Лимова

Глава 5

— Какой-то пидорковатый из тебя мужик. — Недовольно заключила Данка, обходя по широкому кругу меня, сдающую экзамен на мужскую походку вполне довольному моими результатами Алексу.

А ведь это должно было прозвучать комплиментом! — я мрачно посмотрела на чокнутую, стоящую в отдалении с Сержем под ручку и нервозно щиплющую подбородок.

Дело было тем же вечером. Когда я, успокоившись после бокала вина, пересказала произошедшее, Данка поохала, попускала сопли, посыпая свою чокнутую голову пеплом вины, но ровно в тех рамках разумности, чтобы осатаневшая я не начала ее душить за путаницу в превалировании проблем на текущий момент. Все рассуждения-обсуждения-теории оставили на потом, ибо сейчас жизненно важное флешка, и ее необходимо было забирать именно сейчас, пока все, кто о ней знал, разбежались.

Данка, не посовещавшись со мной, через кардиналов разведала текущую обстановку с помощью бармена. Того самого ее знакомого, что помог организовать не случившийся горячий досуг с близнецами-стрипушниками. Бармен работал в этом же клубе, но загвоздка, пославшая нахер идею чокнутой и едва не доведшую меня до ранних седин, была в том, что он должен был изъять флешку, однако, хвала богам, бармен как и все, кто в его селе были навеселе, то есть совмещали хорошую работу с плюхами в прямом и переносном смысле слова, покинули клуб во время рейда столичного ФСКН и в клубе сейчас остались те, кто трезв, смел, не успел закинуться, и, показав документы и выборочно сдавшие анализы, собирались продолжить работу/веселье. Я, угрюмо глядя на чокнутую, посоветовала ей положить трубку, потому что нужно вернуться и забрать самим. Естественно, вызвалась Данка.

— Ага, сгорел сарай, гори и хата, и сяду я за просто так, да? — осведомилась я, покрутив пальцем у виска и прибив взглядом только было вскинувшуюся чокнутую. — Первая часть плана успешно прошла, наследственный фонд будет учрежден и дон гандон станет нищим, если не вскроется одно но — Дана Сергеевна Шеметова мошенница, а не покойница. Тебе нельзя никуда лезть, ты труп, ты должна сидеть дома.

Серых кардиналов, как людей падких до финансов, я отмела сразу. На флешке мой стопроцентный срок минимум в десять лет с учетом всех обстоятельств, а ежели актеров-каскадеров поймают, то либо прикладом, либо нужной суммой (зависит от того, кто поймает, органы или рыцари всякие) явно уговорят поделиться, кто, что и почему. И тогда первая часть, та, где Данка покойница, снова будет перечеркнута, а я с грустью поеду по этапу, либо к маньякам-коллекционерам и даже на похороны к чокнутой не схожу, когда дон гандон организует ей свиданку с Адонаем, только теперь настоящую.

Левые люди не катят в таких делах, чужим доверять нельзя.

— У меня есть идея, но прозвучит она безумно, — предупредила Данка, массируя виски и напряженно глядя в стол.

— Хуже, чем сейчас, все равно не придумаешь. Валяй, — решила я, отодвигая бутылку с вином.

Прозвучало действительно безумно, но и зерно рациональности в ее идее было.

Пока Серж и Алекс, семейная пара стилистов, катили со всем необходимым к нам, мы с чокнутой пикировались, кто пойдет. Мой аргумент, что если сломалась ветка, то все дерево выкорчёвывать это очень тупо, чокнутой крыть было нечем, и в момент, когда Серж и Алекс, классические, вот прямо шаблонные стилисты, подкатили к дому, я, погруженная в невеселые размышления, запоздало спросила, не сдадут ли.

— Нет, — отозвалась она, открывая дверь ворот и глядя на стилистов, выходящих из машины, предусмотрительно припаркованной вначале улицы. — Они знают Дрюню и считают его неотёсанным мужланом. Он пару раз меня за руку выволакивал из их салона. Идея слететь с моста была сказана как-то Сержем в сердцах, дескать, не первая их клиентка с богатым козлом в супругах и лучше уж слинять под благовидным предлогом собственной гибели, чем так жить, а я призадумалась. Сказал он об этом, когда они с Алексом учили меня замазывать синяки до эффекта полного отсутствия. Перед благотворительным вечером, посвященным поддержке женщин подвергшихся домашнему насилию. Динь-Дон не пошел, у него, видите ли, конференция была в Питере. Брехло, блять.

Мне крайне не нравилось, что ширится круг посвященных в Данкину недогибель, но действовать было необходимо согласно обстоятельствам, а обстоятельства таковы, что пути назад нет. Мы и так уже натворили столько, что нас найдут и прибьют, если остановимся…

Промелькнула трусливая мысль, что, может, этих лощенных мужиков, обменивающихся с Данкой светскими поцелуйчиками, и послать в клуб, но что-то подсказало, что не надо. Наверное, интуиция. Мой мозг был слишком выебан, чтобы определить точно.

— Даночка, что с твоими волосами? Смерть явно не пошла тебе на пользу! — восклицал Серж, в священном ужасе трогая ее прядь, пока Алекс хватался за сердце, осматривая ее кожу, которую за две недели их отпуска на Бали, чокнутая бессовестно испортила по его профессиональному мнению.

А дальше…

Пока я смотрела видюшки, обучающие мужской походке и пыталась не ржать от царящего артхауса и при этом запомнить, что такое противоход, иноход, как работать корпусом и руками при шаге, меня штукатурили в мужика.

— Рисуем скулы по мужскому типу, то есть линию вниз к подбородку. Слишком далеко! — Возмущенно простонал Алекс, перехватывая холеными пальцами Данкину кисть и направляя ее, — вот так, да. Теперь вот здесь нужна линия светлого корректора, так щеки будут выглядеть еще более впалым. У таких «качков» как Женя, они всегда выражены. Контуринг лба…

— Почти готово, — мурлыкнул Серж, отрисовывая галочку на моем лбу и тщательно ее растушевывая, — Даночка, контурируй серокоричневыми тенями внутренний угол глаз и крылья носа, чтобы брови ниже казались и этими же тенями уголки губ, — велел он, взяв две кисти и прищурено оглядывая мои брови.

— Только не как у таджика, — взмолилась я, поставив на паузу видео и тут же забыв в какую сторону пряжка ремня должна разворачиваться при шаге, с сомнением смотрела в зеркало, ибо родила царица в ночь…

Меня за час превратили в мужика. Ну, как, в мужика… в мужчинку. Смазливого. Они старались, как могли, но брутуальности мне придать не получилось. Потому, смыв контуринг с нижней трети лица, приклеили мне бороду в тон парику, но и она положения особо не спасла, ибо прежде на меня хотя бы умилиться можно было, а теперь без слез не взглянешь. Слез сочувствия.

Клей неприятно стягивал кожу, но по сравнению с предстоящим это была такая мелочь…

До закрытия клуба оставалось около двух часов. Я, сидя на заднем сидении машины стилистов, припаркованной со стороны черного хода, почесала бок, плотно обмотанный эластичным бинтом, стягивающим грудь под белой рубашкой на два размера больше моего, и смотрела, как Серж, деловито прохаживающийся вдоль стены клуба, вроде бы невзначай дернул ручку двери черного хода, она приоткрылась и я вышла и салона.

Разминулись с Сержем на середине дороги. Он, назидательно прошипев «не махай руками, тут нет мух» направился шустрее к ожидающему автомобилю.

Сердце стучало учащенно, дыхание тоже ускорено, а эластичный бинт, помимо груди еще и фиксирующий ребра, препятствовал растяжению межреберных промежутков, которого требовали усиленно работающие легкие. Но все это херня.

Шаг в скудно освященный длинный коридор. Шаг в неудобных черных мужских туфлях и наспех подшитых темных брюках. Шаг решительнее, сквозь отдаленно доносящиеся биты залов. Шаг в коридор, широкий, подсвеченный диодами холодного бело-голубого на потолке, заставляющего люминесцентно светить узоры на стенах.

Насчитала пятую от выхода дверь, комнату персонала. Бармен доложил, что она не запирается из-за численности штата, мало кто имеет ключи от шкафчиков, но основное — мало кто следит за униформой, да и кому она нужна? Белый верх, черный низ, а от заведения лишь жилетка с нашивкой, об остальном сами позаботьтесь, хотя денег, постоянно сменяющиеся владельцы клуба, срубали немерено. На шестом шкафчике улыбнулась удача — не заперт. На вешалке жилетка с бейджем, называющим меня противным именем Андрей.

Я, затянув хлястик жилетки на спине, бросила взгляд в зеркало в пол у входа. Огладила короткую бородку, думая, что могла бы без кастинга взять роль сатира, только копыт с рогами и лютней не хватает, в остальном очень даже.

Снова шаг сквозь арктический холод освещения широкого коридора. Потом кухня, горячий шумный цех, суета и мельтешение меж белых стен обложенных глянцем плитки. Невысокий порог и сквозь барные двусторонние двери в шум и неистовство зала.

Рейд ФСКН закончен, народу осталось достаточно много и большинство посетителей пришли к выводу, что можно расслабиться, во второй раз за вечер они едва ли придут. И расслаблялись. Так, будто в последний раз. Народа меньше, много меньше чем ранее. Это как вечерами на вписках, где на кухне остаются самые стойкие и, чаще всего, в гавно.

Мимо широкой, звездчатой формы неоновой стойки бара, и я уже почти дошла до части, где за узорчатой фальшстеной были туалеты, но меня перехватили за руку. Да что ж такое, блять…

Но испуг не успел набрать силу, потому что перехватил меня щуплый высокий жердь в официантской униформе. Чтобы перекричать музыку, склонился к моему уху и проорал:

— Ты тот новенький, да?

А чего теряться? Не отпуская обреченным взором фальшстену, я утвердительно закивала. И меня без обиняков поволокли к лестнице. Первой мыслью было подставить подножку и ринуться в туалеты. Мысль глупая, мне нельзя привлекать внимание. Желательно вообще ничье.

— Мне надо в туалет! — низким голосом запротестовала я, дотянувшись до его уха, но меня усерднее потащили к лестнице.

— Новенький, потом сходишь, у нас цейтнот полный! — орал жердь, прытко тягая меня прочь от флешки со сроком, — и какого Кондратия ты идешь в туалет для посетителей? Кристина должна была показать, где наш санузел, хотя, это же Кристина… новенький, давай живее! Зашиваемся по страшному, пойдешь мне помогать. Вот только наркоконтроль был, половина персонала сбежала вместе с посетителями! Думал, поспокойней будет, но нет ведь! Пошли, мне вип надо обслужить в срочном порядке, я нихера нигде не успеваю, сейчас подсобишь и дальше тусуйся на первом этаже!

Сопротивляться я прекратила, а то пращур клещей, резво тянущий меня за собой по лестнице, явно меня не отпустил бы, пока я там не подмахну ему тарелками. Хуй с тобой, я тебе и мазурку станцую, только подари носок свободы бедному Добби, а то ему минимум десятка светит. Топчан и шахматы… Вендиго, блять! Нет, теперь я хочу быть просто свободным эльфом, это же не так много!.. Ну, пожалуйста!..

— Что бы ты там не услышал и не увидел, — грозно начал жердь, протащив меня за собой на тихий коридор третьего этажа и останавливаясь у двери лифта для жратвы, доставая из широкой тумбы перед лифтом подносы, — изображаешь слепого, глухого и по возможности тупого, пока к тебе не обратятся, ясно? — предупредил он, быстро и точно располагая тарелки и чашки с кофе по двум подносам, предварительно впихнув подобострастно покивавшей мне пустой третий. — Делаешь все молча и оперативно, понятно? Вообще никаких реакций. Кроме своего дела ничего тебя интересовать не должно. И, просто для справки: если что-то, что ты услышишь, выйдет за пределы таких вот посиделок, то, как правило, распустившему язык потом не здоровится, понимаешь? — сурово сдвинув белесые брови, строго зыркнул на снова покивавшую меня. — Соберешь тарелки и мусор. Идешь по часовой стрелке от правого края, а я кофе и снедь метну вслед за тобой. — Побуравив меня взглядом и, кивнув самому себе, подхватил подносы и указал острым подбородком в сторону двери слева поодаль. — Ты, вроде, не тупой, завтра тоже приходи. Мне будешь помогать.

Ага, приду. Только дайте уйти.

Так как у долговязого были заняты руки, я только потянула пальцы к ручке, но дверь открылась и порог переступил мужик, разговаривающий по телефону.

Я задержала дыхание, чувствуя, как до боли морозится все внутри. Тот самый. Что у лестницы. Те же чуть вьющиеся короткие светло-русые волосы, почти с платиновым отливом. Те же очень четкие, тонкие и одновременно резкие черты лица. Тот же титанически спокойный взгляд насыщенной зелено-голубой прохлады под сенью темных ресниц.

Он остановился в проеме и, отведя трубку от уха, глядя на рефлекторно замершего жердя и окаменевшую меня, уставившуюся в косяк старательно тупыми глазами, произнес с тем же холодным спокойствием в интонациях, что царил в его глазах и всем его облике:

— У вас есть?.. Хотя, не надо. Самому однозначно быстрее.

Мы посторонились, освобождая ему проход и я, вслед за долговязым, вошла в просторное помещение.

Приглушенный рассеянный свет частых настенных бра. Посередине, под массивной витражной люстрой на широкой кольцевой планке, святящей мягкой тональностью, несмотря на красочность витражного плафона, находился большой стол из массива дерева, заставленный едой и выпивкой.

На креслах по кругу него около десятка человек. Четверка мужчин и пара девушек на широких кожаных диванах у окна в пол напротив входа. Мой взгляд по ним вскользь и снова мороз внутри — те самые девушки, что были у лестницы. Обе поглощены планшетами, нетбуками, мобильными гаджетами. Неслышно, отрывчато переговаривались с увлеченными тем же мужчинами, рядом с ними и между них, так же как и они не обращающих никакого внимания на тех, что были в креслах за столом.

Его, с одного конца венчал лысоватый толстячок, угрюмо глядящий в тарелку перед собой. Рядом с ним, по правую руку, сидел крепкий, рослый кавказец, который сейчас, едва заметно приподняв уголок губ и склонив голову, очень внимательно и крайне задумчиво смотрел на толстячка. Баг намба ту — именно этот кавказец помогал мне сохранить равновесие, когда я, против своей воли включившись в партию по боулингу, стремилась сбить его и молодого брюнета, успевшего меня подхватить на входе в клуб.

Чувствуя, что в горле пересохло, торопливо отвела от него взгляд. Жердь расставлял подносы на небольшом столе справа у входа и, накидав мне чистых посудин и приборов, сделав страшные глаза, кивнул на начало стола. Я живенько и при этом стараясь двигаться правдоподобно по мужски, подошла к ближайшему с правой стороны человеку, то есть тому самому депрессующему толстячку. Забирала у него тарелку, а жердь, уже расположившийся с другой стороны от него, ставил перед ним горячее.

— Может, она еще и заказала вашего начальника, Эдуард Иванович? — приподнимая смоляную бровь, с отдаленной тенью сочувствия в смеси с иронией глядя на грустного толстячка, все так же угрюмо смотрящего в стол, протяжно хмыкнул кавказец, откидываясь на кресле, чтобы я могла беспрепятственно забрать его использованные приборы, салфетки и обновить ему тарелку. — Чтобы предсказание наверняка сбылось, например.

Мужчины за столом рассмеялись. Негромко, спокойно, с эхом пресыщенного, но все же удовольствия. Мне стало не по себе.

— Зелимхан. — Негромко позвал смутно знакомый голос, и кавказец повернул лицо на обладателя голоса, сидящего в противоположном конце стола. С улыбкой в интонациях, поинтересовавшегося, — что за слабая конспирологическая алогическая теория? Где креатив, Зеля?

Кажется, баг намба сри. Прямо конкретно сри.

Фатальный баг. Роковое сри.

Я осторожно метнула взгляд в противоположный конец, на мужика, подавшегося вперед, к столу, чтобы стряхнуть сигарету в пепельницу и вновь расслабленно откинуться на спинку кресла и с деланным укором посмотреть на усмехнувшегося ему кавказца.

Секунда и мне захотелось выбежать из кабинета с воплем.

Потому что это был тот самый гостеприимный дяденька, который меня языком в машине элегантно трахнул и был против того, что я, стремясь спасти остатки девичьей чести, спешно покинула его черную тонированную карету.

Посмотрела в стол перед собой и с бешено бьющимся сердцем, чувствуя слабость в ногах, меняла тарелку у соседствующего с кавказцем мужика.

Зелимхан, улыбнувшись, только собирался ответить, но дверь вновь отворилась и компания была пополнена.

Я исподлобья бросила взгляд на вошедшего. Крепко за тридцать. Подтянутый, даже, скорее, поджарый. Двигается плавно, но однозначно решительно. Лицо хищное. Очень. В основном из-за прошибающего навылет взгляда глаз, цвета плавленого серебра. По ощущениям ртути. Все это пытается скрадывать воистину располагающая внешность, но у нее не особо получается.

Это был тот самый случай, когда невольно сторонишься, если такой идет навстречу.

Красив и при этом отталкивающий, ибо взгляд. Он слишком… просто слишком…

— Салам аллейкум еще раз, джентльмены. — Голос пришедшего низкий, с каким-то полуэхом отдаленного мурлыканья. Особого. Так мурлычут мощные хищники породы кошачьих. Слегка, и в то же время пробирающе вибрирующее, одновременно с весьма насыщенным тоном этой самой вибрации, когда понимаешь, что мурлычит не домашнее животное. Бросая мотокуртку на спинку стула и ослабляя узкий черный галстук, расстегнул ворот белой сорочки, обнаживший строгие геометрические формы насыщенной, словно вантаблэком выбитой, тату, сложным симметричным узором от середины его шеи уходящей частыми острейшими разнокалиберными и неизменно зеркальными углами вниз, за ворот, явно стремясь друг к другу и смыкаясь где-то на уровне его ключиц. Татуированный, усевшись в кресло рядом с целованным, взял его бокал и, поднеся к лицу, чуть вдохнув взболтанную жидкость, задумчиво заключил, — снова твой излюбленный айриш скотч, Юрич. Ты закончил? — После подтверждающего кивка «Юрича», так и не повернувшего к нему лица, последовал упреждающий жест жердю, кинувшемуся было за чистым бокалом.

Татуированный, не глядя взял поданную целованным салфетку, выплеснул алкоголь в сторону на пол, прошелся хлопком белой ткани по краям бокала, одновременно потянувшись за бутылкой хорошего коньяка чуть поодаль от себя.

— Что так долго? — Невозмутимо осведомился целованный, затушив сигарету в пепельнице, все так же не поворачиваясь на татуированного, льющего конину в его бокал. — Пробки против шерсти?

— Да, и всякие кожаные ублюдки. — Лениво улыбнулся тот и поднес бокал к носу, вдыхая запах коньяка с оценивающим видом, а после, с эхом хищной насмешки, прошибая острым, чрезвычайно пробирающим взглядом побледневшего толстячка, произнес, — вечер добрый, Эдуард Иванович. Нас не представили друг другу в этом теплом, почти семейном кругу. — Эхо сарказма в утробной вибрации голоса и тени иронии в ртути и золоте глаз засквозили одновременно, когда он, сделав глоток и очень кратко выдохнув, неожиданно располагающе улыбнулся и представлялся, — мое имя Станислав Алексеевич…

— Кот, — обреченно закончил толстячок.

— Вижу, вы слышали обо мне. — Улыбнулся уголком губ Кот, медленно и плавно, как-то действительно отдаленно по-кошачьи склоняя голову на бок, так же неторопливо отставляя бокал на подлокотник своего кресла. Глядя на толстячка, заключил с искренним удовлетворением браконьера, обнаружившего ценный и редчайший вид дичи, — чуде-е-есно.

Оценивающе глядя на толстячка, целованный прохладно хмыкнул:

— Согрин, прежде чем покинуть чат, успел обозначить своему дроповоду весь вражеский стан. — И тихо обрубил движение Станислава Алексеевича, стопой только было придвинувшего ближайший стул справа от себя, собираясь возложить на него ногу, — трон Кира.

— А где он сам? — осведомился Кот, тотчас тем же самым скупым движением ноги отодвинув стул на место, и вновь сделав щедрый глоток коньяка, на выдохе, фыркнув, добавил, — тоже покинул чат, Кость?

— Не дай Будда. — Впервые краткий и достаточно резкий взгляд светло-карих глаз на насмешливого соседа, и что-то в этом взгляде особое, от чего Кот едва не закатил глаза и не рассмеялся, но, едва заметно кивнув, вперил взгляд в Эдуарда Ивановича, вновь склоняя голову и неторопливо поднося к лицу бокал, когда Костя продолжил, — тут обслуживание долгое, он сам за бурбоном пошел. — Костя слегка усмехнулся, топя в янтаре своих глаз бледного Эдуарда Ивановича. — У него не получилось слушать это на трезвую голову.

— Можно продублировать для опоздавших? — поинтересовался Кот, слегка откидывая голову назад и глядя вперед сквозь ресницы на полном релаксе, одновременно с этим немного взбалтывая коньяк в бокале у своего лица и так же, как и Костя, не отпуская взглядом насуплено глядящего в тарелку толстячка, которого мне почему-то стало жалко.

— Зеля, — негромко позвал Костя, расслаблено возложив локти на подлокотники, — на бис, прошу.

— Эдуард Иванович, — кавказец откинулся на стуле, блеснув зубами в сухой, вежливой улыбке вздрогнувшему толстячку, скосившему на него взгляд, — давайте на бис: поступали ли Согрину угрозы о расправе? Может быть, он упоминал о конфликтах с кем-либо?

— Нет. — Отозвался толстячок и, несколько замявшись под побуждающим на откровения взглядом внимательных карих глаз Зели, вздохнул и обреченно сказал, — только о том, что полгода назад гадалка ему нагадала, что он умрет в этом году.

В тот же момент раздалась мелодия из старого отечественного скетчшоу «деревня дураков». За столом прозвучал мужской смех, Эдуарду Ивановичу стало окончательно грустно, а я бросила осторожный взгляд на начало стола, где татуированный, приподняв бровь, смотрел на толстячка, а целованный бросил удовлетворенный взгляд на молодого зеленоглазого брюнета, моего четвертого бага — того самого, что со сцены легким движением руки запустил хаос среди десятков людей. Сейчас он, усмехнувшись и отставив локоть на низкую спинку своего кресла, отложил телефон со звучащим треком рядом с поставленной перед ним чашкой кофе. Невербальный сигнал обладателя светло-карих глаз, едва заметно поведшего бровью и длинный палец брюнета тотчас стукнул по сенсорному экрану мобильного, прекращая задорную и поясняющую своим антуражем слова толстячка, музыку.

— Мой будущий раб. — Голос Кота, обращающийся к брюнету, сразу же переведшему взгляд на него, в интонациях которого эхом стелилось ровно то же самое рельефное удовлетворение, что было в кратком взгляде медовых глаз секундой ранее. — Не заметил тебя сразу, молодец, ты мне уже нравишься. Когда на стажировку-то придешь, Аркаш?

— Отец завтра назначит Марвину переговоры о стоимости моего перехода. — Брюнет, глотнув кофе, неторопливо провел ногтем большого пальца по полной нижней губе, собирая каплю кофе. Задумчивый прищур зеленых глаз в столешницу, блеск молниеносного просчета в них и, подняв взгляд на Костю, с едва ощутимой тенью сомнения предположил, — думаю, недели через две.

— Так быстро? — удивленно приподнял бровь Кот, посмотрев в профиль слегка, но сразу кивнувшего Аркаше Кости, взглядом сказавшего брюнету нечто такое, от чего Аркаша ухмыльнулся и тоже кивнул. Бессловесное общение в миллиардную долю секунды, прострелившую и тут же канувшую в небытие атмосферу за столом. Если не смотреть на них, то и не поймешь, что состоялся краткий, но ощутимо весомый диалог: молниеносный вопрос и мгновенное подтверждение. Вот и Кот упустил это, либо сделал вид, что не заметил, снова с интуитивно ощутимой вибрацией хищника, почуявшего удачный момент, ровно уточнившего, — что это с Костоломом?

— Ремиссия в буйстве. Я решил не упускать момент. — Приподнял уголок губ Костя, переводя на Кота ироничный взгляд.

Тот усмехнулся и задумчиво произнес:

— Давно говорил, что надо в управлении ограничения по возрасту вводить. Лет до пятидесяти и досвидос, а то ни одного адеквата в возрасте нет в руководстве. — Ртуть в глазах сгустилась при взгляде на невозмутимого Аркашу, затемняющего экран своего мобильного и расслабленно постукивающего по деревянной вставке кресла пальцами второй руки, свешенной со спинки кисти. Кот, оценивающе и внимательно глядя на него, без штрихов эмоций произнес, — извини, малой.

— Да я первый, кто за это проголосовал бы. — Отозвался Аркаша, чуть пожав плечами и почти незаметно кивнув Стасу. Приподнимающему подбородок и с нехарактеризуемым выражением в изменчивых глазах, улыбаясь, глядя на Аркашу.

Вновь негромкий смех за столом и, чуть погодя, ровный голос Кота:

— Кость, — позвал он, расслабленно откидываясь на кресле и, взяв упор локтем на подлокотник, сказал, — а прикинь, слова гадалки к делу подошьют?

— Да, а потом дух Согрина в ментовку вызовут, чтобы подтвердил. — Кивнул Костя, выдохнув дым в потолок под новый раскат смеха, — Аркаш, ну что ты делаешь со своим новым рабовладельцем? Зомбомузыка. Чтобы я больше ее не слышал.

— Мы живем в удивительной стране, а эта формула ужаса, которая по странному стечению обстоятельств именуется городом, самая удивительная, — отозвался брюнет взяв телефон в руку, когда тот оповестил о входящей смс, — Константин Юрьевич, поэтому мне не кажется сомнительным опасение Станислава Алексеевича. Вдруг и правда приобщат? Тут дикий край же.

— Блять, как он мне нравится, а… — Хохотнул Кот, отсалютовав бокалом чинно улыбнувшемуся Аркаше и многозначительно фыркнув на Костино «не порть мне ребенка, а то заберу назад».

— Что ты так на органы гонишь, Аркаш? — улыбнулся Зелимхан и, чуть погодя, прикурив и выдохнув дым через ноздри, гаркнул с отчетливым кавказским акцентом, — война начнется, все к мусорам побежите! — и новый врыв хохота.

— Четкий панч, Зеля, — одобрительно кивнул усмехнувшийся Кот.

— Константин Юрьевич, — снова подал голос брюнет глядя в экран и совсем иной интонацией, серьезной и лишенной эмоций быстро оповестил, — Саня добился раскрытия медицинской тайны. Предварительно ставят инфаркт. Завтра будет вынесено патологоанатомическое заключение.

Повисла тишина. Только шум приборов, забираемых моими ледяными пальцами у мужика, сидящего через два кресла от немного нахмурившегося Кости с нехорошим прищуром глядящего в стол.

— Согрин, тридцать три года, без вредных привычек и факторов риска, среди полного здоровья и инфаркт? — улыбка Кота расслабленная, но нехорошая. — Именно в момент, когда он за каким-то хером мчал в эту обитель зла, управляемую очередными своими дропами, а тут разнос совместно с ФСКН? — Он снова отпил коньяк, и, со стуком поставил бокал на столешницу, на долю секунды вздернул уголок верхней губы. В сочетании с плавленым серебром глаз и того, что в них вспыхнуло, это мгновенно подавило мое желание их исподтишка рассматривать. Я отдала заполненный поднос жердю, взяла поданный им чистый, и, не поднимая глаз, чуть замедлившись, стала обслуживать следующего мужика.

Замедлившись, потому что если в более резвом темпе двигаться, то станет заметным то, как у меня до пиздеца дрожат неверные от страха руки. Страха, еще более подкрепленным абсолютно спокойным заключением целованного:

— Тоже подумал, что инфаркт отрисован почерком нашего брата. Согрин не знал, что мы здесь и ФСКН забрала приход, иначе бы не спешил сюда, — краткий, с неощутимой тенью усталости вздох. Шелест сигареты, выуживаемой из пачки на краю стола, щелчок зажигалки, глубокая и достаточно звучная в мертвой тишине зала затяжка, — а еще я подумал о том, что необходимо спросить у Вересовских, что их человек делал на нашей территории, прежде чем они спросят меня, почему он отправился к праотцам в момент, когда я был здесь. Аркаш, предоставь данные моего местоположения поминутно за последние трое суток и биллинг за месяц, изыми видео с камер трассы по траектории движения автомобиля Согрина и полную запись когда, как и кто его обнаружил и когда тело скоряки забрали, одновременно организуй токсикологию с упором на препараты, способные спровоцировать инфаркт и, желательно, со сроками его развития согласно его состоянию здоровья. Сане скажи, чтобы сюда ехал, — хмыкнул на мгновенное Аркашино «он уже подъезжает», и новый приказ, — Татьян, организуй предупреждение Вересовских о моем визите, его цели и ходе.

Я, складывая тарелки и чашки от какого-то особенно любящего пожрать чувака, отделяющего меня от того, к кому я категорически подходить не хотела, кратко посмотрела через плечо.

— Мы поедем? — Кивнула брюнетка, не поднимая взгляда от планшета, вставая с дивана и вынимая телефон из кармана джинс.

— Нет, Кирилл и вы к шефу с правильным отчетом. — Отрицательно повел головой Костя, сделав едва ощутимый акцент на том, каким должен быть отчет. Татьяна снова понятливо кивнула прижимая телефон к уху и, дав знак двоим мужчинам поднявшимся из-за стола, в том числе и тот которого обхаживала я, и кому жердь поставил горячее; вышла из помещения, на ходу бросив вставшему за ней с дивана «закажи джет, через три часа вылетаем», когда голос Кости позвал, — Лизавета?

— Уже. — Отозвалась русоволосая, дотоле сидящая рядом с брюнеткой, одновременно вставая с нетбуком, не отводя от него взгляда и направляясь на выход, — сейчас состыкую с протоколами наркоконтроля и все будет готово и готово правильно. Кирьянов, Сергей Борисович и Алексей Матвеевич, мне требуется ваша помощь.

Еще трое мужчин поднялись с дивана и так же как она, фактически не поднимая взглядов от гаджетов в руках, отправились за ней.

А голос продолжал координировать:

— Зелимхан и Аркаша, остаетесь здесь до выяснения всех обстоятельств и получения результатов токсикологии.

— Продолжать? — спросил Зелимхан и, после краткой паузы, пока я глядя в поднос, на неверных ногах двигалась к Косте, что-то очень негромко спросил у Эдуарда Ивановича.

— Весело живешь, Юрич. От одного откреститься не успеваешь, как новое копье прилетает. — Такой же очень негромкий голос фыркнувшего Кота, звучно щелкнувшего ногтем по стеклянной грани бокала с коньяком и безапелляционно приказавшего, — Эдуард, немедленно прекратите заедать стресс, он не закончится, отвечайте на вопросы терпеливого Зелимхана Ахмадовича. — И тут же что-то тихо спросил у Кости. Я не расслышала из-за шума крови в ушах и звона тарелки, неаккуратно поставленной на поднос.

— Нет. — Ответил Костя, немного отодвигаясь от стола, чтобы я смогла беспрепятственно забрать его посуду.

— Мне опять тебя тащить? — почти неслышная усталость в голосе Кота, затем сигнал его мобильного, вынутого из мотокуртки и недовольное, — от шоб тебе чорти вхопили…

— Марвин? Он только узнал об этом карнавале? — Со снисходительной иронией уточнил Костя, когда я обходила его кресло, чтобы забрать салфетку и пустую тарелку перед Котом. — Нависщо так робити, довбень?

— Выростеш — зрозумиешь, шморкач. — Отозвался тот, так резко вставая из кресла, что меня чуть не снесло его креслом. — Я минут на пятнадцать, у меня сеанс душевного изнасилования, Марвин не скорострел, к сожалению.

Удерживая поднос ледяными пальцами, я только было зашагала на выход вслед за вышедшим Котом, я уже почти миновала кресло Кота, как целованный, глядя на Эдуарда, что-то невнятно блеющего на вопросы сидящих рядом с ним мужчин, не глядя на меня негромко произнес:

— Будь добры, мне тоже кофе.

Затушил сигарету, откинулся на спинку кресла, поставив локоть на подлокотник и выдыхая дым в противоположную от остановившейся меня сторону.

И я допустила роковую ошибку за которую потом кляла себя всю следующую неделю:

— Вам какой?

Нет, я не забыла сделать голос низким и глухим, я забыла то, что он его слышал. И фатально ошиблась в том, что такой как он, обделит это вниманием.

Он, все так же глядя на допрашиваемого Эдуарда, слегка прищурился. Движение мимики едва заметное, очень мало лицевых мышц задействованы, но само свидетельство молниеносной реакции, заставило сработать животные инстинкты — замереть и не подчиниться требованию разума бросить нахуй этот поднос, и раз опыт я уже имею, то желательно в него, чтобы создать ему препятствие и дать себе фору, когда буду драпать. Из страны. Но я, с замершем сердцем смотрела, как он медленно повернул ко мне лицо.

Узкий ободок радужки цвета плавленого золота. Полумрак помещения и тех, что в нем присутствовали, находили свое закономерное эхо в чернильной тьме расширенных зрачков. Взгляд прямой, открытый, твердый. Спокойный и, может быть, слегка ироничный. Полное самообладание при тлеющем интересе. Человек-выдержка и самоконтроль, несмотря на то, что вскрыл провокационную махинацию в партии.

Вот это и пугало.

Пугала темень в диалогах за этим столом и в глазах присутствующих, очень внимательно и очень расслабленно глядящих на напуганного номинального владельца самого популярного и прибыльного заведения в городе. Пугал получерный юмор за этим столом. И просто ужасало то, что здесь, среди них всех, вот он, этот человек, находил забавным мое обескураживание и испуг — уголок его губ слегка поднялся. Его взгляд на мои губы и, спустя мгновение, выше. Гипнотически удерживая контакт глаза в глаза. Брови чуть приподнялись и он… улыбнулся. Очень кратко, деликатно и отвел взгляд на что-то бормочущего толстячка.

— Кофе, — повторил негромко и так, что слушающие бурчание Эдуарда Ивановича остались не заинтересованы. Понизил голос и бесстрастной интонацией произнес, — мне тот самый, что пила одна обворожительная негодяйка, прежде чем сесть в мою машину.

И я поняла, что значит выражение затряслись поджилки. От испуга сердце ухнуло вниз и в коленях и руках возникла перемежающаяся слабость, прямо заявляющая, что пришло время для пиздеца — поднос задрожал и, предательски звякнув тарелками, накренился. Но его удержали длинные пальцы так и смотрящего в конец стола невозмутимого целованного.

Звон и движение привлекли внимание сидящих, дотоле сосредоточенных исключительно на Эдуарде, но теперь не только на нем. И от множества обратившихся ко мне взглядов и того, что было в темени глаз, я ощутила то, что называют предобморочным состоянием.

— Что же вы прервались на самом интересном месте, Эдуард Иванович? — он отстранил пальцы от подноса, снисходительно глядя на только было возрадовавшегося смещению акцентов внимания толстячка. Снова опечалившегося, когда был безукоризненно исполнен невербальный приказ и глаза, и то, что было в них, обратились к Эдуарду Ивановичу, ожидая ответа на прозвучавший вопрос, — когда он встречался с Согриным в последний раз?

Я сжала поднос, как будто это было гарантией спасения жизни, и, вероятно, от страха совсем уже не соображала, потому что когда он повернул ко мне лицо, снова посмотрела на него, зрительный контакт вновь парализовал мыслительную деятельность и рациональные вопли разума требующего немедленно сделать вид непонимающий и глупый. В светло-карих глазах мелькнула тень удержанного удовольствия и он, вновь понизив голос, произнес:

— Полагаю, сохранение долгого привкуса обуславливается крепостью напитка. Вероятно, это был эспрессо. — Он беглым взглядом скользнул по бейджу у меня на груди и с неощутимой тенью улыбки в голосе, произнес, — мне двойной, Андрей.

Я не поняла, как вышла из этого проклятого випа. Я не поняла ничего. Моменты просто пеплом выдуло из памяти. Я себя осознала на лестнице со второго этажа на первый, и то, только потому, что навстречу мне поднимался снова разговаривающий по телефону мужик, который выходил из кабинета, когда меня так подло подставил долговязый. Я, глядя в ступени, ускорила шаг, собираясь пройти мимо него. Расстояние между нами сокращалась стремительно, так что несмотря на уже приглушенную громкость музыки — клуб готовился к скорому закрытию, я услышала его голос:

— …сейчас найду. А, нет, погоди. Средний рост, худощавое телосложение, темные волосы? — я вновь ускорила шаг, внезапно перестав быть атеистом и истово умоляя всех богов, чтобы речь шла не про меня. Но, видимо, я так грешна, что мои мольбы все боги единогласно проигнорировали, ибо, — уже нашел. Второй этаж, у лестницы. Да я понял уже, и, Кость, тот хаос на лестнице эта же девушка устроила, во всяком случае, чрезвычайно похожа, я успел ее рассмотреть. Хорошо. — Его краткий смех под мой едва слышный скулеж, когда в поле зрение попало то, как он сделал шаг в сторону, заступая дорогу и я инстинктивно остановилась, глядя на него, завершающего звонок и поднимающего на меня взгляд прохладных глаз от экрана телефона. Делающего шаг вверх через две ступени, заставляя подняться. Отступить. Вернуться на площадку второго этажа, — куда же вы так торопитесь, молодой человек? — вежливо улыбнулся похолодевшей мне, — Константин Юрьевич попросил найти вас, чтобы передать, что кофе он больше не желает.

Под набат сердца в ушах я тупо покивала, глядя в прохладу зеленовато-голубых глаз и, только было решилась наивно проскочить мимо него, но он тут же двинулся в сторону, оборвав попытку смыться, и с нарастающим насмешливым скепсисом глядел на люто паникующую, но старательно бравирующую меня:

— Отойди! Те! — глухо потребовала, отводя взгляд от колкого льда сарказма в его глазах, попыталась ринуться в другую сторону и скатиться по лестнице, но он двинулся в том же самом направлении и, скрестив на руки груди, прижался плечом к стене, отрезая мне путь на выход. Я растерянно застыла, уставившись на расслабленно и иронично улыбнувшегося его, лишающего меня последних остатков смелости. И мозгов, потому что, — ты что, гей, что ли?

Он кратко фыркнул, в глазах засквозил морозящий ментол и он резко шагнул вперед, с таким таранящим веянием, что даже Титаник бы запаниковал и нашел бы способ увернуться, не то что испуганно отскочившая назад я. Врезавшаяся спиной в чью-то грудь.

— Он нет, а я, получается, да, Андрей?

От этого голоса, прозвучавшего над ухом, захотелось взвыть от отчаяния.

И заорать от чувства обреченности, когда я хотела повернуться, но проклятый целованный резко обхватил меня и прижал к себе теснее, на мгновение пройдясь ладонями по груди, правда, лишь для того, чтобы убедиться, а потом с тенью смеха в голосе, произнести:

— Куда же ты столько ешь, Андрюш, аж грудь выросла. — Его резкое движение и я прижата спиной уже к стене, а спустя мгновение Костя упирается рукой над моим плечом, снисходительно глядя на меня, полуулыбаясь, добавляет, — для такого субтильного телосложения, надо признать, большая.

Да нихрена не большая, двойка обычная, но, естественно, даже перетянутая все равно сдает женскую природу. Господи, о чем я вообще… Нужно бежать. Бежать любой ценой!

Гордо вскинула бородатый подбородок, заставив его прыснуть, и обрадовалась, ибо его внимание явно было этим отвлечено и я могла бы беспрепятственно произвести коронный прием Брюса Ли.

Но нет.

— Нанесение тотального урона заблокировано, — оповестил он, выставив ногу кпереди, принимая на свое бедро удар моим коленом, одновременно жестче прижимая за плечи к стене. — Сколько паники, это совершенно не по-мужски, Андрей. Так же как и грудь иметь.

— Яйца не меньше! — храбро тявкнула я и изо всех сил попыталась толкнуть его назад, панически боясь, что мне сейчас вшатают за проявленную активность, но я же мужик!.. как страшно быть мужиком…

— Смелости больше разума. — Подал удрученный голос мужик позади.

— Ну не бить же ее за это, — подавив смех, кивнул Костя, переставляя пальцы на моих плечах удобнее, с непонятным выражением в медовых глазах. — Однако, я не выпил столько, чтобы проверять яйца, — вздохнул он, деланно признавая поражение, но правдоподобность этого портила полуулыбка. Пару секунд смотрел в мои перепуганные глаза и внезапно отпустил меня и немного отступил назад, выпрямляясь, расправив плечи, одновременно и увеличивая между нами расстояние и будто обозначая, что я отрезана от мира за его спиной. Не оглядываясь, протянул руку назад и тотчас блондином была подана бутылка. Юз крышки по стеклу, бутылка откупорена, его глоток и плавленое золото глаз на мгновение прикрытое теменью ресниц. Все эти действия в доли секунды и я даже не успела ни понять, ни, соответственно, испугаться, когда он негромко и серьезно предупредил, — теперь выпил. — Молниеносно подался вперед, одной ладонью обхватил мой затылок, второй рукой рванул за плечо на себя, переставив руку так, чтобы была прижата к его груди. Вжата в нее. И в следующий момент губ коснулись губы.

Теперь мы поменялись ролями — одеревенела я, а меня бесцеремонно целовали. Но я была категорически против.

Попыталась отпрянуть, оттолкнуть, и почувствовала как его пальцы идут с нажимом сзади по моей шее, поддев границу парика уходят под тонкий капрон сетки и зарываются в волосы. Поняла, что сейчас будет за мгновение до того, как произошел рывок стиснутых пальцами волос у корней, заставляющий разомкнуть зубы, чтобы его язык дразняще коснулся моего, делая поцелуй глубоким, набрасывающим горячую свинцовую сеть на разум, разорвавшийся от привкуса скотча, тени горечи кофейных зерен и никотина на его губах. Новая попытка протеста, новый рывок у корней и поцелуй еще глубже, смазывающий жаром и нажимом болезненность пальцев в волосах, переходящий в ватное покалывание в венах. Язык с нажимом по языку и ощущение уже пламени. Струящегося под кожу, стремительно в кровь, порождая в ней то самое, что было в кратком укусе. Почти одновременном. Его дразнящим. Моем протестующим, но он успел отстраниться до того, как я сжала зубы сильнее. И все внутри порвано от ощущения, когда он сразу же коснулся языком моей нижней губы, склоняя ее к своим зубам. Вроде и потеря интеграции с реальностью, но не потеря разума окончательно, подалась вперед, собираясь ухватить за губу, сжать ее, разрезать до крови зубами. Дыхание смешалось, обжигающее, в миллиметре расстояния друг от друга и его пальцы с моей шеи, по спине быстро и с нажимом до поясницы, чтобы рывком дернуть меня на себя. К себе. Движение собственническое. Вбирающее. Вплотную. Полностью. Так же как и губы. И вот тут потеря. Утрата контроля. Раскол. И беспомощность, потому что впервые нет плана действий, все стерто, перемешано в таком ядреном коктейле эмоций, что не зацепится ни за одну мысль.

Дрожь по телу, слабеющему и бесполезному. Бессмысленному. Поняла, что обмякла, а он отстранился. Придвинулся к уху и едва-едва слышно произнес:

— Несмотря на интересные обстоятельства, я не обижу, даю слово. — Очень просто и серьезно, стирая большим пальцем непонятно откуда взявшуюся дорожку слез с щеки. Размазывая грим, чувствуя это, но не глядя на это. И еще тише добавил, — дяденька закоренелый пацифист.

Какой нахуй пацифист?! У вас тут людей заказными инфарктами убивают, а вы там сидите шутками-прибаутками это обсуждаете! Не так ведут себя пацифисты! — взрыв в голове, снова попытка оттолкнуть и снова губы в губы.

От страха того, как стремительно съехала крыша, прикусила-таки. Отшатнулся, задержав дыхание, но ничего не изменилось — так же держал. Не усилил нажим, не ослабил. Так же.

Под моим взглядом кончик его языка по месту прикуса и кровь слабой розовой пленкой на слизистой языка, а он негромко рассмеялся, глядя на меня, тяжело дышащую и исподлобья злобно уставившуюся на него.

— Костя? — едва уловимое эхо беспокойства в прохладных интонациях

— За губу укусила. — Отозвался он, удерживая взглядом мои глаза. — До крови. Поздравь, Кир, у меня тоже развилась паранойя, поэтому надо бы подстраховаться.

Негромкий смех Кирилла.

— Ты неожиданно нашла самый верный выход, Андрей. — Беззлобно усмехнулся блондин, вставая справа от нас и протянул бутылку. — Прополоскай.

Я думала, что он обращается к Косте, но нет. Тот, глядя мне в глаза прикусил прокушенную мной губу и высвободил одну мою руку. Кивнул на протягиваемую Кириллом бутылку, с насмешкой глядя на обескураженную меня. Прицокнул языком, когда от меня не последовало действий. Одно его быстрое движение и горлышко прижато к моим рефлекторно сжавшимся губам, но он большим пальцем резко и сильно нажал куда-то под подбородок и боль, прострелившая нижнюю челюсть, заставила разомкнуть губы. Чтобы мне через мгновение рот обжег бурбон. Совсем немного влить успел, прежде чем я, окончательно растерявшаяся от происходящего, мотнула головой.

— Я никогда прежде такого не говорил: не глотай. — Улыбнулся Костя, крепко сжав пальцами мой подбородок, резким движением повернув мою голову вниз и в сторону, второй рукой с бутылкой, рывком прижимая к себе, когда я вновь попыталась его оттолкнуть. — Сплевывай, Андрюх. Это я тоже никогда не говорил.

Сплюнула на темный ламинат и прыснула, глядя в пол и уже чисто на автомате подергалась, но хват все так же был крепким. Рассмеялась, потому что вообще утратила способность не то что понимать происходящее, а даже пытаться понять. Такой себе смех висельника.

— Э… Костя? — позвал мужской голос откуда-то сзади.

Мы все трое оглянулись. Тоже молодой брюнет. Уже знакомые пронзительно зеленые глаза. Черты лица немного иные, в остальном очень схож с братом. Комплекцией, ростом, выражением глаз. Двойняшки…

— Никому не рассказывай, Сань. — Тоном заговорщика произнес Костя молодому брюнету, что ранее поймал меня, когда я, потеряв управление над болидом на входе, непреднамеренно стремилась прибить его к стене своей инерцией.

— Да я не… э… — Он прищурился и, пытаясь подавить смех, глядя на бородатую меня, зажатую Костей, сказал, — н-неожиданно просто.

— Что такое, ты гомофоб, Саня? — Хмыкнул Кирилл, приваливаясь плечом к стене и с усмешкой глядя на Саню. — Никогда бы не подумал.

— Жестковато, — фыркнул Костя, бросив одобрительный взгляд на подавившего порыв рассмеяться блондина, пожавшего плечом.

— Я папин сыночек, я люблю пожестче, у меня выхода нет, — гоготнул Саня, протягивая Косте бумаги. — Предварительно инфаркт, Вересовские уже в курсе.

— Поедешь со мной, — сообщил Костя Сане, перехватывая меня поудобнее и взяв бумаги, — покажу, как в таких случаях переговоры вести.

— Машина, джет? — кивнул Саня, вынимая телефон из милитари-бомбера.

— Машина, им нужно время подготовиться, как и нам с тобой. Кирилл, присмотри за Андреем, — не удержавшись, фыркнул Костя, мягко подтолкнув меня к хохотнувшему блондину.

Кирилл, взяв меня за локоть, когда Костя расцепил руки, произнес, направляясь к лестнице:

— Пойдем, Андрей. Твой дозор окончен.

Какой дозор?.. Господи, спаси меня! А, меня же высшие разумы игнорируют.

Но, как оказалось, какой-то сердобольный среди божественного пантеона затесался-таки, ибо:

— Костя! — резкий окрик сверху, спустя мгновение от звука распахнутой двери, — этот подыхает!

— Подержи! — рявкнул Кирилл, швыряя меня ловко подхватившему Сане и как ошпаренный рванул вверх по лестнице вслед за Костей.

— Прости! — своим обычным голосом потребовала я у Сани и с силой, с размахом, впечатала ему каблуком ботинка в его белый кроссовок.

— Это просто эпилепсия! — донеслось откуда-то сверху, когда я вырвалась из рук охнувшего Сани и, рефлекторно метнув взгляд на верх лестницы, помчалась вниз что есть мочи.

А перед глазами то, как Костя, почти достигнувший третьего этажа, резко, очень резко, просто нечеловечески быстро обернулся на лестнице, хватаясь за перила, чтобы загасить инерцию тела, одновременно вперивая в меня совершенно звериный взгляд, жестом приказывая почти так же остановившемуся Кириллу двигать на третий этаж, а сам, перепрыгивая ступени, помчался за мной. Как и выматерившийся Саня.

Я уже соскочила с лестницы, едва не врезавшись в поднимающегося Кота, как сзади грянуло Костино:

— Кот, задержи ее… его!

В страхе оглянулась на Кота, оперативно выполнившего.

Задержал. Саню, едва не свалившегося на него.

Я, наверное, точно ненормальная, потому что торжествующе хихикнула под рявканье Сани «да не меня, а вон то!»

Сквозь толпу на выход. Толпа слабая, густая только ближе к бару и середине широкого танцпола, а преследователи у меня не дебилы. Краем глаза заметила, как вдоль стены, там, где народа почти нет, быстро к выходу из зала пробивается татуированный. Оглянулась — за мной, в нескольких метрах расстояния стремительно след в след Костя, за ним несмотря на отдавленную ногу, почти не отстает Саня. Перехватят у выхода. Так они меня точно перехватят у выхода, несмотря на то, что я безжалостно толкала и швыряла людей за себя, препятствуя преследователям. Все равно неумолимо сокращающих расстояние.

Поиск выхода из складывающихся не радостных перспектив был найден быстро.

Резко сменила траекторию движения и ринулась к бару. Снова бесцеремонно хватая людей, вскрикивающих, ругающихся, старалась дотянуться до баб, они почти все на каблуках, а это не очень устойчивое изобретение человечества, когда тебя рывками дергают. Но основная цель была определена, как только я посмотрела в сторону черного хода. Красивый большой стеклянный стеллаж для алкоголя справа у барной стойки, отгороженный низким парапетом.

И рвала я к нему.

Проскочила почти мимо и, остановившись, вцепилась обеими дрожащими руками за боковую сторону крайней ко мне ячейки. Рывок изо всех сил. Поддался.

И Костя, отделенный от меня всего полуторами метров расстояния, резко отпрянул, чтобы град бутылок и бокалов со всякой декоративной хренью, падающий вместе со сложной конструкцией стеллажа, не погреб его собой. Как жаль!

Но глаза в глаза и прошило.

Его мягкая полуулыбка, не на губах. В глазах. Когда несколько удрученно покачал головой. Взгляд через разноцветное падающее стекло, ловящее блики стробоскопов, отражающееся золотистым мерцанием в светло-карих глазах, обладатель которых, прицокнув языком, подносил к уху телефон, гипнотизируя взглядом, вроде бы пригвождающим к месту. Но мотнула головой, разрывая странный зрительный контакт и под грохот осколков и чьи-то визги прочь в двойные барные двери.

Рывком дурацкую бороду и острая боль по нижней челюсти, все же снимается она не так.

Боль дала еще плюс сто пятьсот к трезвости разума и расстояние до маячавшей впереди двери черного хода сокращалось все быстрее, несмотря на полыхающие адовым пламенем легкие.

Дверь на себя и прочь через улицу, едва не попав под с заносом оттормаживающийся автомобиль. Не слыша гневных криков водителя, уже юркнула знакомый проулок, ведущий через пару крюков к домам. Дыша сипло, хрипло, со стонами, на бегу дернула в стороны полы рубашки и ногтями сдвигала эластичный бинт мешающий дышать и так задавленным многолетним никотином легким.

Поворот за угол дома и жилетка официанта совместно с париком и с сеткой прочь, куда-то за ящики огороженных низеньким забором мусорных контейнеров.

Мчала во дворы жилых домов через арку, запахивая полы растерзанной рубашки, завязывая кривым узлом, стирая с вспотевшего лица грим, оставляющий грязные разводы на рукаве и слыша, парадоксально слыша сквозь грохот сердца в ушах, что настигают.

Тихим скулежом сквозь хрип при беге, когда широким скоком преодолела низенькое ограждение детской площадки двора, направляясь к компании из трех молодых людей, оккупировавших скамейку и тягающих пиво.

— Парни, сигареты не найдется?! — хрипло, срываясь, пролаяла я, остановившись в метре от них, удивленно меня оглядывающих. И едва не застонала, зажмурившись от накрывшего прессом до состояния обездвиженности чувства отчаяния, когда услышала быстрый топот позади.

— Эй! — звучный голос за моей спиной, метрах в десяти от начала площадки, — человека не видели в официантской форме?

Кожу оголенной поясницы холодила прохлада ночи. По шее, за пологом растрепанных волос, скатывались крупные капли пота, частью впитывались в волосы, а частью в рубашку, завязанной фактически на середине живота в тугой узел и почти упавшую на лопатки на плечах.

— Да туда вон побежал, — сказал один из компании, скользнув взглядом по моей нижней челюсти, на которой наверняка алела полоса от дорожек клея, вставая со скамейки и указывая бутылкой пива в направлении другого проема арочного проезда. — А что случилось?

— Куда? — проигнорировал его голос позади, — вон в тот, да?

— Да, — покивал шатен, снимая ветровку, чтобы в следующий момент шагнуть к одеревеневшей мне и, накинув ее на плечи, прижать к себе, высвобождая мои волосы из-под ворота и рассыпая их по спине.

Я, мелко дрожа и стараясь не дышать громко, осторожно оглянулась, чтобы увидеть как погоня в виде двух крепких мужиков уходила в ложном направлении.

— Ты чего натворила-то, малая? — спросил парень, как только они скрылись и тотчас расцепил руки.

— Сама не поняла, — честно признала я, из-за слабости в теле опираясь ладонями в трусившие колени и прикрывая глаза мелко дрожащими ресницами, — в клубе вон… — от пришедшей в голову мысли захотелось ржать, но это была уже протестированная легенда, — в клубе работала, а тут эти два обдолбыша приставать начали… не знаю, почему они меня за парня посчитали…

— Давай-ка в подъезд, — толкнул в сторону оного рыжеватый блондин, стоящий рядом, когда раздался все более увеличивающийся рокот мотоциклетного двигателя. — Дань, открой дверь.

Торопливо пересекли площадку до ближнего подъезда. Двое из трех, в том числе и шатен, сели на скамейку у подъезда, пока Даня, худощавый парнишка с веснушчатым лицом, разблокировал магнитным ключом замок и открывал мне, едва не валящейся от стресса и страха, дверь в провал подъезда, заходя вслед за мной.

Случайно звякнув донышком бутылки пива о железные перила, торопливо поднимался по лестнице. Я, сейчас, за этот безумный день снова утратившая способность соображать, поволоклась за ним.

Даня остановился на лестничном пролете между первым и вторым этажами и, поставив бутылку на небольшой крашенный подоконник, с трудом приотворил деревянную раму окна, выходящего на площадку перед подъездом.

Я остановилась рядом с Даней, отпившего пива и неотрывно напряженно наблюдающего, как возле курящих рыжеватого блондина и брюнета на скамейке останавливается… Кот. На мотоцикле. И спрашивает, не видели ли они кого и куда этот кто-то побежал.

Шатен и блондин снова единогласно показали в сторону противоположной арки, и под мое сердцебиение ушедшее в оглушительный грохот в ушах, Кот, несколько секунд пристально их рассматривая, все-таки поехал в указанном направлении, а парни, докурив, пошли в подъезд.

— Глеб, мы тут! — позвал Даня и несколько секунд спустя они поднялись на площадку и так же как и Даня, остановились у окна

— В клубе работала, говоришь… В «миллениуме»? — уточнил рыжеватый блондин, с сомнением глядя на меня, отдающую ветровку шатену, отмахнувшемуся было, но я настояла. — Да там какая только шваль не водится и чем только не долбится. Увольняйся оттуда нахер. У меня однокурсница там как-то потусила и потом полтора года к психологу ходила, а причине этих походов, сыночку Нагорнова, чиновника департамента градостроительства, так и не смогли вменить изнасилование.

— Это Старкова Оля? Да ладно, блять… — удивился Даня, качая головой и пригубив бутылку, — хотя, это же «миллениум»…

— Подъезд сквозной. Можно с той стороны выйти, — сказал шатен, хмуро глядя во двор, полнящийся людьми. Некоторые уже узнаваемы. — Малая, ты далеко живешь?

— Далеко, — пробормотала я, — сейчас такси вызову…

— Ты с нами здесь постой, пока не приедет. Будешь? — протянул он мне бутылку.

Я отказалась, открывая приложение такси и пальцы замерли. Выглянула в окно и огляделась. Камеры. Номер машины запишут, через диспетчера мой номер можно узнать. Может, конечно, и паранойя, но с учетом услышанного…

— У меня интернет кончился, — изображая неловкость, проблеяла я, — можно попросить вас машину заказать? По городу…

— Сейчас. — Отозвался Даня, вынимая телефон из ветровки. — Ты уж извини, что отрядом не выступим. Сесть я не хочу, а эти явно при бабле, в костюмчиках все и при дорогих мотиках. — С эхом стыда пробормотал он, глядя в экран. — У меня жена и дочка маленькая, они одни останутся, я так не могу. Мы с пацанами после работы вышли пива попить возле дома, ты уж прости, что по совести, а не до конца…

— Нет, — отрезала я, едва не оседая на корточки из-за слабости в коленях, но удерживая корпус руками, сжавшими поручень с облупленной краской, — спасибо. Спасибо за это, бля-я-ять. Просто спасибо.

— За нормальность не благодарят, — поморщился шатен, когда я на мгновение стиснула ладонью глаза, подавляя истеричный смех, а он, отворачиваясь от окна и глядя в телефон Дани с пришедшим оповещением, порылся в заднем кармане джинс вытаскивая мелочь, — у тебя деньги-то есть, малая? Мишань, накинь, я тебе отдам потом, подниматься не хочу в хату, а то мама проснется, — гоготнул, — и домой загонит, а еще не допил.

— Нет, не надо, у меня есть деньги, — дрожащим голосом прервала я блондина, сидящего на ступенях пролета и вынимающего из внутреннего кармана легкой куртки кошелек, — я… я найду вас потом… — с губ истеричный сдавленный смешок, в голове все смешалось, — я…

— Малая, хуйню не пори, не обижай. — Обрубил Даня, первым спускаясь с лестницы, — пошли, таксиха приехала, через дорогу клиента высаживала. Повезло.

— Я проверю, — булькнул пивом Миша, с кряхтением поднимаясь с бетонных ступеней и скатываясь вниз по лестнице, чтобы через несколько секунд, когда мы застыли возле двери, ведущей на противоположную сторону дома, сообщить, — вроде никого. Малая, давай шомором.

Молодой парень за рулем такси, глядя на троих людей, стоящих у подъезда с бутылками пива и наблюдающих как растрепанная я сажусь в салон, ничего не сказав, тронул автомобиль от дома. Очень хорошо, что ничего не сказав, я не была уверена в своей адекватной реакции, даже если бы последовало закономерное «что с вами случилось?/может в полицию?». Я не была уверена. Стирая ненужные, неважные слезы с помертвевшего лица, я была ни в чем не уверена, чувствуя его взгляд через зеркало заднего вида. Хвала богам, тем самым, что меня сегодня наверняка вполне заслуженно игнорировали, он промолчал.

Без проблем доехали до сгоревшего три года назад бывшего овощесклада в не самом благополучном районе в северной части города. Там, в этом районе, больше напоминающего деревню, яро сопротивляющуюся засилью урбанистики, камер не было, это я точно помнила. Вернее, были, но очень мало где. В период работы я частенько тут через дропов комнаты снимала, вследствие чего район хорошо знала.

От развороченных пожаром и посиделками молодежи остатков овощебазы пешком через несколько почти неосвященных улиц. Снова пара такси через прохожих, стирание следов в тех местах, где можно отследить по камерам, и, наконец, конечный адрес.

Я была абсолютно спокойна, пиная дверь ворот. Спокойно мимо остолбеневшей Данки. Спокойно в дом, в просторную, пусть излишне пафосную кухню, спокойно к холодным губам бутылку вина. И спокойно эту самую бутылку швырнула в сторону, прижимая к стене чокнутую, неосторожно тронувшую мое предплечье, когда я не отзывалась, глотая бухло из горла.

Прижимая ее к стене, внимательно смотрела в ее смятенные глаза.

— Вопрос первый, — улыбнулась, глядя, как она сходит с лица, но не рыпается, — рицин в баланде, сценарии с инфарктами и инсультами. Чепуху, говоришь, собирала?

— Ж…

— Жопа. Полная жопа, чокнутая, — нежно улыбнулась я, стискивая ворот ее блузы почти до судорог в пальцах. — Вот что произошло. Теперь отвечай, блядь, на мой вопрос.

Она прикрыла глаза и покачала головой. Просительно коснулась пальцами моих, похолодевших. Я с трудом их расцепила и чокнутая упала на угловой диван.

— Объяснять лучше на примерах, так? — произнесла она, доставая сигареты и не глядя на меня, оперевшуюся плечом о стену, скрестив на груди руки и прищурено глядящую на нее, глубоко затянувшуюся никотином и на секунду с силой прикусив губу, начавшую, — слышала о массовом убийстве на даче в Илекамовском поселке три года назад?

Слышала. Да кто не слышал? Весь город бурлил, когда в прессе появилась новость о том, что в элитном загородном поселке на даче Новикова, начальника местного отделения одного из филиалов железной дороги и учредителя фирмы по утилизации химических отходов, нашли мертвым. Его и всю семью, праздновавшую пятнадцатилетие внука начальника. Все убиты, включая жену, двоих взрослых сыновей, их жен и пятерых детей. Кого ножевыми, кого огнестрелом, кого асфиксией, но всех в конечном итоге отправили туда, откуда возврата нет.

Данка метнула на меня взгляд и, едва заметно покачав головой, выдвинула ногой из-под стола соседний стул. Протянутая ею пачка сигарет, мои неверные пальцы. Щелчок зажигалки, глубокая затяжка в унисон.

— А спустя полгода, — негромко продолжила она, глядя в стол, — внезапно план-перехват по городу с объявлением в розыск Демьянова, местного активного общественного деятеля, члена областной общественной палаты, попечителя муниципального фонда поддержки малого и среднего предпринимательства, учредителя юридического лица, выкупившего прилегающую к местной ЖД территорию, по согласованию со станцией отстроившего там железные пути и по договору с этой самой станцией загоняющего туда вагоны, что тоже в собственности этого юрлица. У которого по случайному стечению обстоятельств периодически арендуют вагоны фирма Новикова, занимающаяся химутилизацией. Чуешь связь между убиенным Новиковым и Демьяновым, которому вменили около одиннадцати статей, включая коррупцию, отмывание средств, мошенническую деятельность и еще дохрена всего… В совокупности, господин Демьянов уехал на двадцать три года строгого. Закрытые судебные заседания, минимум инфы в прессе и столичные федералы, которыми кишил город. Потому что какие бы конфликты не были, несмотря на то что один другого обул почти на ярд, такие методы расправы как на даче в Илекамовском недопустимы. Сегодня местный чинуша, с которым не поделил приход, завтра назначаемые строго определенными лицами губеры, а послезавтра что? Таких мразей, ебнувшихся от количества бабла и посчитавших, что им можно все и любые способы хороши, жестко наказывают. Демьянов, например, уехал на Кремлевскую девятку, а это политзона. Уехал он на нее вопреки законам логики и регламента судебного дела. Я осмелюсь предположить, что оттуда он уже едва ли выйдет. А так… ну, развлекаются чинуши через абсолютно шлюховские СМИ делая заказы псевдооппозиционным блогерам, сливая им инфу о количестве и стоимости недвижки опротивевшего коллеги одного большого ада. Сливают этим контролируемым псевдооопозиционерам реальных владельцев холдингов и корпораций, которые не положено иметь коллегам, нанося тем самым урон репутации, а значит и прибыли обнародованных организаций. Такая цивильная развлекуха конкурентов за ресурсы. В совсем уж крайних и очень редких случаях, когда конкретно кто-то поперек горла встает, то у этого кого-то внезапно случается инфаркт, инсульт, ДТП… и поди докажи, что это не случайность, а если докажут, то беспросветный пиздец тому, кто это организова. Или тому, на которого это повесели. Потому и чепуха, Жень… кто бы стал с этим обрыганом Ромой, пиздящим баб, таким макаром расправляться? Овчинка выделки не стоит.

Тяжелая тишина на кухне, в которой дым уже вторых сигарет и слышно лишь тиканье часов. Поднялась и направилась за отшвырнутой бутылкой.

— Объясни мне, мам, что такое хасл, — пропела я, глотнув из бутылки и, протянув ее Данке, стала рассказывать о произошедшем.

— То чувство, когда кажется, что хуже быть не может, а в двери постучался очередной пиздец, уже не имеющий равных по масштабу, — прикрывая глаза, вздохнула чокнутая и, несколько секунд помолчав, пошла к окну. Распахнув его и вновь закурила. — Константин Юрьевич, значит. — Напряженно произнесла она, и я посмотрела на нее, облокотившуюся бедром о подоконник и прищурено глядящую в пол. — Поздравляю, Женька. Я, кажется, знаю, с кем ты лобызалась. — Невесело прыснула она и посмотрела на меня, — высокий, темноволосый феноменально культурный хищник и респектабельный мракобес со взглядом Медузы Горгоны, да?

— Ну, взгляд у него вроде… — неуверенно начала я, но, сообразив, что снова не о том думаю, запнулась и настороженно посмотрела на Данку, в ответ заявившую, что, видимо, у него просто настроение хорошее было, она его обычно в альтернативном видела, — это кто такой и откуда ты его знаешь?

— Это Анохин, — вздохнула она, стряхивая пепел в окно. — Начальство.

— Чье? Андрея?

— И Андрея. Всех, блять. — Поморщилась, глядя на сигарету в пальцах. — Когда тебя в «миллениум» притащил анонимный рыцарь. Там последовательно: на сцене команду федералам давал Аркадий Костомаров, а в коридоре тебя благородно спас от падения его родной брат, Александр. Молодые, но я так думаю, что не только по назначению, но и по сути кронпринцы империи. Занимательные мальчики, очень заботящиеся о том, чтобы не деградировать и от своих старших товарищей не отставать, хотя во рту платиновая ложка размером с половник даже не с рождения, а прямо с момента зачатия была. Во многом на отца похожие, и так же во многом от него отличающиеся. Их затачивает Анохин и затачивает под себя, пользуясь тем, что папаша вспоминает о них редко и странно, а Костя затачивает грамотно и постоянно. Мальчики уже по признанному праву рулят жесткими движухами. Там, где их право не признают… Анохин грамотно затачивает, в общем, потому что по итогу признают. Считай педофилкой, но ябвдул, если честно. Возле лестницы был Кирилл Мазур, двоюродный брат Анохина, официально главный экономист, ведущий эксперт финпланирования и распределения крупномасштабных инвестиций. Неофициально — старший ответственный за котловое, так же лютый спец по распилу общего бюджета и главнокомандующий финансовой армии. Рядом с ним Чалая Татьяна и Елизавета Романова, официально топ-финансисты банковского дела и управления капиталом, основные спецы в области исследования, планирования и руководства по СЕО-продвижению и блокчейну. Неофициально — первые секретари Анохина, следят за исполнением всех его распоряжений, координируют и курируют наиболее важные проекты и звенья. Кавказец, вероятно, Зауров Зелимхан, ныне ведущий инженер и координатор всех новых проектов, не имеющий себе равных мониторщик всех диаспор, занятых в экономкриминале. По приказу начальства изящно запускающий нужные настроения в эти диаспоры, тем самым изменяя углы конфликта. С диаспорами всегда сложно было. Они держатся вместе и в каждой из них, чеченской, дагестанской, осетинской, кабардинской и прочих, одинаково одно — все, от мала до велика, от четырнадцати лет и до престарелого, любого возраста, позволяющего использовать оружие, всегда один за всех и все за одного. Если хоть единицу что-то кардинально не устраивало, то срали они всей диаспорой на регламент работы, на то, что разделены разными, так сказать, рабочими организациями; вся диаспора единовременно в лютое отрицалово уходила и хуй ты что с этим сделаешь. Правила они соблюдают, если эти правила не идут вразрез с кавказскими адатами и шариатом. Сколько жутких по уровню крови конфликтов было… пока Зелимхану не помог прокачаться до сотого левела венец всего этого пиздеца. Пять лет без единого кровопролития. Зелимхан знает, как и сколько платить чеченским старейшинам, которых чеченская диаспора свято почитает и считает их высшим и беспрекословным законом. Зеля знает, как договариваться с грузинами, по сей день как на конвейере клепающих за бабки воров в законе, которых больше того, что воровать и больше самих законов, чтобы оказаться в них. Недавно скандал был с коронацией, четырнадцать лет пацану, ни разу не сидевший, но уже коронованный. Маразм крепчал вместе с количеством уплаченных бабок, блять… Зеля знает, как с дагами управиться без кишок на ветках и крови на шерсти ни в чем не повинных горных козликов. Он знает, как договориться с кабардинами, азерами, армянами и прочими… даже с ингушами, хотя сам осетин. И все это происходит при условиях, которые кажутся парадоксом с учетом диаспор, но это так — все это при откровенной поддержке, жесткой и открыто демонстрируемой протекции от белого и черного законов СНГ и РФ, заявленных тем, с кем ты целованьями в тачке у клуба занята была. Анохин Константин Юрьевич, капо ди капи, босс всех боссов. Ну, официально, он только первый зам капо ди капи, отца Костомаровых, рулящего сей мультимиллиардной шарагой, но по факту… по факту за Анохиным закреплена безопасность. Обеспечивает стабильность по типу, как бы собаки не лаяли, караван должен переть. Он свое отработал и сейчас занят в основном тем, что пальчиком показывает кому и что делать. Иногда этим пальчиком глаза выдавливает, если ставится под угрозу все экономическое колесо. Ответственен за ключевой штат и безопасность котлового, когда оно распределяется и собирается.

— Тот самый цепной пес? — настороженно уточнила я.

— Угум… Мужик-то он относительно нормальный, а по сравнению с Костоломом так вообще идеал в мире, где не добро со злом борется, а зло грызет зло ради еще большего зла. Но бытие определяет сознание, потому человек-то он не плохой, но крайне хуевый.

— Это как?..

— Я не знаю, как это объяснить, — длительно помолчав, сделала вывод Данка. — Просто… если ты хищник, то надо драться, одновременно набирая и обучая новобранцев на то же самое. Я действительно не знаю, как объяснить, честно, Жень… просто… будет необходимость и он сделает, и похуй кто и что об этом думает и как к этому относится, даже он сам… поэтому на первые роли никто не стремится. Ты сам себе не принадлежишь, когда строгий ошейник затягивают, говорят, у кого твой поводок и что будет с глоткой в случае малейшего сопротивления. Не дух закона, а его буква, а она равнодушна ко многому. Человек он неплохой, когда ты по правилам, но хуевый, потому что нет таких, кто всегда по правилам, а значит в нем всегда будет необходимость, и он всегда будет действовать, когда укажут… я не знаю, как еще объяснить… В общем, если он появляется, значит кому-то пиздец, это всадник этого пиздеца, там по-другому нельзя… Нет, ну, можно, как Костомаров, например. У него как моча в голову ударит, то собирает холопов и пошло-поехало. Основание-запрос-подтверждение-увольнение, им-то похуй… но лучше не надо как он.

— Кот тоже?.. — приподняла бровь, борясь со смятением и нехорошим предчувствием.

— Да. Цепной пес из соседнего департамента. Интересы у них с Анохиным общие в туризме, отдыхать вместе ездят. В Йемен, Конго, ну, туда, куда нормальный человек не додумается. Вот недавно в Сомали их чуть не прикончили. Дрюня не спал, все переживал, что если Константина Юрьевича замочат, то опять начнется рокировка, а Костолом человек простой, не понравился кто — вылетаешь из системы… — чокнутая подняла на меня замученный взгляд и тут же его отвела. — Жень… ты прости…

— Чокнутая, ты вроде чокнутая, а не дура, — перебила я, разваливаясь на угловом диване, чувствуя как гоночный болид, сегодня в край изнасилованный, робко, но с нарастающей твердость об этом напоминает. — Я человек, который сам умеет принимать решения, поэтому может и осознать, что ответственность за все последствия на нем самом. Так что ковыляй сюда, нам надо обдумать, что происходит и что делать дальше. Забацать очередной план, а у меня башка почти не варит и еще так ебальник болит от этой бороды…

Чокнутая хрюкнула от смеха и поковыляла ко мне, лежащей на спине и тупо пялящейся в уровневый потолок.

Продумать-то мы все продумали, даже план хороший составили, но, как и всегда, все пошло наперекосяк не успев начаться. И в ближайшую неделю я молила божественные пантеоны (снова единодушно меня проигнорировавшие) только об одном — чтобы чересчур умный Константин Юрьевич не просек, что я узнала о сути его проблем гораздо больше, чем знает он сам, и мне жизненно необходимо, чтобы чокнутая, перехватившая мою эстафету с марафонскими забегами, преодолела полосу препятствий раньше, чем Анохин все поймет и встанет вопрос о необходимости. Где у нас всех уже без вариантов.

Спойлер: трунь, блять