавшую это так, чтобы поглубже натянувшая капюшон я не была видна Мстиславскому, если он вдруг отвлечется от своего катарсиса.

Быстро за ними на выход за порогом которого, Константин Юрьевич настоятельно порекомендовал охране Мстиславского, взятой едва ли не в кольцо людьми Зели, с тоской роящегося в телефоне, подпирая плечом стену напротив, удалиться, если у них нет лицензии, потому что сейчас приедет полиция. К чести двоих из трех, прежде чем уйти, они заглянули в зал, убедились, что клиент физически цел и быстро ретировались. Судя но выражению глаз молодца, оставшегося в кольце молчаливых бородатых джентльменов, он тоже вскоре ретируется несмотря на лицензию.

Мы с Ли спускались по лестнице на первый этаж вслед за Костей. У подножья он остановился, только было повернулся ко мне, но зацепившегося взглядом за непроницаемое лицо Лизы и сжал ее за локоть.

— Ли? — мягко позвал, вглядываясь в ее глаза.

— Я… — она кашлянула, выровняла голос и спокойно произнесла, — просто не была предупреждена.

— Это была импровизация. — Покачал головой Костя. — Мы не ждали, что он слетит с катушек и сам явится так быстро, ты же знаешь.

— Д… да, конечно. — Сглотнув, покивала она, отводя взгляд.

— Неделя выходных. — Несколько секунд спустя произнес Костя, отстраняя от ее руки пальцы и поворачиваясь и взяв за руку уже меня, не меньше обескураженную, чем Лиза.

— Константин Юрьевич, мне и суток хватит, — почти мольба в мелодичном голосе позади. — У нас вопрос с «Инвестагростроем»!

— Подождут. — Отозвался Костя, кивая одному из охраны, встающему с дивана у входа, — Дима, отвези Елизавету Сергеевну домой.

— Константин Юрьевич, давайте хотя бы три дня! — возмущенно-отчаянное сзади.

— Не-де-ля. — Невозмутимо произнес он, открывая мне дверь ведущую на крыльцо ресторана. — В Ницце. Вылет завтра в ночь нашим джетом. С Кира все перераспределю, с тебя тоже. С Тимой поговорю, Татьяна приедет либо завтра, либо послезавтра.

— Но Константин Юрьеви-и-ич! — страдание и отчаяние батрака-первого-секретаря не желающего внезапного отпуска, когда тут такие движняки и еще с каким-то «агростроем» надо решить. Костя тоже неплохо умеет переключать людей…

Сходила я, блять, на свидание с его бывшей…

Еще через четыре недели, когда, можно сказать, жизнь шла своим чередом, точнее неслась бурлящим горным потоком и все произошедшее на фоне творящегося, казалось дурным сном, меня с утра едва поспевающую за своим востроногим шефом по телефону оповестили, что у Зели сегодня день варенья и мы приглашены к сему суровому кавказскому мальчику на празднование его сорока лет. Дресс-код: строгое закрытое платье в сдержанной палитре, волосы убраны, макияж не яркий, ибо все же именинник человек традиций в большинстве своем и на его празднике будут люди, которые еще более человеки традиций.

Дернув Данку на шопинг, пошедшую вроде как за компанию, но по итогу набравшую еще больше шмотья чем я, мы с трудом загрузили покупки в багажник ее нового бордового кошака, а потом два раза потерялись в столичном движе от моих машин сопровождения, за что я немедленно опиздюлилась по телефону от Константина Юрьевича и умоляла чокнутую примоститься где-нибудь, чтобы нас нагнали мои стражники, но нас быстрее нагоняли психопаты из «стопхам» со своим имбицилизмом, не осознающим, что когда мало мест для парковки, им свои ебучие наклейки надо шлепать на двери администрации и мэрии, что должны озаботиться дефицитом парковочных мест; а не людям, которым срочно надо воткнуться куда-нибудь, чтобы выжить.

Мы выгрузили пакеты сначала у нее, потом поехали ко мне, потом опять к ней, потому что по случайности оставили платье для кавказского др в ее могучей кучке, о которую споткнулся вернувшийся домой Вадим, едва не снесший дверной косяк головой и хотевший было поругаться, пока мы истерично рылись в океане пакетов в поисках моего платья, потому что меня дома уже стилисты, но Вадим быстро сменил гнев на милость, когда чокнутая начала кидаться в него вещами купленными ею для него. Все-таки метросексуал в доме это чудесно. Вот у Анохина со строгими предпочтениями в цветовой гамме, не дающими разогнаться моему вкусу, прямо проблема с этим, ибо я не хочу ходить с синяком под глазом в той расцветке, которая мне нравится в одежде и которая совершенно точно подошла бы ему, но ох уж этот консервативный дяденька…

Дома, засунувшись в платье, сидящее на фигуре идеально и элегантно, несмотря на свою строгость, я терпеливо сносила пыточную экзекуцию лютых стилюг, поглядывая на текущую безрадостную ситуацию на криптобиржах и размышляя, как бы разыграть партию поэффектнее.

Костя прискакал вскоре и успел немного перекусить, смотаться в душ, обрядился в умопомрачительный костюм тройку, и, развалившись на кровати, терпеливо дожидался меня, которой в третий раз укладывали волосы, потому что мне не нравилось. Не нравилась в основном ситуация в трейдинге, но когда я отрывала взгляд от экрана планшета, мне автоматом не нравилось то, что было в зеркале. Надо бы забрать из провинциального захолустья Сержа с Алексом, вот кто сечет в гриме на любой ебальник. Чокнутая, вроде бы, половину своих кардиналов сюда перетаскала, надо бы еще и мейк-маэстров, завтра у нее потребую…

Когда мне придраться было не к чему, как я не старалась, я с богом отпустила облегченно вздохнувших стилюг, которым щедро отвалил баблишка командор и, выпроводив их, вернулся в спальню, где я подбирала себе сносную ювелирку.

Остановился позади, мягко притягивая за талию к себе, заставляя выпрямиться и прижаться спиной к его груди. Я бросила взгляд в зеркало, на наше отражение, и застыла. Залипательно. Нереально просто.

Все-таки в строгой и при этом стильной классике, без фанатизма, есть особый, утонченный вид эстетики.

Его рука плавно с моей талии поднялась выше. Взгляд глаза в глаза и улыбка в золотистом оттенке, когда сжал грудь. Сорвав дыхание на выдохе.

Повернула голову, и провела кончиком носа по его шее, покрывающейся мурашками. Втягивая его запах, его и парфюма, тихо произнесла:

— Меня только собрали на военный фронт и… снова, в общем, красноармейцы атаковали.

Повернул и склонил голову, мягко касаясь губ, почти не крадя помаду отпечатками на своих. Улыбнулся, показывая вынутый из кармана серебристый квадрат. Вакуумник, не раз протестированный. Доводящий меня до срыва в среднем меньше чем за минуту, что всегда пьянило Константина Юрьевича, с упоением сцеловывающего мой оргазм с подрагивающих губ.

Сорванный вдох, когда прижал к себе теснее, сильнее склоняя голову, целуя мою шею и пальцами собирая подол по бедру. Накрыл ладонью ткань нижнего белья, сжимая ее и кожу, одновременно слегка кусая за шею, придвигаясь плотнее ко мне, втискивающейся спиной в его грудь, обхватив его рукой за шею, загипнотизировано глядя в отражение в зеркале. Смотрела, как он мягко, почти поверхностно касался крепкими, длинными пальцами сквозь ткань белья, массировал. Неторопливо фалангами заходил за границу ткани, касался разгоряченной кожи, игнорируя нить тампона. И словно бы заводясь от этого сильнее, когда меня накрывала волна жара, пускающая слабость в ноги и огонь под кожу. Пальцами второй его руки рукой скинул крышка с прибора на столешницу, затем безошибочно по кнопкам, чтобы выбрать самый верный режим. Тихое жужжание и разнос мыслей от того, как горячий язык по шее, а второй рукой сдвигает ткань и пробно касается и тотчас играючи отстраняет нагретый пластик от эпицентра все ускоряющейся в теле горячей пульсации. Он поднимает взгляд, смотрит в зеркало. Ему нравится смотреть. Он всегда смотрит, даже если самого разбивает возбуждением почти до потери самоконтроля в этот момент. И сейчас смотрит, касаясь губами моего виска.

Смотрит полуприкрытыми глазами в наше отражение, прикусывая губу не столь от ощущения моей дрожи, когда меня изнутри напитывает тяжестью огня, сколько от его визуального свидетельства. Сдвинув ткань нижнего белья почти до середины моих бедер, вклинил между них колено, вынуждая развести ноги шире и, смочив слюной тихо жужжащий вакуум, сразу и безошибочно прижал к пульсирующей огнем самой чувствительной точке. Отрицательное давление воздуха на чувствительной зоне, посменно то низкое, то усиливающееся и меня повело.

Рукой судорожно вцепилась в его шею от ощущений перемежающейся слабости, иголочками онемения и удовольствия целующей мышцы. Его пальцы по кнопке, увеличивая режим и губы к виску теснее, как и обхват свободной рукой наискось — локтем и предплечьем от реберной дуги по верху живота, сквозь ткань стискивая грудь и множа ощущение перемежающей слабости, колкого онемения, пламени, все сильнее целующего вены. Пения наслаждения в крови, стремительно нарастающего, подхлестываемого жаром из низа живота, разбиваемого все увеличивающейся горячей пульсацией, заставляющей забыть напрочь как дышать от первых перекатов тока, пока слегка коротящих сознание. Но все быстрее. Сильнее. Ритм сердца навылет. Дышать сложнее. Почти накрывает. Мольба в опьяненных глазах, глядящих в отражение так же опьяненных и долгожданное — сдавливает шею и одновременно сильнее вдавливая слабую вибрацию и сильный вакуум в разнос внизу живота.

Снова до искр в потемневших глазах, снова до той грани, когда захлестывает настолько, что теряется связь разума и тела, которое разбивает мощнейшими импульсами наслаждения, пускающего почти судорогу в ноги, когда почти невозможно стоять, когда снова висну в его руках, не справляясь с бесконтрольным постоянным повторением имени в его улыбающиеся губы, пока скручивает в его руках, захлестывает, заставляет сжаться от волн жара под кожей, в разуме, в сосудах, тканях, мыслях, душе…

Когда более-менее обрела власть над еще подрагивающим болидом, мыслями и осознала, что сидим на полу:

— О-о… — хрипло и слабо гоготнула, глядя на его стояк и касаясь его пальцами. Пощупала эрекцию и довольно улыбнулась. — И чего делать будем, командор? Тебя надо как-то спасать, а я не могу¸ я накрашена и платье у меня красивое, не хочу его снимать или мять.

— Как всегда я буду страдать, — горестно вздохнул Константин Юрьевич, облизывая зубы, стирая с них след моей помады и помогая кряхтящей старой больной женщине встать на ватные ноги.

— В смысле — как всегда? — праведно возмутилась, довольно кивая себе в зеркало ибо помаду почти не сожрали.

— Я давлю на твою отсутствующую жалость, не мешай, — пожурил меня Костя, закрывая крышкой нашего почти неизменного третьего помощника в плотских утехах и откладывая его на столешницу. О которую оперлась ягодицами, полуприсев и притянув его за ремень к себе.

Одной рукой расправлялась с бляшкой и его одеждой, второй, перехватив за предплечье его правую руку, приближала пальцы к своей шее, накрывая их своими, подсказывая сжать так же, как сжимала его эрекцию.

В плавленом золоте глаз снова то, непередаваемое, что подсвечивается огнем полухищности, когда он дает себе свободу, сжимая пальцами шею и его лицо неуловимо меняется. Становится иным из-за выражения глаз, быстро полнящихся неукротимостью, опаляющим жаром. И оно крепнет и становится выраженнее, согласно увеличивающемуся ритму моих рук по его эрекции, и этот жар плавил оковы его самоконтроля. Он не отводил взгляда от моих глаз. Загорался быстро, дыхание учащалось и его улыбка такая… это всегда отзывается в горячеющей крови, отзывается в нутре и уходит в него токсином, травит, и делает это мощнее, когда происходит чуть удушение, уводящее дыхание в безмолвный срыв. Золото глаз густело, в нем вихри и зачинающийся горячий хаос. Дикий, бесконтрольный, отзывающийся на движения моих пальцев и требующий еще. Осыпался янтарными осколками его самоконтроль, слабел железобетонный контроль над личностью, и он смотрел только в глаза, стремительно пьянея от того что видел. От моего безотчетного прикуса нижней губы, от рефлекторной попытки поддаться к его губам и снова чуть удушение, тормозящее и отравляющее кровь. Обоим.

Он не отпускал взглядом мои глаза, не скрывал, как сильны ощущения и как они нарастают, как испепеляют его рациональность — удушение отчетливое, одновременно с первыми каплями на пальцах. Склонилась вперед, подбородок ниже и разомкнув губы, не отрывая от него взгляда, выпустила слюну себе на ладонь и снова пальцами по стволу, горячему и пульсирующему, как и все, что было в нем.

Он уже находился почти на срыве — ошибался с дыханием чаще, не моргал почти, пропитываясь тем, что во мне, загораясь от этого, с ума сходя и сорвался полностью — кровь отлила от лица, сильно сжал челюсть, откидывая голову назад и стиснув мое горло до боли. Ногтями трезвяще впилась в его кисть, заставляя ослабить хват, чтобы успеть врезаться коленями в паркет и обхватить губами, взять глубоко, чувствуя, как едва не обжигает горло горячими вязкими струями, пока он впился пальцами в столешницу за мной с такой силой, что отчетливо донесся скрип дерева, пока его разбивало сумасшедшим цунами дрожи и он не мог толком вдохнуть — постоянно в срыв новой волной. Скрежет его зубов, когда повела головой назад, сглатывая, создавая вакуум, касаясь кончиком языка особо чувствительной зоны и снова волна дрожи по его сильному, крепкому телу. Устала рука, да обе, откровенно саднит горло — все-таки придушивает он ощутимо, когда начинает терять контроль, но его вкус на языке, слабо расходящийся и этот первый неверный вздох над головой… это стоит всего и большего.

Поднялась, вновь прислонясь ягодицами к столешнице. Почувствовала как прикасается горячим лбом к моему, уперевшись ладонями в столешницу по обе стороны от моего тела и оба взглядами на ствол со следами моей помады. Нет, не пошло. Не порно. Это эстетика, но только для двоих. Когда одни слабые губы целуют другие, зудящие и опухшие и помада уже по обоим, но это так неважно…

Костя, не дозвонившись до двойняшек, чтобы сообщить, что банкет Зели начнется чуть раньше, заключил, что они в каком-то там зале, нам все равно по дороге и надо заехать.

В спортивном зале, как оказалось.

Вообще, это прикольно, на каблуках и в вечернем платье пересекать коридоры элитного спортивного комплекса, вслед за всем таким важным, невъебенно сексуальным Анохиным в костюме, перекинувшим мое пальто через локоть и втыкающим в телефон, но направляясь безошибочно точно через все эти путанные коридоры и лестницы. Очевидно, раз не сомневается и при этом не отрывает взгляда от экрана, бывал здесь не раз.

В связи с серединой рабочей недели и относительно поздним часом, людей в комплексе было не так уж и много. Когда мы этот лабиринт Фавна преодолели наверняка наполовину, Анохин галантно распахнул передо мной дверь, ведущую в достаточной большой, хорошо оборудованный и освещенный зал. Короткий коридор с дверьми в раздевалки и выход на площадку огороженную парапетом, с которой в обе стороны вели широкие лестницы вниз, в сам непосредственно зал, устланный матами и, разумеется, только с двумя посетителями.

Сквозь ритмичную негромкую музыку эхо их ударов слышались почти как выстрелы.

Мы пришли ровно к тому моменту, когда четко шагающий спиной назад Аркаша, держащий у ноги какую-то продолговатую хрень, в которую методично с разворота ударял Саня, уперся спиной в стену. И вот мне кажется, если бы не эта хрень которую отложил Аркаша, косточки были бы сломлены от силы ударов, судя по звуку и как эта штукуевина заминалась после удара передней частью голеностопа старшего кронпринца.

— Кикбоксинг, — ответил Костя еще до того как я спросила. Остановился рядом со мной у парапета и перекрестьем предплечий оперся о хромированный поручень, чуть прищурено вглядываясь в кронпринцев внизу, встающих друг против друга.

В одежде двойняшки выглядят просто худыми, а когда оба без футболок, в одних спортивных шортах и каких-то странных дребеденях, обхватывающих их лодыжки, то заметен отчетливый рельеф мышц крепких, весьма подтянутых тел, без намека на грамм жира или перекаченность. Сухие, очень поджарые и крепкие. Черные, влажные, разметавшиеся пряди. Спокойные, непроницаемые лица. Изумрудные, горящие глаза. Рельеф мышц и покрытая испариной кожа. Так, не туда мысли. Это чисто эстетика.

Но настоящая эстетика началась, когда между ними стартовал спаринг. Быстрые, очень резкие движения. Удары в основном ногами, хитроумные блоки, отступления. Я в этом вообще ничего не смыслила, но для обывателя выглядело весьма впечатляюще.

— Что думаешь? — негромко спросил Костя, не отводя пристального, оценивающего взгляда от них.

— Я мало понимаю в этом… Аркаша в нападении хорошо работает, Саня в защите. — Неуверенно заключила я.

Анохин, склоняя голову и наблюдая за кронпринцами, тихо рассмеялся. На секунду прикусил нижнюю губу, плавно поведя головой и негромко пояснил какой-то совершенно иной интонацией, что прежде у него я не слышала и не могла точно охарактеризовать, но определенно она цепляла что-то за взбудораженным солнечным сплетением:

— Они оба очень умны и чрезвычайно выносливы. Каждый это использует по-своему. Аркаша мощью давит. Если он в нападение уходит, то натиском берет. Молодой, энергичный, упертый, стержень внутри титановый, этот комплекс мало у кого обыграть получается, а он пока не додавит — не успокоится. — Безотчетная полуулыбка и одобрительный едва заметный кивок, глядя на Аркашу. Полусклон головы и с легким прищуром глядя на Саню, продолжил, — а Саня превосходен тем, что мало кто может предположить, когда именно он нападет. Он не в глухую оборону уходит, он держит удар, чтобы момент вычислить и делает это безошибочно. О, ну вот, что я и говорил… — Тихо рассмеялся, когда Саня внезапно припав к полу с разворота ударил голенью под колено опорную ногу Аркаши, заставив того рухнуть на спину. — Удав и кобра, в тандеме работают на убой. Я пару раз их тестировал и ту гниль к концу даже жалко стало… но имена прогремели. Уже не просто как сыновья Костолома, а как братья Костомаровы.

Его интонации такие ровные, такие… стандартные. А по коже мурашки. От того, что в золоте прищуренных глаз, что в неосознанном поднятие уголка губ, когда совсем слегка приподнял подбородок.

— Почему ты Аркашу хотел отдать Коту? — спросила сейчас кажущееся странным, ибо в Косте чувствовалось. Они оба для него очень разные, но оба очень важны, обоих он воспринимает по разному, потому каждый для него дорог. Ибо индивидуален. Неимоверно. Отвела взгляд и наблюдала как Саня, скинув перчатки, присаживается на корточки у поморщившегося брата.

— Потому что Аркаша вот-вот конфликтнет с отцом, а делать этого нельзя. И потому что ему душно со мной. — Я перевела взгляд на Костю, слабо усмехнувшегося, все так же неотрывно наблюдающего за двойняшками. — Походить пытается. Я разговаривал с ним, объяснял, что его потенциал другой и ему не нужно себя менять. Не то что не нужно… категорически не рекомендовано. Ничего хорошего не выйдет из того, если он себя ломать продолжит. До него вроде и доходит, но… с собой бороться сложно. Вероятно, в подкорку вбил, как образец для подражания. С Котом ему проще и понятнее будет. Легче ментально. — Сглотнул и почти неслышно, но так веско, — ему будет свободнее.

Видеть Костю такого, наблюдающего за кронпринцами с таким выражением, это снова где-то около мандража внутри. Я перевела взгляд вниз, где обеспокоенный брат сидел на корточках у севшего на матах брата, откидывающего со лба влажные пряди и как-то неестественно ведя левой рукой. У Аркаши был перелом полтора месяца назад, твою мать…

Я прикусила губу, а Костя тихо рассмеялся и отрицательно качнул головой. Нет. Аркаша блефует. И верно — младший кронпринц попытался перехватить сердобольно кудачущего возле него Саню, но тот успел увернуться и хотел толкнуть брата, но Аркаша перехватил его за руку.

— Пальчиковый захват! — Гоготнул Аркаша, по-злодейски играя бровями и держа Саню за указательный палец.

Где-то я это слышала… В мультике каком-то, что ли…

— О нет! — Священный ужас в голосе старшего кронпринца, встающего на ноги и трепетно дергающегося в хвате Аркаши.

— Да-а-а!

— Нет, пожалуйста!

— Тыдыщ! — Аркаша картинно ударил пальцами второй руки по зажатому указательному Сани. Тот, драматически раскинув руки и, подкинув ноги, повалился на спину на матах, рядом с довольно хохочущим братом.

— Один вчера сделку закрыл на девятнадцать миллионов, второй в пух и прах разнес двух весомых адвокатов не дав делу ход на первой инстанции и тыдыщ… — улыбаясь, покачал головой Костя, глядя на ржущих внизу кронпринцев.

В этот момент смеющийся Саня откинул голову назад и заметил нас.

— О, привет, хорошо выглядишь, Жень, — сконфуженно улыбнулся Саня, дрыгнув ногой и ударив по голени смеющегося Аркашу, тоже поднявшего голову, засвидетельствовавшего нас, и покатившегося еще пуще.

— Энд вин гоу ту Аркаша, наивный Саня. — Громко обозначил Константин Юрьевич, скептично глядя на поморщившегося старшего кронпринца.

— Ну, надо же младшим уступать. — Развел руками тот, возмущенно посмотрев на встающего брата, тоже пнувшего его в голень.

— Заканчивайте, — спокойно произнес Константин Юрьевич, чем тут же обрубил намечающуюся шуточную потасовку между братьями, трансформировавшихся в кронпринцев, единовременно внимательно посмотревших на него, — Ахмад Муратович прилетает раньше. Через час старт банкета. И сколько раз говорил не оставлять телефоны в раздевалке. Если хотите, чтобы я приехал и просто посмотрел, то говорите мне в лоб, я всегда найду время.

Кронпринцы одновременно улыбнулись и отвели взгляды.

Когда диаспоры собираются вместе, есть что-то такое, что очень сложно описать. В этом чувствуется… история, что ли. Ощущение ее, когда видишь множество серьезных мужчин в красивом банкетном зале. С виду эти мужчины весьма суровые, очень солидные и от них так веет нерушимыми устоями и давними, поколениями почитаемыми традициями. В некотором отдалении от них, за незримо очерченной границей статные женщины, кто с покрытой головой, кто нет, но чувствуется, еще выраженее ощущается веяние чего-то очень важного, сакрального, выдержанного таким переменчивым временем и переданным от родителей к детям…

Мы приехали аккурат вовремя. Зеля и трое мужчин, неуловимо схожих с ним внешне, но явно помладше, радушно встретили нас у входа в ресторан. Вероятно мы и чуть позже подъехавшие кронпринцы, были почти последними ибо в ресте было не то чтобы шумно, но многолюдно и серьезно. Три достаточно больших накрытых стола, все присутсвующие группками.

Какова была моя радость, когда я увидела Ташу и Ли в строгих закрытых темных платьях, элегантных и ухоженных, и торопливо направилась к ним даже раньше подсказки Кости, к которому направились с приветствием два рослых кавказца, когда мы только переступили порог. Рядом с Ташей и Ли находился Кирилл, общающийся с тройкой важной наружности осетин. Кир был близко к девчонкам, но не поймешь, что он с ними. Рядом с Ли и Ташкой уже были кронпринцы в костюмах. Да тут все костюмах, еще и таких, что эстет оргазмирует. За столы не садились, чего-то ожидали. Чего именно, стало понятно несколько минут спустя.

В зале повисла почтительная тишина, когда порог переступил седовласый, пожилой, но с гордой кавказкой статью мужчина. Он шел в сопровождении еще нескольких, моложе и младше, молча идущих чуть позади него.

Зеля выступил вперед, метнув взгляд на Кира и Костю, которых задергали с рукопожатиями серьезного вида дядечки и они оба, не сговариваясь, подошли к незримо очерченному полукругу, к которому приближался пожилой мужчина.

Его походка была ослаблена почтенным возрастом, годами, берущими свое. Берущими от тела, но не от духа. В глубоких карих глазах спокойная серьезность. Он крепко пожал руку подошедшего Зеле, что-то негромко стал говорить на осетинском и тот склонил голову. Старец почти незаметно улыбнулся в бороду, глядя на Зелю и, понизив голос, произнес нечто, отчего Зеля на мгновение сжав челюсть, едва слышно порывисто выдохнул. Спустя секунду, не поднимая головы, внезапно чрезвычайно глухо произнес два слова с едва уловимой благодарственной интонацией.

Пожилой человек вновь улыбнулся, на этот раз явственее, что-то кратко произнес и Зеля почти сразу встал за его плечом, а к старцу начали подходить мужчины. Его слова были негромкими, серьезными. Кому-то он отвечал, на кого-то просто смотрел и кивал и, внезапно, с отчетливым характерным акцентом произнес:

— Константин.

Костя, стоящий от него слева в паре метров, на миллиардную доли секунды помедлив, направился к нему. Ровно. Уверенно. И почтительно.

— Здравствуйте, Ахмад Муратович. — Склоняя голову в полупоклоне, серьезно произнес Костя, протягивая руку, которую крепко пожал пожилой мужчина, неотрывно глядящий в его глаза.

— Здравствуй, Константин. — Произнес так же негромко, но в тишине зала все слышалось очень отчетливо. И, заметно подбирая слова, с выраженным акцентом, мужчина заговорил, — мы не встречались прежде и я хотел сказать тебе это в глаза. Я молил всевышнего о твоем отце. — Мурашки по рукам, внутри что-то непередаваемое и я, глядя в спину Кости, ровную, в расправленные плечи, могла поклясться чем угодно, что эти слова, сказанные этим человеком, которому выражали такое почтение сейчас, определенно тронули сплетение нутра Константина Юрьевича. И оплели это сплетение чем-то совершено невыразимым, таким, что невозможно облечь в слова, когда прозвучало, — я и мой род скорбел вместе с тобой, достойный сын достойного мужчины.

Я, отводя голову, чтобы незаметно убрать влагу с глаз, заметила сцепленные в замок пальцы Ли, опустившей голову и закрывшей глаза. Ее чуть подрагивающие, даже будучи сплетенными, пальцы. Когда Таша делала то же самое что и я — отводила голову, прикасаясь пальцами к глазам, тихо, сорвано выдыхая. И мне именно в этот момент пришло важное осознание — я очень сожалею, что не была знакома с Тисой. По которому сейчас незримо, неслышно, но чрезвычайно ощутимо прозвучал реквием у сильных женщин, стоящих рядом со мной. Прозвучал реквием у сильнейших мужчин, окружающих меня. Насколько нужно быть человеком, чтобы так скорбели такие люди.

А пожилой человек, повернув и немного склонив голову в сторону Кирилла, поправился:

— Сыновья.

Легкая бледность коснулась лица Кира, обычно чрезвычайно холодного человека, воплощения самого понятия самоконтроль. И он почтительно склонил голову. В поклоне и признательности. Легкая, краткая дрожь его темных ресниц, сокрыла в темени зелено-голубой прохлады что-то такое, от чего мурашки по коже.

Голос подал Костя, с глубоким почтением и мужской признательностью, вновь обратив на себя взор глубоких карих глаз:

— Мы благодарим вас и ваш род.

Старец кивнул еще несколько секунд глядя в его глаза, потом снова заговорил:

— Я хотел бы, чтобы ты и твой брат сели рядом со мной и моим сыном, — едва заметное ведение подбородком в сторону Зели за его плечом.

— Это честь, Ахмад Муратович. — Снова почтительный ответ Кости.

Старец отвел от него взгляд и позвал:

— Эмин.

Почти сразу чуть правее от него выступил рослый, статный кавказец. Краткая реплика Ахмада Муратовича с вопросительной интонацией на осетинском и тут же ровным, вкрадчивым голосом негромкий ответ. Ахмад Муратович кивнул ему и вперил взгляд за его спину:

— Давид.

Рядом с Эмином встал очень похожий на него, но моложе и спортивно сложенный кавказец. Ахмад Муратович довольно долго смотрел ему в глаза, а потом, приподняв бровь, что-то спросил. Вязкая тишина в зале. Эмин только разомкнул губы, но не произнес ни слова, потому что Ахмад Муратович бросил на него краткий, упреждающий взгляд.

Давид, глядя ему в глаза, протяжно выдохнул и отрицательно мотнул головой. Пожилой мужчина еще несколько секунд пристально смотрел ему в глаза, затем произнес неожиданно на русском:

— Не делай того, за что стыдно было бы Амиру, Давид. Горы не краснеют, родители — да, а лучше бы горы, это пережить трудно, но возможно.

Давид отвел взгляд в сторону и вниз и, сглотнув, кивнул. Старец еще некоторое время на него смотрел, потом развернулся и направился к столу. И все почти тотчас пришли в движение, направляясь к столам.

Я, находясь под крайним впечатлением, только было направилась к столу, к которому шли женщины, но Саня, незаметно перехватив меня за локоть, подтолкнул к другому, стоящему недалеко от нас.

— Нет, нам за стол офицерского состава.

Я подавила фырканье, благодарно взглянув на усмехнувшегося него. Саня отодвинул стул мне и Лизе, когда Аркаша заботился о троне для Таши, но садиться мы не спешили, потому что стол с… главнокомандующими, что ли, дожидался, пока усядется пожилой Ахмад Муратович и лишь затем задвигались стулья.

И снова мы не спешили садиться. Кронпринцы стояли по обе стороны от нас, ожидающих у стола подходящих кавказцев.

— Фархад, — назвался подошедший первым к представившимся кронпринцам, пожимая им руки и приветственно кивая нам. Кронпринцы нас представили, потом приблизился тот самый Давид, затем еще двое молодых кавказцев примерно его возраста, обозначившихся Самуэлом и Гаспаром. За ними Тахир, Янар, Харис, Даниэль, Шади, Рамиз и, неожиданно, но высокая и стройная шатенка с четкими чертами лица и пронзительным взглядом, назвавшаяся Сарой. Очевидно, офицерский состав был утвержден заранее, ибо стол был накрыт ровно на шестнадцать человек. И все мы здесь.

Шестнадцать человек, явно впервые друг другу представленных так просто и открыто. Пять из них Анохина, в том числе три женщины из четырех в этом патриархальном кругу. То, что все были незнакомы прежде, что такое впервые, чувствовалось. Все были чрезвычайно осторожны и вежливы, будь то слова или действия; все часто взглядами на основной стол, отслеживая настроение и… расслабляясь. Да, пусть впервые, но собрались не для обсуждений важнейших вопросов или конфронтаций. Для знакомства. Взаимодействия. Скрепления.

Внутреннее напряжение спадало, этому способствовала и сама обстановка. Была подготовлена шоу-программа в виде красивых национальных танцев и песен на осетинском. Это нечто совершенно особенное, когда видишь вживую дань истории, традиции, вроде и шлифованную временем, но не утратившую смысл, сакральность, грацию и гордость — основу их менталитета.

Так неожиданно, но на столах был алкоголь, однако, почти никто не пил. Офицерский состав приблизительного одного возраста — все, в среднем, от двадцати пяти и где-то до тридцати трех-пяти. Разговор начался неожиданно. Плавно перетек с политики на экономику.

Сидеть с умными людьми, приблизительно твоего возраста и при этом секущих в творящимся мировой и местной кунсткамере, это редкий сорт удовольствия, особенно, когда собеседники коммуникабельны, подкованы, сообразительны. Современны. Мы только перешли к вопросу когда же на отечественных просторах перестанут кидаться копьями в электронную валюту и через сколько веков мы придем к политике в этом отношении приблизительно такой же как в Германии, когда Ахмад Муратович решил, что ему пора. Решил в основном потому, что прибыла жена Зели, Мадина, с двумя дочерями и маленьким сыном. И тут стала осязаема еще одна особенность кавказских народов — их отношение к детям. Вроде бы только отринул дурацкие шаблоны и успокоился, сидя в окружении десятков бородатых джентльменов, но невольно впадаешь в ступор, глядя как смягчаются эти джентельмены, как именно они улыбаются и смотрят на источник звонких детских голосов. Очень добрый, мягкий, рассыпчатый смех уважаемого старца, радостно обнимающего своих шумных, так же радостных внучат и невыразимо тепло поздоровавшегося с улыбчивой, почтительно поздоровавшейся с ним невесткой. Пожилой мужчина удалился с внуками. Провожать его вышли почти все, в основном потому, что тоже засобирались.

Столы стремительно пустели. Почти все попрощались с нами, кроме Давида, сообщившего, что они с братом скоро вернутся. Мадина села за наш стол, представилась мне и поздоровалась с улыбнувшимися ей Ташей и Ли, с которыми, видимо, давно была знакома.

Вернулись мужчины вскоре и сели за наш опустевший стол. Эмин и Давид, Кир с Зелей, Костей и кронпринцами. От Сани, севшим рядом со мной, вкусно пахло никотином, и я, оглядев стол, заключила, что из женского пола я тут одна кочегарю. Поймала взгляд Кости, усаживающегося почти напротив, приложила ладонь к губам, сделав акцент на два пальца. Он кивнул и я, подхватив клатч, направилась якобы в уборную торопливо выбежала из ресторана, чувствуя, как уши в трубочку сворачиваются. Подымила за углом, поохуевала какая жизнь интересная штука и вернулась аккурат вовремя. Усаживаясь за стол, посмотрела на Давида, отчетливо по-украински сказавшего:

— … зачароване коло какое-то, де та ж свита, та не так пошита.

— Нет, — рассмеялся Костя не без удовольствия глядя на него, — ни одын коло. Змова приреченых каламути воду.

— Это я не знаю, — отрицательно покачал головой Давид. — Этому жена меня еще не научила.

— Не один круг, заговор обреченных мутит воду, — перевел Кирилл слегка усмехнувшись, — з дива не схожу от тебе, Дава.

— Дякую. — Довольно фыркнув, отозвался тот.

— Можно по-русски? — Рассмеялся Зелимхан.

— Попросил осетин, — улыбнулся Аркаша, иронично блеснув зелеными глазами.

— Э, встал, — снова с акцентом, на этот раз осетинским, сурово потребовал Дава, сам вставая из-за стола, с напускной серьезностью глядя на охотно поднявшегося кронпринца, сидящего рядом с ним.

— Он КМС по кикбоксингу, Дава. — Предупредил Зеля, разливая парням алкоголь по бокалам.

— Сел, — тут же велел Эмин Даве.

— Да я руку пожать. — С укором посмотрев на старшего брата произнес Давид, протягивая руку кронпринцу, пожавшему ее и покивавшему на глубокомысленное напутствие Давы, — жизнь борьба, брат, борьби красива! А то видел, как мне пиздюлей навесили.

— Пиздюли это хорошо, это иногда помогает. Борьбу, брат, ты тоже борьби. — С серьезным видом глядя на Давида кивнул Аркаша. Дава тут же приобнял его и, ткнув пальцем в Эмина, чокающегося бокалом с Костей и Киром, обозначил:

— Бра-а-ат, это мой брат.

— Мой брат. — Кивнул Аркаша в сторону Сани подошедшего к Косте и протянувшего тому свой телефон. Потом указал на Кира и Костю, — брат и брат.

— Я чей брат? — требовательно поинтересовался у них Зеля.

— Братьев брат. — Хохотнул Эмин, отсалютовав ему бокалом.

За стол негромкий смех. Сане внезапно куда-то понадобилось уехать и он, со всеми попрощавшись, отбыл. Почти сразу Эмину сообщили, что джет готов и они с Давой попрощавшись с нами, пошли на выход с решившими проводить их мужиками. И внезапно, когда я от кавказской женщины этого совсем не ждала, Мадина спросила:

— Таш, а вы сколько вместе?

— Все? — хохотнула та, чокаясь бокалом вина со мной и затруднившейся Мадиной. — Мы с Лизой уже около двух лет были вместе и на работе об этом никто не знал. Кир флиртовал и со мной и с ней. Причем очень аккуратно, то есть, несмотря на то, что мы в одном офисе тогда были, мы бы и не узнали об этом, если бы не общались.

— В один день, когда у меня был выходной, — подхватила рассмеявшаяся Лиза, — Кир подкатил к Тане.

— И я ему говорю, что я лезбиянка. — Кивнула Таша, со значением переводя взгляд с пытающей не рассмеяться меня на Мадину, занятую той же проблемой. — Тогда я действительно так думала. Я еще не знала, что бисексуальна. — Я, не сдержавшись после печально вздоха Ташки, махом осушившей бокал, рассмеялась в унисон с Мадиной, а Таша, с деланным укором посмотрев на нас, продолжила, — я ему сообщила, что, мол, нет, я лесби, а он мне сказал: «а если я себя буду вести как баба?». Ну, в общем, — она бросила лукавый взгляд на смеющуюся меня, — ты понимаешь, да? Он мне очень понравился. Я сказала, что я в отношениях. У Кира это всегда стоп, он в чужие отношения не полезет. Но я рано думала, что все кончено — Кир подкатил к Лизе.

— И она лесбиянка и тоже в отношениях. — Возвестила Лиза полутрагично и полузлорадно гоготнув и рассмеявшись вместе с нами. — Ох уж это бесконечное удивление в глазах!

— И потом сколько счастья, когда я понял с кем именно эти отношения. — Привычный прохладный голос, но в нем не лед, а мягкость и свежесть ментола, когда Костя потянул меня за руку, освобождая место между Ташей и Ли, на которое тут же сел Кир, пока Костя усаживался напротив них, а Кир, переводя взгляд с одной на другую, пожал плечом и, откинувшись на спинку стула, с эхом иронии, произнес, — прицепиком попросился, меня взяли.

— Прицепиком… ага, да. — С деланным укором посмотрела на него Ли, — когда добился моего шока, что я би. И еще большего шока, что Ташка тоже.

— Шок был у Константина Юрьевича, — поправил Константин Юрьевич, одобрительно кивнув Аркаше, подливающему ему виски, — средь бела дня бахнувшего стакан вискаря.

— Я промолчу. — Произнес Зелимхан, кратко улыбнувшись. — Бурчал я долго. Правда, сам с собой.

— Ой, не ври-и-и! — Рассмеялась Мадина со скепсисом глядя на мужа. — Приходит домой вот с такими глазами, — забавно выпучила и без того большие глаза, от этого зрелища снова смех за столом, — кавказский мужчина…

— У осетин нет многоженства, — просветил ее Зеля, с укоризной порицательно постучав пальцем о ее лоб.

— У чеченов есть. — Пожала плечом она, отмахиваясь от него.

— Жена, я немного в растерянности сейчас. Ты на что намекаешь? — приподнял бровь Зеля, заинтересованно глядя на возмущенно повернувшуюся к нему Мадину.

— Только попробуй, — мрачно предупредила чеченка. — Я к тому, что для меня это не было таким шоком как для тебя.

— Я один нормально все воспринял? — Рассмеялся Аркаша, салютуя бокалом чете Мазуров.

— Э-э-э, без ножа застрелил! — С акцентом произнес Зеля и вдруг рявкнул так, что Мадина рядом подпрыгнула на стуле, — жена! Карвадор мой где?

— Корвалол! — забирая у него бокал, поправила Мадина.

— Карвадол! У меня день рожджения, отдай бокал!

— Зель, ты опять сейчас слова начал путать, куда тебе еще… — отказала Мадина, игнорируя его «это от нервов. И от знания пяти языков», невозмутимо посмотрела на смеющихся нас и кронпринца, — где девчонки твои, Аркаш?

— Маришка к зачету готовится, а Леру со мной не отпустила из вредности, наверное. Предлагал ей диплом купить, но нет «я сама, я все сама, отстань от меня». Росомаха моя, — досадно махнул рукой Аркаша, вызывая у меня изумление и смутное подозрение, почему именно он один нормально все воспринял. — Иди, говорит, бухай, ты нам дома надоел уже, а дома я всего неделю и меня уже выгоняют. Что за произвол…

Я изумленно уставилась на ухмыльнувшегося Аркашу, пока за столом вновь звучал смех. Костя только склонился к моему уху, как теплая атмосфера была нарушена.

— Евгений Григорьевич хотел бы вас видеть. — Ровный голос со стороны входа. — Всех.

Оглянулись одновременно. Чернов в сопровождении нескольких человек неотрывно глядящих на нас. Аркаша, едва слышно выматерившись, обернулся корпусом явственнее, положив на спинку моего стула свою руку и расслабленно свесил с нее кисть, когда я почти без подсказки Кости придвигалась ближе к кронпринцу, фактически положив голову ему на плечо, а он, пристально глядя в глаза Чернова, спокойно осведомился:

— С целью?

— Мне неизвестно, Аркадий Евгеньевич. — Чернов перевел взгляд на зазвонивший у него телефон, и, развернувшись, направился по коридору на выход, кратко бросив через плечо: «я жду пять минут, Евгений Григорьевич сказал, что не более тридцати пяти. Рекомендую поторопиться».

— Мадина, — произнес Зеля сразу же, как они покинули поле зрения. — В комнату охраны, дождись Сафара и остальных, — его жена тут же безмолвно поднялась из-за стола и удалилась, а Зеля, глядя в свой телефон и сжав челюсть, поднял взгляд на Костю, нахмуренно глядящего в стол и прикрывшего на мгновение глаза при его словах, — Саня отключен.

Костя посмотрел на сосредоточенно глядящего в стену Кирилла, почти сразу отозвавшегося:

— У нас все чисто. Даже с Мстиславским.

Костя помолчал несколько секунд и встал из-за стола, быстро безэмоционально раздавая распоряжения:

— Аркаша и Женя в машину к Чернову, Кир со мной к Жегулову, Зеля с девочками к Устимову. В контакт не вступать, на провокации, если таковые будут, не поддаваться.

Оперативно поднялись из-за стола и на выход. Вслед за ним.

Дорога не отняла много времени. В темном салоне машины, управляемой Черновым, рядом со мной на заднем сидении сидел Аркаша, оперевшись локтем о окно и периодически пытаясь дозвониться брату. Кортеж достаточно быстро плыл по ночным улицам и внезапно, но остановка на парковке у почти полностью темного офисного здания.

Наша машина заезжала последней, все остальные уже приехали и ожидали у ступеней ведущих ко входу, глядя в одну сторону.

Когда мы с Аркашей подошли к ним, кронпринц, глядя на черный внедорожник мерина в отдалении, скривился и прошептал:

— Машина Сани.

Костя, оглянувшись, бросил краткий взгляд мне в глаза, молниеносно и так же кратко на лица своих первых секретарей, не сговариваясь едва заметно кивнувших. Секунду спустя поняла, что именно это значило.

Незаметно плечом моего плеча коснулась Таня, и так же незаметно пальцами в мое запястье Лиза, направляя меня к зданию так, чтобы шла точно за спиной идущего в шаге спереди Анохина.

По его левую руку в полушаге от Лизы шел Аркаша, за ним Мазур. Со стороны Таши прогал и на одной линейке с Мазуром Зеля. Очевидно, по правую руку сразу за первым секретарем обычно шел Саня.

Обычно, потому шаг в шаг у всех единовременно. Привычно, доведено до автоматизма. Это стандартная их расстановка — Костя впереди, за его плечами его секретари, по обе стороны от которых кронпринцы, чьи спины прикрывают первый экономист и первый судья. Это отлажено, это не в первой, потому что шаг так отработан. До автоматизма. И неожиданно в ритм. Бывает такое, когда погружаешься с аквалангом на глубину или садишься первый раз за руль автомобиля или мотоцикла и первое, что стучит в голове — как правильно. Как правильно дышать, как правильно держать руки, как правильно двигаться. Это пульсирует в мыслях, за это держишься, подавляя ощущения от незнакомой дотоле обстановки, потому что они могут перебить регламент действий и произойдут последствия. Бывает такое.

А здесь такого не было. Я не уловила момент, когда мой шаг в их ритме, не осознала секунды, как держала ровное расстояние между телами первых секретарей и Анохина, идущего впереди. Не отпечаталось это. Осозналось только когда входили в двери и порядок был чуть изменен: Аркаша шагнул вперед, открывая дверь и придерживая ее пока все входили. Костя, за ним едва ощутимо оттеснившие меня плечами назад секретари, и едва не подпирающие со спины Зеля и Кир.

Просторный, темный, пустой коридор и порядок движения восстановлен.

Гулко звук шагов по плитке коридора. Глухой и в то же время звучный стук каблуков. До дверей в конце коридора. Массивных, двустворчатых, вписывающихся в интерьер с этими стенами, обшитыми деревянными панелями. А у меня печаталось это. Гулкий звук шагов и эти чертовы двери в конце коридора. Такое ощущение, будто двери в ад…

Анохин распахнул их, вошел первым в просторный кабинет непонятного, совершенно непонятного назначения. То ли полубиблиотека, то ли просто кабинет важного начальника. Например, Костолома, сидящего за широким рабочим столом под окном и внимательно глядящего на вошедших. Отслеживая реакцию каждого.

Реакцию на своего старшего сына, сидящего в нескольких метрах от его стола справа, на полу. В крови.

Он бил его снова по лицу. Алые крапления на белой сорочке. Саня, откинув голову назад, упираясь затылком о стену, смотрел в пол, свесив кисти с колен согнутых и разведенных ног.

Я, останавливаясь за Ташей и Ли, застыв почти посреди помещения, в паре-тройке метров от стола, вглядывалась в лицо спокойного психопата, наблюдающего как Костя садится в кресло прямо перед ним, а рядом с Анохиным, выпрямив спину, расправив плечи и скрестив руки сзади на пояснице встал Аркаша.

Я смотрела на психопата, пока Зеля проходился молниеносным взглядом по людям, распределяющимся по периметру кабинета, и вставал спереди и сбоку от Ли, разворачиваясь спиной к нам и лицом к ним. Смотрела на Костолома, когда Кир проделывал почти то же самое, с той лишь разницей что разворачивался в другую сторону, закрывая спиной Ташу и меня. Я смотрела в лицо Костолома и думала о том, что Саня мог бы одним ударом его вырубить. Как и его младший брат, сейчас напускно спокойный и сцепивший руки за спиной. Чтобы не было видно мелкого тремора на них. Ведь ему тоже не составит труда отправить психопата в бессознательность, когда рядом с нами окровавленный и не ответивший на избиение Саня.

В тот момент тоже возникло желание сцепить руки, даже понимая, что не осилишь, все равно появляется желание чем-то занять руки. Какова сила этого желания, когда знаешь, что осилишь?.. Наверное, до тремора.

Тишина была недолгой. Снова неповторимый, вкрадчивый голос Костолома, глядящего на Анохина перед собой, опять не встречающего его взгляд:

— С сыном Демина шашни крутил. — Сказал, будто плюнул и прищурено посмотрел на Саню, который невозмутимо, сквозь ресницы смотрел на отца. С едкими тенями призрения продолжившего, — трахался с сыном человека, обувшего нас на шестнадцать миллионов. Ты хоть ебал, а не тебя, Саша? А то совсем все печально.

— Я не думаю, что ты действительно хочешь слышать подробности, отец. — Саня повел уголком разбитых губ, склоняя голову и иронично глядя в такие похожие глаза, в которых отчетливо высветилась отвращение.

— Голос прорезался, Саш? — приподнял бровь Костолом.

— Еще бы, когда так дубасят, — хмыкнул Саня, сплевывая кровь в сторону и вновь откидывая голову назад, на стену. — Забил всю сыновью любовь на корню.

— И ты пошел любовь искать к другим мужикам? — спросил Костолом, улыбаясь так красиво, очень располагающе. При этом свежуя сына взглядом. Отрицательно качнувшего головой и с эхом утомленности, ответившего:

— Я в четырнадцать понял, что не совсем традиционной ориентации. Еще до первых побоев, так что не вини себя.

Костолом, прищурено глядя на слабо улыбнувшегося ему Саню и, приподняв бровь, с недоверием уточнил:

— Мать знала?

Саня кратко и сухо улыбнувшись, полукивнул с тенью прохладной иронии глядя в глаза отца.

— Пиздец, — едва слышно выдал Костолом качая головой и с неприязнью оглядывая побитое лицо сына. — И не отвела к психологу?

— Это не болезнь и не психологические проблемы, — Саня поморщился, пытаясь сесть удобнее. — То, что ты можешь любить человека это не проблема, отец, даже если этот человек одного с тобой пола. Проблема в неспособности любить, понимаешь? — Скепсис в зеленых глазах. У обоих. — А это… это не проблема.

— Это было два года назад, — ровно произнес Костя. — О сумме и методе ее сокрытия мы узнали именно благодаря проболтавшемуся сыну Демина. Сразу же после этого Саша прекратил все контакты с ними.

Очень сильно и весьма показательно резануло — он никогда не называл его Сашей. Никто из них. Они все называют друг друга не по принятым сокращениям имен. Только по полному имени, либо по свойски, либо креативно сокращая, или уменьшительно-ласкательно, но не так как Костолом, не обыденно. Они и Костю только Костей зовут, когда почти все называют его Рикой. А он против кличек. И ни у одного из них нет погремухи. Он не дает.

«…но имена прогремели. Уже не просто как сыновья Костолома, а как братья Костомаровы».

И не позволяет дать клички.

Мои похолодевшие губы так и пыталась растянуть неуместная злая улыбка, когда посмотрела на Костолома, без интереса мазнувшего взглядом по Анохину и уставившегося на своего младшего сына.

— Ты тоже голубизной отливаешь? — Костолом, когда тот отрицательно качнул головой, удовлетворенно кивнул, — хорошо. Хоть это радует. Ты про него знал? — впился взглядом в лицо младшего сына, пристально оглядывающего лицо брата, не отвечая и не реагируя. Костолом усмехнулся, качая головой и безошибочно заключил, — знал. И не сказал ему, что это ненормально? — Дождался, когда Аркаша переведет взгляд на него и приподнял бровь, удивленно глядя на сына. — Ты не сказал своему брату, что это не нормально, Аркадий? Чувства его патологические побоялся задеть? Слабак.

Костолом долго молчал, постукивая пальцами руки с разбитыми костяшками по столешнице рядом с ополовиненным бокалом с виски. Молчал долго, в глазах переливы чего-то, не обещающего ничего хорошего никому, и внезапно твердый приказ:

— Чернов, оружие. — Не глядя выставил руку, чтобы Чернов, застывший за его плечом, мгновение спустя извлекший из кобуры на боку под свободным пиджаком пистолет, подал его рукоятью в крепкие пальцы Костолома, прищурено глядящего на Костю перед собой и повелительно скомандовавшего, — замолкни. С тряпкой в сыновьях я еще могу смириться, если докажет, что не совсем тряпка, — пистолет по столу придвинут к Аркаше. — С предателем, к тому же еще и пидором, я смириться не могу. Чья девочка? — и внезапно взгляд мне в глаза. Пронзительный, прошивающий, с отчетливыми бликами безумия. Я с трудом подавила порыв сделать шаг назад и почти сразу Кир тихо вздохнул. Тотчас взгляд Костомарова на него. В зеленых глазах легкое удивление, а в интонациях сухой и тихий шелест уважения, — аппетиты возросли, Мазур? Как ты с таким гаремом справляешься-то? Ах да, Чалая же у нас перешла и теперь только по семейным праздникам появляется, а главное — стабильность, верно? — Кирилл слегка ухмыльнулся и кивнул, вызвав одобрительную улыбку Костолома, через секунду уже совсем без улыбки оценивающе посмотревшего на Аркашу. — Давай, Аркадий, нам вот это пятно на репутации в виде предателя и пидора ни к чему.

Аркаша смотрел на Костю. Едва заметно кивнувшего и очень спокойно произнесшего:

— Ты уверен, что ты этого хочешь, Жень?

— Почему ты мне в глаза никогда не смотришь, дорогой мой человек? — улыбнулся Костолом весьма добродушно, вглядываясь в лицо все так же не смотрящего на него Анохина.

Внезапно тихо хмыкнувшего и произнесшего:

— Потому что жалеть начну.

— И что же в глазах моих? — Костолом искренне изумленно приподнял брови.

— За тоннами фальши, — рассыпающийся дробящимися эхо голос Анохина, — я вижу тонны боли, Жень. — Резко повернул голову к Аркаше и выдал императивно, повелительно, без права на возражение и обдумывание, безапелляционный приказ, — стреляй.

Приказ, сжавший палец кронпринца на курке.

Шах и мат.

Ибо в момент грянувшего выстрела:

— Нет! — безумный, отчаянный, просто нечеловеческий страх в рявканье Костолома, вскакивающего с кресла.

И ужас, непередаваемый ужас, исказивший лицо отца за доли секунды до понимания, что усмехнувшийся младший выстрелил в пол у ног недрогнувшего старшего, спокойно глядящего в глаза брата. Они, все вчетвером, поняли, что произошло за миллиардную долю секунды. За прозвучавший выстрел.

— Он бисексуален. — Глядя брату в глаза, негромко произнес Аркаша.

— Саня, нет! — внезапно рявкнула Ли в секунду, когда Саня абсолютно по-звериному полуулыбнулся и начал движение подбородком вниз, не моргая глядя в глаза усмехнувшегося брата. Таша почти одновременно с Лизой дернули меня за руку и плечо с такой силой, что я не устояла на ногах и упала на колени, а они рухнули сверху, стиснув в руках и прижимая к полу, одновременно с тем как перед нами вставал Зеля и Кир, звучно леденяще рявкнувший:

— Костя!

Костя тотчас вставал с кресла и разворачивался к Аркаше, уже переведшего пистолет на отца и с могильным холодом прошептавшего «а пидор это ты».

Выстрел вновь грянул. На этот раз не в пол, в потолок, потому что вставший перед Аркашей Костя успел перехватил его руку и увести вверх.

И почти одновременно с ним прозвучал еще один выстрел. Костя скрипнул зубами и прикрыл глаза, задержав дыхание, пока Костолом врезал в столешницу лицом выстрелившего Чернова. Целившегося в Аркашу, но попавшего в Анохина, вставшего так, чтобы Аркаша был полностью за его спиной.

— Нет… — мертво с моих губ, не отпуская взглядом Костю, неслышно протяжно выдыхающего и резким толчком отталкивающего Аркашу к Киру, стремительно шагнувшего вперед и стиснувшего кронпринца в руках.

— В плечо… — срывающийся шепот Таши на ухо и она теснее сжала меня в руках. — Касательно… Женя, касательное в плечо. Нельзя сейчас, Женя. Нельзя.

С трудом кивнула, глядя, как стремительно намокает кровью белая ткань его рукава в верхней трети.

Ли расслабила руки и приподнялась. С трудом. Подав руку мне, встающей так же с трудом. Костолом, сжавший хрустнувшую в пальцах шею дернувшегося Чернова, поднял взгляд на Аркашу, стиснутого в руках Кира и так же неотрывно глядящего на него. Полным ненависти взглядом.

— Пистолет убрал? — спросил Костя, поворачивая голову в профиль.

— Да. — Отозвался Костолом, почти пинком отшвыривая Чернова. Тот врезался в покачнувшийся шкаф и с глухим стоном сполз по нему, зажимая ладонями разбитое лицо, а Костолом, многообещающе глядя на него, спросил у Кости, — младший цел?

Костя кивнул и, развернувшись, вновь сел в кресло. Одновременно с усаживающимся на свое место Костомаровым, швырнувшим пистолет в ящик стола.

— Навылет? — спросил Костолом, наливая виски в свой бокал доверху и двигая его по столу к Анохину.

— Царапина. — Спокойный голос Кости, встряхнувшего рукой и алая капель сорвалась с пальцев на пол. Он почти залпом выпил весь поданный Костоломом алкоголь и зажал плечо.

Костолом взглянул на Саню, склонившего голову и неотрывно глядящего на Чернова, что почти в той же позе что и он, сидел у шкафа. Почти в той же позе, только сжатый, дышащий часто, не видящий звериного изумрудного пламени в глазах Сани, глядящего на него, медленно и плавно склоняя голову — безмолвный, но явно звучащий приговор. Который не видел Костя, поморщившись, сильнее сжал рукой ранение, но видел отец, с секундной задержкой отведший взгляд.

— Аркадий, — произнес Костолом, откидываясь в кресле и пристально глядя на сына, все это время не отпускающего его взглядом, — ты совсем сбрендил? Может тебя в психушку сдать, сынок?

— Если ты в соседней палате будешь лежать, — улыбнулся Аркаша глядя на отца как на последнюю мразь. И улыбаясь так же, как последней мрази. Гнили. Да.

— Костолом. — Тихий голос Сани, улыбнувшегося идентично, как и Аркаша, когда отец посмотрел на него. — Ты действительно думаешь, что я и мой брат верим в то, что наша мама сбежала с любовником? И за восемь месяцев не нашла способа связаться с нами? — сплюнул в сторону кровь, утирая разбитые губы тыльной стороной ладони. Глядя на отца еще тише произнес, — скажи, где ты ее похоронил. Мы сами не смогли найти.

— А нет могилы, Саш, — ровно отозвался Костолом, поведя бровью.

— С-с-сука… — хрипло, как-то страшно рассмеялся Саня, стискивая ладонью глаза, сорвано выдыхая сквозь улыбающиеся, дрогнувшие губы.

— Знать не знаю, где она. — Костолом перевел взгляд на качающего головой Аркашу. Улыбающегося. Не дышащего. Вообще. Едва слышно из-за севшего напрочь голоса и отсутствия воздуха в легких прошептавшего:

— Какая река хотя бы, гниль?

— Я же сказал, мне неизвестно. — Отрицательно качнул головой Костолом, вглядываясь в глаза сына. — Мне ничего о ней неизвестно.

— Кир, — спокойный голос Кости.

— Уже, — произнес тот, действительно уже разворачивая Аркашу к себе, одной рукой сжав намертво его дернувшуюся кисть с пистолетом, пальцами второй стиснув подбородок и рывком поворачивая его лицо от отца к себе. Глаза в глаза и я почувствовала, как у меня сердце замерло.

Вот что означает высшая форма эмпатии. Перцептивное восприятие. Полное молниеносное сращение.

И это было одно из жутчайших зрелищ в моей жизни.

Когда с Кира в мгновение ока слетели его блоки и зелено-голубые глаза со скоростью света насыщались чужой и одновременно своей собственной невыносимой ненавистью, запредельной яростью, нечеловеческой злостью, с сокрушительной мощью торнадо сминающие сейчас разум Аркаши, который не моргая смотрел в глаза, полные хаоса. Идентичные отражения своих.

Когда абсолютно синхронно, полностью зеркально повели подбородками и одновременно прозвучал очень краткий скрип их зубов.

Длинные, мертвенно бледные пальцы на подбородке Аркаши свело судорогой, потому что Кирилл брал под контроль. Их обоих. Одновременно. Подавлял, удерживал, приводил в чувство.

Вел к нему.

Кир с трудом разжал челюсть и сбито, глухо:

— Посмотри на кровь. Сейчас же. — Аркаша, шумно сглотнув, отводил лицо, но не взгляд. С титаническим трудом оторвал взгляд от его глаз. Дымка безумия резко рассеялась при виде алой капели срывающейся на пол с руки Кости. И окончательное подавление глядя на брата, удерживающего его взгляд напряжением. Тихий, ровный и успокаивающе, усмиряюще прохладный голос Кира, попросившего, — отдай мне волыну. — Пальцы Кирилла накрыли пальцы Аркаши, судорожно сжимающие рукоять, и едва-едва слышное Кира, — отдай, родной.

Аркаша судорожно выдохнул, разжимая хват на оружии, закрывая глаза дрожащими ресницами, и, снова сглотнув, посмотрел уже трезво и разумно. На брата. К которому решительно направился. Чтобы поднять.

— Девочка Мазура, значит. — Словно бы оставив это без всякого внимания, произнес Костолом, снова прошибая меня взглядом. Перевел взгляд на Костю и тихо хохотнул, — какой ты щедрый. Такой сексуальной девиации у тебя не ожидал.

Но тот смотрел как встают двойняшки. Со второй попытки у них получилось и Аркаша, ведя брата прочь, замер, когда его кисть тронули окровавленные пальцы Кости, тихим наставлением произнесшего:

— Не пополняй стан живых, которых мучают мертвые. — Отстранил пальцы и Аркаша, на мгновение с силой прикусив губу, снова направился на выход, под негромкое Костино, — верно, Жень? — Склонил голову, вглядываясь в лицо Костолома. — Отпусти людей, на сегодня крови достаточно. — Костолом усмехнулся и Анохин вернул ему усмешку в голосе, — Тиса бы не одобрил, — улыбка только начала трогать уголки губ Костолома, когда Костя спокойно и твердо обозначил, — нас обоих. Кардинально не одобрил и очень жестко отреагировал бы. Давай по старой традиции в этих случаях — наливай. Нам есть что обсудить и давно пора было это сделать.

«… Тису хлопнули и Костомар окончательно превратился в Костолома…»

«… Костолому, тоже нелегко переживающему убийство Тисы…»

И Костолом впервые отвел взгляд. На мгновение. Потом твердо приказал:

— Вышли. Все, кроме основных. Чернов, ты далеко не убегай, нам с тобой тоже есть что обсудить.

Остались Костя, Кир и Зеля. Я, Таша, Ли и кронпринцы прочь по коридору в гробовом молчании. Гробовом…

Аркаша за рулем автомобиля брата, я рядом с ним. Саня, откинув голову на заднем сидении, сидел между Ташей и Ли.

— Ой, иди давай сюда, — Таша потянула его на себя, упирая ноги в мое кресло и создавая коленями небольшой наклон, укладывая на него окровавленную голову Сани. Прикрывая на мгновение глаза, но я успела увидеть и отвернулась, ощущая, как резонирует внутри вот то, что было в ее глазах.

— Таш, меня тошнит. — Слабо сопротивлялся Саня, но она настойчивее потянула его на свое бедро, чтобы придать голове возвышенное положение, а Ли, деловито вцепившись в его колени, перекинула их за свои, облегчая ему полулежачее положение, одновременно препятствуя любой его попытке усесться.

— Давай вот так, на бок. — Мягко повернула его голову Таша, пока я вскрывала упаковку влажных салфеток, подданных Аркашей из водительской двери, чтобы извлечь несколько и отдать Таше, начавшей стирать кровь с его лица.

— Сейчас станет легче, Сань. — Приоткрывая окно со своей стороны, сказала Лиза, — Ташка три года назад на ступенях поскользнулась, тыквой стекло в межкомнатной двери разбила еще и вмятину оставила. Причем не в тыкве. — Слабая попытка шутки, почти у всех нервозные улыбки. — В таком положении действительно легче, ты, главное, надолго глаза не закрывай.

Квартира Аркаши располагалась в жилом комплексе, находящегося неподалеку от дома Мазуров. Они вместе все…

Поднялись на четырнадцатый и Аркаша недолго провозился с дверью, не сразу разобрав в связке ключей брата ключ от своей квартиры.

Переступил порог и включил свет, озаривший широкий просторный коридор квартиры, оформленной в эко-минимализме. Отделка деревом, камнем, в теплой тональности. Плавность и лаконичность форм мебели, живые зеленые панели. Просто и со вкусом.

— Мариш. — Закрывая за всеми дверь, позвал Аркаша, глядя в конец коридора.

— Потише, только Лерку уложила. — Выходя из дальней двери произнесла тонкая высокая девушка с длинными темными волосами. Замерла у проема и, изумленно глядя на Саню, произнесла, — Сань… что?..

— Чихнул. — Фыркнул Саня одновременно с Аркашиным «башней улей сбил».

Она вздохнула и направилась к нам, разувающимся на пороге. Может быть, моего возраста, в простом домашнем платье. Длинные каштановые волосы перехвачены в высокий хвост. Лицо миловидное, очень приятное. Миндалевидные глаза теплого орехового оттенка пристально скользили по лицу Сани. Мельком взглянула на пришедших и, увидев меня, представилась:

— Маришка… Марина… Э-э… все зовут Маришка.

— Женя, — кивнула слабо улыбнувшись, и она снова посмотрела на Саню. Остановилась рядом с ним, привалившимся плечом к стене и устало прикрывшим глаза.

— Господи, да когда уже у него руки отсохнут… — пробормотала она, чуть хмуро разглядывая следы побоев и неожиданно вполне профессионально поверхностно касаясь пальцами его лица. — Бровь точно надо зашивать, а так переломов вроде бы нет. Пошлите в гостиную тире операционную.

— Операционная бригада готовится, — хмыкнула Ли проходя дальше по коридору и безошибочно открывая дверь в ванную комнату.

— Я за льдом, — произнесла Таня, так же безошибочно направляясь на кухню.

Быстрые приготовления в небольшой, уютной гостиной, где я, от помощи которой вежливо отказались, привалилась плечом к арочному проходу, наблюдала за явно не впервые идущим движем.

— Если б я был султан, — негромко пропел Саня, усаживаясь на полу по турецки и полубоком опираясь об угловой диван.

— Я сейчас ошибусь и вместо брови рот тебе зашью, — шикнула на него Маришка под тихий смех Таши, присевшей на подлокотник позади него и спиртовой салфеткой оттирающей оставшуюся кровь с его лица; и Ли, извлекающей из аптечки всякие медицинские причиндалы, пока Маришка, сидя на диване рядом с Саней, заряжала иглу нитью.

Я оглянулась, заметив движение. Аркаша. Коснувшийся ручки двери, ведущей в комнату из которой выходила Маришка, когда мы только пришли. Коснулся и замер, глядя на свои пальцы. На засохшую на коже кровь Кости.

Отступил от двери. Сделал шаг спиной назад и, развернувшись, направился в ванную. Глядя, как латают Саню, я прислушивалась к звукам в ванной. Шума воды не было довольно долго, потом все-таки зажурчала, и вскоре вышел он сам. Снова к той же комнате и лицо его заметно смягчилось, когда он переступал порог тонущей в темноте комнаты.

Я, ощущая холод в пальцах, плотнее скрестила на груди руки, слушая перебросы шуточками, милое возмущение Маришки, угрожающей зашить уже все его отверстия, если болтливый пациент не прекратит мешать ходу операции. Но Саня продолжал балаболить и шутить, вынуждая смеяться меня, Ташу, Ли и изощряться в угрозах Маришку, с трудом сохраняющую строгий вид, чем подстёгивала кронпринца сильнее. Разумеется, никому эта тишина не была нужна. Все, что угодно, только не она и мысли в этой тишине, у каждого разные, но примерно об одном и том же…

— Пойдем, — тронул меня за локоть Аркаша, — хирург и операционные сестры не впервые в деле. Впервые в вечерних платьях, а так не впервые.

Пошла за ним, в просторную светлую кухню. Аркаша предложил кофе, я отказалась, устало опускаясь на стул и подбирая под себя ноги. Он сел рядом, задумчиво глядя в стену напротив. Посидели в безмолвии относительно недолго и он прервал его. Видимо, ему из всех присутствующих, было хуже всего…

— Вот так и живем, — невесело усмехнулся Аркаша. — Отец до сих пор не знает, что у него внучка есть. И не узнает. У него какое-то извращенное понятие семьи, я буду нервничать. Блять, в больнице лежишь, а жена ко мне прийти не может, пиздец, нахуй… — задавленный смрад ненависти, отведение взгляда.

Я протяжно выдохнула и, оглянувшись на бар в углу, пошла к нему. Коньяк. Они оба, и Саня и Аркаша, пьют коньяк. Взяла початую бутылку, пару бокалов с подсвеченной стойки и, сев рядом с ним, плеснула алкоголь в бокалы, вновь подбирая под себя ноги. Не стала возражать, когда он поднялся и пошел включить обогрев пола.

— Маришка врач? — не придумав ничего умнее, тихо спросила, когда он вновь сел рядом.

Аркаша улыбнулся уголком губ и, тихо стукнув бокалом о мой, в два глотка осушил. Кратко выдохнул, плеснул себе еще и отодвинул, удерживая бокал на столе, слегка его накренив и играя мерным плеском жидкости в стекле.

— Маришка поступила в мед и подрабатывала в больнице ночами, — спустя длительную паузу очень тихо начал он, — пять лет назад у Костолома случился первый психзаход. Мама меня в больницу отвезла. Пока мне репозицию костей делали, мама и Саня разговаривали с приехавшими Костей и Киром. Когда я выписался из больницы у меня была семья. Брат, мама, два отца и будущая жена, это единственное в жизни, за что я спасибо могу сказать Костолому. За те две недели в больнице. — Невеселая улыбка, бокал накренился сильнее и с негромким стуком поставлен на стол. Аркаша откинулся на спинку, прикрывая глаза. — Нашей с Маришкой дочери месяц назад исполнился год. Мама так и не увидела первые шаги внучки.

В его голосе почти нет эмоций, он спокоен и ровен. Как и сам Аркаша, вновь открывший глаза и, немного склонив голову, посмотревший на свой бокал. А за грудиной дерет. От этой отрешенности, от понимания, что нужно пережить, чтобы суметь говорить об этом отрешенно. Да и пережить ли?… Там, в том кабинете, когда Кир перехватил его… нет, это не пережито. Задавлено, но не пережито. И его еще более ровные последующие слова тому подтверждение:

— Когда я разбился, Костолом в больнице, прежде чем ударить моего брата, не ответившего ему на вопрос, почему я без водителя, сказал, что я вожу хуево. — Улыбка поганая. Не потому что мерзкая, потому что ему было погано. Бокал поднесен к губам, но снова отставлен. — А у Кира, сидящего на корточках в метре от машины, пальцы тряслись, пока он курил и смотрел, как меня из тачки вырезали. Я знаю его больше десяти лет, последние пять видимся фактически ежедневно и многое бывало…но я впервые видел, что он курит. Зеля увел его из палаты, когда приехал Костолом. У Кира снова начало потряхивать руки, как только тот порог переступил.

Пальцы тряслись и у Кости в джете. Как и у меня трясется все внутри сейчас. На мгновение с силой сдавила ладонью глаза, пытаясь унять душащие слезы и тоже залпом выпила алкоголь.

Я знаю, почему на кухню никто не заходил. Вернее, предполагаю. Я видела, как плакала Таша, когда Ахмад Муратович разговаривал с Костей, видела, что было в ее глазах, когда она укладывала кронпринца к себе на колени в машине. Я видела помертвевшую Лизу, когда она смотрела на кровь Кира и тогда, в больнице это ее страшная от внутренней боли улыбка, когда она заняла кронпринцев, прежде чем мы ушли. И посмотрела на них у порога.

А Маришка… «когда у него руки отсохнут»… «операционная бригада не впервые в деле»…

Это страшно — узреть, насколько человека могут ненавидеть. И ощущать тоже самое…

Тост без слов, тихий звон стекла, глотки алкоголя и почему успокоительная тишина. Еще немного времени и тихий стук во входную дверь. Шелест быстрых шагов Маришки, щелчок замка и ее:

— Здравствуйте, дядь Кость.

— Привет, Маришка. Куда крестницу мою спрятала? — улыбка в его мягком голосе.

— Спит она.

— Вот сурок, как не приеду, все время дрыхнет. Тогда держи, — шуршание пакетов, — как проснется, нарядишь и пришлешь мне фото и видеоотчет. Как сессию сдала?

— Спасибо, — в ее голосе тоже улыбка, снова шуршание пакетов, — так только будет же сессия. Сдам.

— Без троек?

— Без.

— Молодец какая, на красный все же идешь?

— Пытаюсь. Вы голодны?

— Нет, но от кофе не отказался бы. Где пострадавший?

— Да в гостиной. Над ним девочки кружат, он пользуется вовсю. Султаном мечтает стать.

— Видать, сотряс. — Фыркнул Костя и Маришка тихо рассмеялась.

— Папа приехал, — невесело усмехнулся Аркаша, прикрывая глаза, но я успела заметить

Он действительно им как отец. Приехал к нему домой, поднялся беспрепятственно, без звонков охраны комплекса, консьержа, без звонка в домофон, это о многом говорит. Крестнице одежду взял и я даже не удивлюсь, что размер верный. Спрашивает как дела у жены Аркаши, зная, где как учится. И она соответствующе на него реагирует, обращается на вы и с уважением. Костолом, сука, ну это же так просто все…

Неразличимые реплики в гостиной, негромкий смех и он направился на кухню. Успел переодеться. На руке, под тканью джемпера угадывается повязка. Взгляд на меня, отрицательно поведшей подбородком — все в порядке; и едва заметный склон головой в сторону кронпринца, не поднимающего на него взгляда — а вот здесь внутри ад, Кость, пожалуйста, помоги ему…

Костя сел напротив Аркаши. Притянул к себе его бокал, молча допил. Аркаша был слегка бледен, со второй попытки поднял взгляд и, посмотрев ему в глаза, произнес:

— Если ты меня… отстранишь, я пойму. Я с этим согласен.

Костя долго смотрел в лицо Аркаши. Вздохнул, прикрыв глаза на мгновение, и встал с кресла. Чтобы обойти стол и кратким скупым движением развернуть к себе стул с Аркашей.

И присесть перед ним на корточки.

Положив предплечье правой руки на его колено, а второе сжав пальцами. Долгая полная тишина, когда просто взгляд глаза в глаза и Аркаша едва слышно произнес то, что согнало ватную слабость в теле и сказало, что нужно очень тихо удалиться:

— У Костолома начиналось так же. Потеря самоконтроля и никаких мыслей о последствиях.

— Ты здоров. — Такой же очень тихий голос, но твердость в нем непоколебимая. Так же как в пальцах сжавших его колено, во взгляде светло-карих глаз. — В том кабинете не один ты его убить хотел, несмотря на последствия.

Я уже достигла порога, но глаз зацепил, как Костя поднимается с корточек, потянув за локоть на себя Аркашу. Прижимая его к себе, пока тот опускал голову, пряча влагу с ресниц в темной ткани на плече Кости.