Лимова

Глава 9

Глоток виски и не глядя в светло-карие глаза начала рассказывать. С самого начала.

Он не перебил ни разу, не уточнил и ничего не спросил. Слушал молча. Закурил лишь раз, когда исповедь подходила к концу. Из-за того что я, касаясь сложных моментов запинывалась и подыскивала слова, мне казалось, что эту часть своей жизни я минимум несколько часов рассказывала, а оказалось меньше часа.

Закончив, посмотрела на Костю, стряхивающего пепел в импровизированную пепельницу и задумчиво глядящего на него. О двух третях он знал. Читал уголовное дело и истории болезни, мои и брата, а о том, кто мне дал удочку, он слышал впервые и с моей позиции. Чувствуя, как ошибается сердце, смотрела на едва заметный намек на морщину на его переносице. Не все, что он услышал, ему пришлось по вкусу, но он был прав, я частенько ухожу не в ту сторону, ибо:

— То есть ты догадалась о том, кто именно ограбил во время встречи с Шеметовым в банке. — Поднял внимательный взгляд на меня, несколько опешившую от такого поворота.

И мысленно застонав давшую себе подзатыльник, что снова не о том думала. Анохина не волновало то, что мне было важно — правильное отношение к Денису. Он не Артур, его не надо уверять в чистоте помыслов, он судит о человеке по поступкам. И не нужно было делать те акценты, он уже сказал о доверии. Он судит по поступкам и если о Денисе ему было все понятно, то со мной не совсем. Я только открыла рот, чтобы сказать элементарную и логичную вещь, что я в тот момент ему не то, что не доверяла, я его боялась, как он припечатал:

— Ты знала об этом, когда я тебя напрямую спросил, дав гарантию полной протекции в том числе и от себя самого и того что я обязан делать. И все равно промолчала.

В его интонации не было ни грамма обвинения, только досада, когда человеку на загадку ответ дают раньше, чем он приходит к нему сам. Вот этим и припечатал. Затянулся, выдыхая в сторону приоткрытого окна и, прикрыв глаза, раздраженно произнес:

— Я ведь думал об этом. — Стряхнул пепел, прищурено глядя в пол и недовольно поведя уголком губ. — Что-то произошло внутри и это не человеческий фактор. У спецов с такой подготовкой он исключен, слишком грамотно все делали. — Качнул головой, прицокнув языком, с нажимом двумя пальцами с зажатой сигаретой ведя по виску и прикрывая глаза. — Я так и думал, что это знак протеста кого-то внутри команды, по-другому не могло быть. Они готовились тщательно и долго и такой ход процесса ограбления, это не глупость и не ошибка, это следствие раскола внутри команды, и раскол должен быть по серьезной причине, не лопатники в богемных ресторанах подрезают же. — Невесело усмехнулся и пристально посмотрел на напряженную меня, вдоль позвоночника которой пробежал холодок. Как и под кожей, от последующих его слов, — некоторые счета блокировали прямо во время слива денег и блокировка была инициирована не системой безопасности, а вирусами, ломающими управление других удаленных доступов и пытающихся снести заморозку с центров управления антивирусной защиты. Денис, по мере возможностей, старательно пытаясь, чтобы его диверсию не вскрыли коллеги, блокировал атаки и пробовал запустить антифрод. — Усмехнулся, глядя на меня, отводящую взгляд, сцепляя челюсть. — И делал это красиво. Группа едва ли понимала, что происходит, коды у вас похожи действительно, с первого раза и не поймешь, ибо маскируется вирус грамотно и почти не оставляет следов. Ученик не превзошел своего учителя, но очень близко к этому. — Нет оттенка похвалы, констатация факта и отстраненность в интонациях, в которых все же были стертые проблески того, что набирало внутри него силу — раздражение. — Они блокировали систему, не понимая, что срыв ограбления делает не она. Из-за этого все криво и в спешке пошло. — Проблески все явственней, когда голос парадоксально спокойнее, — очевидно, Денис был немного против того, чтобы на тебя все повесили, а когда об этом заявил и его не послушали, запротестовал скрыто и умно… — и все же явственный укол опаляющего раздражения, от которого стиснула челюсть сильнее, с трудом подавляя порыв сжаться, ссутулиться и опустить голову. — Догадаться об этом и молчать… Женя! — сквозь зубы, отводя взгляд Медузы Горгоны от окаменевшей меня, неосмотрительно исподлобья посмотревшей на него, когда очень ясно в моем имени услышала то, как он на самом деле хотел меня назвать. И была полностью с этим солидарна. Как и со сквозящим тяжелым осуждением в украинской злой отповеди, заставившей меня снова опешить и снова исподлобья взглянуть на него, — от дурна холова. Одною сракою на два базара и мовчить! Чего балухи вылупив, иди речи собирай. Швидше!

— Я не понимаю… — пробормотала, подавляя неуместное, абсолютно неуместное желание прыснуть, когда внутри все сминало чувством вины в спирали с напряжением.

— Вещи иди собирай ховор… говорю. — Произнесла Медуза Горгона, вынимая вторую сигарету, откинувшись спиной о стену, прищурено глядя в стол, — поедем сейчас. К утру доберемся в соседний город, у меня там дела, заодно постараюсь дать своим команду на поиск. С Антоном и финпир хоть зацепка есть… — Прикурил, вновь потерев висок пальцами с сигаретой и протяжно выдыхая дым, прикрыл глаза. — Тут и так следы есть, здесь больше нельзя ничего делать, чтобы внимание не привлечь. Нужно локацию сменить… Иди, давай. — Я, сглотнув, сдержала облегченный вздох, поднялась со стула и повернулась, чтобы направиться по коридору к комнате.

Как оказалось, очень рано я почувствовала облегчение. Ибо в его титанически спокойном «пострывай», интуитивно ощущалось, что ничего в нем не спокойно. Парадоксально чувствовался внутренний взрыв, волной которого мгновенно снесло мои мысли и ощущения. Просто рефлекторно замерла и обернулась. Костя с непонятным выражением в глазах смотрел в стол. Медленно поднял взгляд на меня и от того, что было в его взгляде, от мощи ярости в плавленом золоте, я полностью оцепенела.

— Дана. — Произнес очень четко, почти по буквам. — Ты сказала, вскользь, — снова по буквам с тяжелым осуждением в абсолютно спокойном голосе, — что она проверила в городе места. В городе, да? Значит, есть еще и не город.

— Есть несколько адресов за границей… — запнулась и невольно отступила, потому что то, что вспыхнуло в глазах Анохина, оно физически давило. Пугало. Очень.

Он потерял самообладание на секунду, на одну сотую его долю, заключившуюся в том, что глядя в пепельницу, ошибся, стряхивая пепел. И сломав сигарету.

Опустил голову, протяжно выдыхая. Не глядя на меня, чеканя слова, произнес:

— Ты отправила девчонку. Одну и в большинстве своем беспомощную девчонку, по следу за хакером, который препятствовал грабежу в несколько ярдов?

— Кость…

— Что произошло с Согриным, Женя? — он улыбнулся. Спокойно и жутко. — Что произошло с человеком, имеющим миллионы за спиной, громкое имя, серьезные связи и неплохое влияние… что с ним, блядь, произошло, когда он захотел встретиться с тобой, на которую собирались повесить грабеж? Что с ним произошло, знающим об ограблении и, очевидно, собирающимся вмешаться в ход событий? — под тем, что было в его глазах, в упор глядящих на меня, когда он медленно и плавно склонял голову на бок, и тем, что разорвало ужасом разум, покачнулась. — Что произойдет с Даной, которая знает реальное имя участника грабежа и ищет его по его адресам? Ты осознаешь, что не исключен вариант, что ты человека на смерть послала? — Пальцы сжали бутылку, он пригубил, не отрывая взгляда от меня. Пригубил и с оглушающим стуком бахнул бутылкой о стол, сквозь зубы процедив, — когда ты просишь человека об услуге, то первое, что ты должна уяснить — ты берешь на себя ответственность за все последствия, которые у него могут возникнуть. Потому что он тебе помогает в твоей проблеме. Ответственность. Не готова — не проси помощи.

Прикрыла глаза. Приваливаясь плечом к стене, выдыхая и выталкивая с выдохом то, что парализовало мысли. Сейчас нельзя… Звон в ушах и грохот сердцебиения мешал думать, мешал понять. Сквозь страх, впившийся иглами в восприятие, сообразить вообще не получалось. Кроме его слов, кроме того, что в них было и что я непростительно упустила, заигравшись непонятно во что, снова, раз за разом допуская ошибку излишней самоуверенности, я чувствовала только то, что уже было несколько раз — я могу быть причиной непростительного. И если дотоле всегда получалось сообразить что делать, то сейчас, от осознания, на что я могу обречь Данку, послав ее одну… ее и одну… Топило в бездне непростительной беспомощности, уносило на сумасшедшей скорости под осознанием, что я натворила. Нет, должен быть выход… Просто должен. Мысль только начала формироваться и:

— Куда? — голос Кости прорезал набат сердца в голове и я поняла, что он держит за предплечье меня, уже преодолевшую половину коридора.

— Мне надо позвонить… — мертвыми, ледяными губами сообщила я, не отпуская глазами входную дверь. — Мне нужно позвонить…

— Номер?

— Восемь, семь, пять… нет, — задохнулась, теряя мысль, — это другой, это официальный ее… восемь, семь, три… нет, это до психушки… — зажмурилась, задерживая дыхание, вспоминая телефон с единственным номером в памяти. Пытаясь это сделать. — Нет, восемь, семь, девять… нет, шесть… — в голове цифры, беспрестанно меняющиеся, бьющие пониманием, что я не помню. Сжала зубы и голову руками, тихо завыв. Не помню номер, как я ее остановлю? — восемь… — Три, два, один и ноги подвели от воя нутра, потому что я не могла назвать цифры.

— Тихо. — На ухо очень спокойно, сжимая в руках меня, во мраке и тиши коридора пытаемую мелкой дрожью от осознания полного осознания абсолютного бессилия, переходящего в отчаяние. — Тихо, сказал. Я решу.

— Кость, мне нужно… — вцепилась в ткань на его плечах, жадно вглядываясь в черные в полумраке глаза. И не зная, что мне нужно. В голове хаос.

— Какой первый адрес? — смысл тихого, почти шепотом вопроса, к которому надо прислушаться. Делала это изо всех сил, сосредотачиваясь и сминая царящую внутри панику. А он еще тише, еще сильнее принуждая сосредоточиться и сильнее подавливать неуместную истерику, — Женя, время уходит. Какой первый адрес?

— Рим…

— Идеально. — И резко взял на руки. Спокойствие и удовлетворение в интонациях остужало кровь, заставляло покорно замереть на краю кровати, подчиняясь его ровному голосу, — подожди здесь две минуты.

Он знает, что делать. Он точно знает. Это было в его спокойном шаге на выход, это сквозило в его голосе, в его твердой уверенности, в нем самом, и это я с такой мучительной жаждой впитывала, подтягивая колени груди и не моргая глядя на него, направляющегося к входной двери.

Не затворил за собой до конца, и я, стараясь дышать глубоко и размеренно, слушала стук его костяшек в соседскую дверь. Ту самую, где проживала добродушная пенсионерка, сегодня одолжившая нам сковородку. Чувствовала, как губы перекашивает истеричная улыбка, когда слышала такой голос Кости — доброжелательный, с нотками извинения, просительности и обеспокоенности. Нет, не капо ди капи, не человек, рулящий империей, криминальными миллиардами, десятками серьезных людей, нет. Приятный простой сосед, у которого случились некоторые проблемы:

— Теть Валь, ради бога извините меня, что в такой поздний час, но я среди соседей только вас знаю, обратиться не к кому. — Тень сожаления в густом, мягком бархате голоса и сердобольная пенсионерка заверила, что совершенно ничего страшного, а он, добавив нотки растерянности и обеспокоенности, произнес, — тут такое дело, у меня мама на отдых в Турцию улетела. Сейчас самолет приземлился и что-то пошло не так, она мне позвонила, а я ванну принимал, руки мокрые были, телефон соскользнул, в воду упал и не работает. Я очень волнуюсь, не могли бы вы дать мне позвонить? — Слов соседки не расслышать, но, судя по тональности, почти идентичной эмоциям в голосе Анохина, в помощи она явно отказывать не собирается, даже когда звучит его, — я ее номер наизусть не помню, у меня в квартире в записной книжке вроде бы есть, можно я на несколько минут возьму ваш телефон? Я дверь открытой оставлю и вот, возьмите деньги, роуминг все-таки. Нет, теть Валь, я так не могу, пожалуйста, возьмите, не обижайте меня. Я буквально на несколько минут, хорошо?

Быстро, четко, просто. Телефон есть, а владельца, которому нежелательно слышать содержание разговора, нет. В комнате включен свет, мне даны краткие инструкции, он сидит рядом оперевшись спиной о спинку кровати. На бедре ноги, опущенной на пол, лежат блокнот и ручка, а он быстро по памяти набирает номер и, включив громкую связь, подает телефон мне. Поморщившись и прицокнув языком, рывком притянул к себе, вынуждая почти улечься к себе на грудь, левой рукой приобняв за плечи, пальцами правой пустив ручку песьим хвостом меж них, периодически мерно ударяя по блокноту на бедре, пока шли гудки. Это странно, это необъяснимо вообще, но у меня внезапно возникло ощущение, что все в порядке.

— Алло? — в трубке низкий мужской голос, с легкой хрипотцой и приятной тональностью.

— Вадим? — уточнила я, глядя на ручку, прикоснувшуюся к блокноту.

— Да. С кем имею честь?

— У нас с вами общий знакомый, у которого сейчас проблемы, — следуя инструкциям, проговорила я.

— Чуть конкретнее, — эхо беззлобного хмыканья в голосе.

Костя, миллисекунду помедлив, быстро вывел два слова на бумаге, на которые я смотрела с удивлением, но произнесла ровно:

— Аналог магнита.

— Я понял, — отозвался Вадим спустя мгновение, явно подавив порыв гоготнуть. — Внимательно вас слушаю.

— Вы сейчас в Риме? — спросила, читая выводимые Костей строчки.

— Через час вылет, но без проблем могу задержаться. — Произнес Вадим и тут же спросил под удовлетворенное фырканье Кости, — я могу вам перезвонить по этому номеру через несколько минут?

Я отозвалась утвердительно и завершила вызов. Костя чуть сжал плечо, прикасаясь губами к моему лбу.

— Что за аналог магнита? — неуверенно спросила, глядя в блокнот.

— Магазин такой есть, — усмехнулся Костя, — аналог его «пятерочка». Нас пятеро, кто поддерживает идею взаимопомощи в трудных жизненных ситуациях. Вернее шестеро, но один ушел на скамейку запасных и мы искренне надеемся, что он оттуда уже не встанет. А «пятерочка» это чья-то шутка в пьяном угаре. Вроде Тимы, потому что у меня в памяти всплывает длинное матершинное предисловие, значит, это точно был Тима. Депутат ныне и, как ни странно, у него неплохие рейтинги. Говорит, правда, мало и только то, что ему пишут, но это неудивительно, с его эмоциональностью и уникальной манерой изложения. Кирилл иногда ему речи пишет, когда их принуждают ради приличия заседания посещать. Тима матерится, но учит, потом они там по тихому бухают, потому что у Кирилла на трезвую голову редко получается бред слушать, а Тима порывается по рядам начать ходить и кокс у народных избирателей отнимать, ему тоже тяжело их слушать. На кнопки понажимают, иногда поспят, когда выступать не надо. Депутаты…

Покачала головой, прикрывая глаза и вдыхая его запах. Внутри размеренно все и кажется каким-то дурным сном то ощущение неконтролируемого ужаса всего несколько минут назад в коридоре. И до меня дошло, о какой возможной проблеме надо обозначить. Вдохнув и выдохнув, решительно села рядом с Костей и резко утратив решительность под его слегка приподнятой бровью, сбито произнесла, отводя взгляд:

— Кость, ей надо как-то намекнуть… она может… ну… как я Андрюха, чтобы сбежать…

Он молчал долгую секунду, потом вздохнул так, что мне стало окончательно неловко и стыдно еще до его слов «и почему я не удивлен» удрученно кивнув, приняв к сведению. И явно уже решив проблему до ее возникновения.

— Он не звонит… — с напряжением произнесла я глядя на молчащий телефон, лежащий на груди Кости.

— Глушилку и антизапись настраивает. — Только произнес Костя и мобильный разразился трелью входящего вызова.

— Нужно найти человека, вполне вероятно, что сейчас он в Риме, — произнесла я, вжимая телефон в ухо.

— Данные, — серьезно и быстро отозвался он.

Назвала настоящее и новое имя Данки, по которому она совместно со мной, которой так и не доделали ксивы, должна была уехать из страны еще до этого всего… до взгляда светло-карих глаз, сейчас насмешливо на меня посмотревших и обративших взор к блокноту, где быстро вырисовывались строки моим почерком, которые я торопливо зачитывала:

— Еще одна просьба, вы не могли бы до разрешения проблемы у общего знакомого…

— Разумеется, сдам с рук на руки, — понятливо прервал он.

Костя, хмыкнув, кивнул и, не дописав, с новой строчки начал выводить то, от чего у меня неторопливо, но верно зачиналась тахикардия:

— И сказать ей о пяти, иначе она может не так понять и создать, — кратко посмотрела на беззвучно прыснувшего Костю и покорно дочитала, — новые трудоемкие этапы в поиске.

— Необычно, — снова тень беззлобного смеха и серьезное заверение, — я справлюсь. Думаю, займет час-два, не больше. Сообщу в смс на этот номер, как только найду и будет минимизирован риск создания трудоемких этапов.

Я от чистого сердца поблагодарила и завершила звонок. Анохин сходил отдал телефон соседке, сердобольно поохавшей на его вранье о затерянном багаже мамы, едва ли не клятвенно заверив, что сразу же сообщит ему, как только от нее придет смс, пока я, выключив свет в комнате и распахнув балкон, сидела возле него на полу и курила, внутри уже все осознавая. Осознавая еще четче, когда он закрыл входную дверь, зашел в комнату, сдернул с кровати плед, накинул его на меня и сев рядом по турецки, тоже закурил.

Пара затяжек, выдох дыма в унисон в темень ночи, глядя, как дым распадается под озорным сквозняком, прокрадывающимся через открытые окна на балконе. Потянула край пледа так, чтобы укрыть его ноги. Он, заметив мое движение, приподнял пепельницу чтобы расположить ее на покрывале, когда я оправила ткань на его ногах.

Чужой, незнакомый город. Снятая на разводного дропа квартира, ночь, нарастающие и тут же решающиеся проблемы и человек рядом. Хмыкнула в выдох никотина. Иногда не нужны года, не нужно время, нужно вот так… ночь, тишина, ожидание и ощущение, что с тобой находятся рядом, что бы вокруг не происходило. Что бы внутри тебя не происходило…

— Кость… — его имя на языке, на губах. В крови. Как и то, что едва не срывает голос, — спасибо и прос…

— Прости меня, — мягко, совсем негромко перебил, стряхивая пепел и откидывая голову на стену, прикрывая глаза. — Я был не прав. Не должен был так реагировать, — протянул руку и сжал мои холодные пальцы поверх пледа их укрывающего. — Прости. В том, что с тобой в коридоре было, моя вина. Я не должен был… — сглотнул и повернул лицо ко мне, сосредоточенно глядящей в пол, подавляя глупые, ненужные и совершенно бессмысленные слезы, — я не должен был так реагировать.

— Да по хорошему, — сжала его пальцы, придвигаясь ближе и упираясь лбом в плечо, — тебе той бутылкой мне по ебальнику раз пятьсот надо было постучать, — слегка прикусила его кожу сквозь ткань, когда усмехнувшись, покачал головой, не открывая глаз. — За вообще все это… я — постоянно проблемы и потрясения. Итак в бегах, а тут еще я, а у тебя без того…

— Да ладно, Андрюх, — приобнял за плечо, выдохнув дым в сторону, и вскользь коснувшись губами лба, — брат за брата и дальше по тексту. Слезы вытри, а то мне действительно стыдно. — Я потерлась лицом о его плечо, чтобы только выступившая влага на ресницах потерялась в его ткани, мучительно подавляя всхлип. И подавляя легко от его последующих слов, — и ты не обижайся, но Дане Сергеевне я выскажу. У нее опыта побольше, потому соображать должна получше. — Приподнял бровь, когда я вскинула голову и возмущенно на него посмотрела. И тут же рефлексом отвела взгляд. Вздохнул и, стряхнув сигарету, вновь выставил плечо, — хотя… это же вы. — Я только вновь уперлась лбом, как тихо с иронией, но от Константина Юрьевича, — однако, выскажу все равно.

Незаметно скривилась, и перевела тему:

— Рика это… кличка?

— Угум, — кивнул он, забирая у меня докуренную сигарету и мягко подталкивая к кровати. — Считаю это пережитком, ибо зачем, если есть имя и фамилия, — фыркнул, вставая сам и убирая пепельницу на подоконник. Закрыв два из трех открытых окон вернулся в комнату, вновь полуусаживаясь на кровати и я сама, еще до его жеста, подползла и развалилась на нем. Укрыв обоих пледом, повернула голову на его животе, вглядываясь сквозь ночной полумрак в его расслабленное лицо, ощущая как мягко перебирает мои волосы, вслушалась в ровные негромкие интонации, — но иногда от твоего мнения ничего не зависит, когда есть своеобразная царствующая религия.

— Рика что-то плохое значит?

— Кстати, нет, — полуулыбка непонятная. Легкая и мимолетная. Нехарактеризуемая. — Давай с трех попыток.

— Ты верующий? — подумав и оценивающе вглядываясь в его глаза, уточнила я.

— Крещенный, но я бы не сказал, что верующий. — Качнул головой Костя, огладив большим пальцем лоб у линии роста волос. — К чему такой вопрос?

— Попытка состыковки твоей философии и социальных норм твоего окружения, насколько я успела уловить. Отталкиваюсь от антиклерикала. В своей основе имеет «рика».

— Мимо, — прицокнул языком он, с удовольствием глядя на меня.

— Сейчас не так философски, — предупредила я и прыснула, — рикошет?

— Нет, — рассмеялся, заправляя прядь мне за ухо. — И третье?

— Любовь к путешествиям, игра слов: Коста-Рика?

Отрицательно повел головой. Немного помолчал. Отвел взгляд от моих глаз и негромко, спокойно и чуть отстраненно:

— Рика это приток Тисы. Реки такие в Закарпатской Украине.

Тиса, значит.

В памяти всплыл совсем недавний диалог Кости и Стаса на кухне. Костя, задумчиво наблюдая за своими расслабленными пальцами, неторопливо и аккуратно перебирал мои пряди и молчал, а я анализировала. Кирилл, обувавший Таню, тоже говорил на украинском. Они братья.

— Ты украинец? — поразмыслив, но так и не найдя деликатного аналога развить диалог, издалека начала я.

— Наполовину, — улыбка по губам. Оценил. Естественно, он слишком умен, чтобы не понять. Снова тишина в длительные несколько секунд, когда в переходящем золоте глаз взвешивание, а стоит ли. Перевел на меня взгляд. Я не знаю, как именно и насколько явно отразилось то, что я внутри вопила — не хочешь не нужно. Костя, усмехнувшись и снова начав перебирать волосы, продолжил, — родился и вырос в Киеве. Мы с Киром двоюродные по матери. Их шестеро, Кир и пять сестер, а я у мамы адын, совсем адын. — Огладил скулу пальцем, когда я вспоминала его слова о пяти сестрах, прежде чем мы пошли в магазин косметики. Думала, родных, однако, взглянув в тень иронии в янтаре глаз, поняла, насколько для него кровная связь несущественна. Родство, оно ведь не всегда на линии крови завязано. Эхом в мыслях слова Стаса «Анохинская крестная семья». Он семью не кровью определяет… — Меня воспитывали в основном бабушка с дедушкой, мама работала. Отец… я его почти не знал, они разошлись с мамой, когда мне три или два было, я плохо помню, эйдетическая память несовершенна. Особенно с возрастом. Мама переехала к бабушке с дедушкой и воспитывали меня в основном они, потому что она работала. Дедушки не стало, когда мне было семь, а через несколько лет не стало родного отца Кирилла и девочек. Потом мать Кира сошлась с каким-то наркоманом. Преследовала благую цель — со мной он точно бросит и в результате, как это зачастую и бывает, подсели оба. Сгорали быстро, она особенно. Мама… отпиздила ее. Не избила, а именно отпиздила свою старшую сестру и забрала Кира с девочками. Через некоторое время добилась лишения сестры родительских прав, и они с бабушкой оформили опекунство и усыновление с удочерением. Там тяжело было, нам жилплощадь по закону не позволяла, да и… много было проблем, но упертый я не просто так, это наследственное. — Мягко улыбнулся, когда я, якобы устраиваясь удобнее, плотнее накинула на него плед. — По итогу я, Кир, девочки и мама с бабушкой все-таки стали жить вместе. Бабушка тоже вышла на работу, все-таки орава такая. Мы с Киром погодки, все остальные младше. Жили не хорошо и не плохо, как все. Не голодали, но и не шиковали, да и времена тогда другие были, люди… добрее, что ли. Нет, проще. — Задумчиво прищурился, глядя в угол комнаты, и слегка повел ногой, подсказывая лечь удобнее, а не так, как я только дернулась, подтянувшись вперед, чтобы не причинять ему дискомфорт. — Нормально мы жили. Утром всех умыть, одеть, собрать и развести по всяким воспитательно-учебным учреждениям. Потом снова всех собрать и привести домой, а дальше посменно. Сегодня он усатый нянь, завтра я. Один со всеми уроки учит, с первый по восьмой класс, одной ногой для детсада поделки делает, второй помешивая кастрюлю супа на девять ртов, а другой халтурит, чтобы было что-нибудь помимо этого супа. Материально-техническое оснащение нашей орды обеспечивали бабушка с мамой. Мы с Киром в основном продуктовым вопросом занимались, его разнообразием, так сказать. Ну, и на карманные расходы всем. Вечером сдаем ватагу маме или бабушке, кто раньше придет из них, и они выгоняли нас подростковыми делами заниматься. Переживали, что мимо пройдет… — В светло-карих глазах даже сквозь полумрак такое согревающее эхо теплой ностальгии и пальцы одновременно с этим так мягче в волосах, поверхностно и осторожно. — У моего одноклассника старший брат компьютерный клуб открыл. Они в те времена только начали появляться и мы с Киром в основном там висли. Тогда в Киеве компьютерные клубы обороты набирали и, как ты думаешь, что могло стать приоритетом в наших с Киром шестнадцати, почти семнадцатилетних интересах?

— Кардинг? — запнувшись, недоверчиво спросила я, в уме прикидывая даты и замирая от совпадений.

Волна пошла именно от украинских хакеров. В СНГ раньше началось, они ближе к Европе, они раньше познакомились с их банковской структурой. Украина, Белоруссия и прочие… Когда Румыния, Болгария, Молдавия и остальные близлежащие уже занимались штамповкой материала на оборудовании, что производили согласно выверенным схемам рукастые и шустрые китайцы, а славяне, ритмично пробивая тему, только готовились к тому, чтобы рывком войти туда, где им до сих пор конкуренцию составить сложно. Разве что Казахстанские имена равнозвучно громко гремят. Вернее, не имена. Ники. Я мыслями в датах, в истории, в эпохальном периоде становления того, что сейчас без контроля родоначальников превратилось в хаос, глядя в его глаза вспоминала кодекс, писанный мастодонтами, задававшими тогда правила поведения. Сопоставляла все и понимала, что он, по меньшей мере, по возрасту подходит. С замершем сердцем приподнялась на локте, а он рассмеялся.

— Нет. Не сразу. — С удовольствием смотрел на мое смятение. «Не сразу»? Он кардер и ему не было равных, когда он этим занимался. Согласно срокам и этому обстоятельству, выходит, что он один из тех, кто писал изначальный кодекс только зарождающейся киберпреступности. Тот самый кодекс, по сводам которого я отказала Антону. Отказалась от миллиона евро, еще даже не зная, как это мало. Тогда это было много, но и в разуме был кодекс, подкрепленный девизом отдела К. А Костя все дразнил меня, уже дав положительный ответ кратким удовлетворенным блеском глаз, от которого мурашки по коже. Так, наверное, и бывает, когда ты встречаешь родоначальника религии, которой яро поклонялся и жил согласно ее канонам. Написанными им. А он все дразнил, — азарт и интеллект. Интеллектуальный вид спорта?

— Киберспорт? — с трудом сглотнув, сипло выдавила я, понимая тонкий мостик связи между тем, как обеспокоившиеся отсутствием стандарта подростковой жизни Кира и Кости их мама и бабушка упустили момент, когда их дети написали историю, подойдя к ней через стандартный компьютерный клуб, куда просто развлекаться ходили. И чуть увлеклись. Сначала законно, да, сетевые игры же, но даже там им было мало, ибо его слова так естественны:

— Я собрал неплохую команду и мы готовились на отбор. В две тысячи первом в Киеве проходила квалификация на первый чемпионат мира по компьютерным играм. Финал чемпионата был назначен в Южной Корее и наша команда имела все шансы почтить своим присутствием Сеул. Если бы я не заинтересовался кардингом. Сначала просто изучал тему в обеденных перерывах, так сказать. Потом показал Киру и мы решили попробовать. К моменту начала отбора мы уже занимались вещевым кардингом и имели суммы, чтобы прикупить оборудование и пластик получше. — Усмехнулся, глядя на понятливо кивнувшую меня. Пластиком на сленге называют реальные или фальшивые карты, на которые писались дампы, то бишь инфа кредитки. Это ключик к поллучению бабок с помощью этой информации. Иногда золотой ключик. — Скупали в интернет-магазинах товар. Упор на лимитированные коллекции брендовой одежды, ювелирку, электронику, едва ли не фурами пригоняемые к нам через подкормленную таможню. Потом скупали квартиры под хранение оборудования и товара, потому что не успевали сбывать не то что через розничные продажи, даже через оптовые по договоренностям с местными магазинами. — Константин Юрьевич усмехнулся, глядя в стену напротив, — мы перенасыщали рынок этим товаром. Некоторые европейские интернет-магазины просто разорялись, когда в конце месяца, как полагалось тогда, связывались с банками для оплаты, а кредитных карт по которым скупался их ассортимент, просто не существовало. Началась война. — Сглотнул, мимолетно расслабленно улыбнувшись и глаза потемнели от теней хищной иронии, — Европейские маркеты отказывались слать товар в СНГ. Однако если гора не идет к Магомеду, то Магомед не гордый, он сам пойдет. Мы находили дропов в Америке и Европе, которые за процент наличили деньги, либо принимали товар, пересылали нам и маркеты снова были в минусе. Второе сражение они тоже проиграли, когда решили ввести СVC код карты для оплаты товара, то есть с фальшивым пластиком купить не получится, только с реальной карты, выпущенной банком. Проиграли, потому что базы, где хранятся данные клиентов, в том числе и коды, сносить было не особо сложно. Сами того не ожидая они запустили новый предмет торговли на форумах, новый способ прибыли. Третье сражение пошло уже с банками, когда начали создаваться антифроды. Тут случай: где ты учился, я преподавал. В общем, тоже всухую проигрывали. Да и зря это сделали, внимание привлекли и теперь грабили не только магазины. — Прыснул, чуть покачав головой и перевел взгляд на меня, вылупившую глаза и слушающую то, о чем только поверхностно знала. А тут реальный участник событий. Снова негромко, кратко рассмеялся, удовлетворенно перебирая мои дыбом вставшие волосы. — Трясло всех хорошо. У нас с Киром коробки с деньгами стояли неделями, потому что уже лень было пересчитывать. Хотя, он пытался. И расстраивался когда новые коробки появлялись, а он только сводку сделал сколько пришло и сколько ушло и тут опять. У остальных такие же «проблемы» были. Мы по миру шатались, с людьми знакомились, родителям говорили, что компуктерные спецы, а для них это… верили, в общем. Но ничто не длится вечно и пошли первые волны арестов. Мы вернулись в Киев подчищать хвосты очень не вовремя. Правоохранительные органы взяли одного дропа на вещевике, он сдал дроповода, которым и мы пользовались, и по утру ко мне пришли. Но квартира, где я жил на тот момент, была чиста. Кир должен был заехать, увидел бобик у подъезда, все понял правильно и отправился экстренно зачищать все, что могло выплыть. — Усмехнулся на мгновение прикусив губу и отвел взгляд. — Мусор ко мне пришел. Не мент. Мерзкий весьма. Заметно было, что работать привык с обрыганами и методы у него одни и те же, универсальные для всех. Наркоту, говорит, найдут у тебя, либо у кого-то из сестер, не исключено что у нескольких, время ведь такое было. Я не сдержался. Избивать начали прямо на квартире. Продолжили в отделе. Сдавать, где оборудование и кто со мной еще работает, я не захотел. Кир в отдел приехал, пытался вести переговоры, обещая сдать хату с деньгами, если меня отпустят. Нам по двадцать было и в те времена эти люди еще не понимали, с кем они сталкиваются и как с ними надо обращаться. Они не поверили ему, сказали, мол, сначала скажи где, съездим-проверим, потом общаться будем. Ну, понимаешь уровень, да? Я не знал, что Кир стоял на подоконнике, угрожая выйти спиной с четвертого этажа, и когда он понял, что через стену меня пытать начали, вкупе с его перцептивным восприятием, почти вышел. Успели перехватить и сдернуть с окна, слава богу… Я не поверил, когда мне сказал, что он в отделе. Не верил ни во что, отказывался сотрудничать и последовало «палестинское подвешивание». Потом «магазин». Я молчал. На «звонке другу» у меня уже не было сил терпеть и я начал орать. Меня почти успели заткнуть, но крик все же был. Вот тогда Кир чуть не вышел из окна. — Сглотнул. Голос спокойный ровный, вообще без налета эмоций. Слегка помассировал мой затылок, переводя взгляд на меня, переставшую дышать. Улыбнулся и поправил плед. — Мой голос не только Кир услышал. В тот же момент в отдел Тиса приехал. Выходец с Закарпатской части Украины, много знакомых было. Он тогда в Киеве в деловой поездке находился и когда сделка состоялась, его гаврики, отмечая это, на Крещатике гульнули лихо, их загребли и он их вытаскивать приехал, а тут я на весь этаж ору. У Тисы были еще свежи впечатления от беспредела лихих, он к такому относился очень по особому. Спросил у мусоров что за дела, за что парней загребли. Ну, мало ли, за шваль он заступаться бы не стал. Шваль это насильники, убийцы, педофилы… ему сдуру и сказали что, мол, мы банки грабили через компуктеры… — Тихо рассмеялся, безусловно считывая то, что скручивало мои внутренности и отрицательно повел головой — это было больше пятнадцати лет назад, он уже давно об этом не переживает, значит, и мне не стоит. — Тиса здоровый был такой, как Алеша Попович, сорок три ему было. Он умел по особому разговаривать. Вроде очевидные вещи говорит, а басом и интонацией такой, да еще и с экспрессией, что… стоит он посреди отдела и орет на полкана старше его, да такое орет, что тот голову в пол опустил и поник весь… — снова прыснул Константин Юрьевич, нажав мне на нос и опять качая головой, призывая не терять самообладания. — Тиса Кира просто взглядом на кресло усадил, когда тот малек взбух, узнав, что именно со мной делали, хотя Кир тогда абсолютно другой был, совершенно по иному свои таланты использовал и чтобы с ним таким одним взглядом совладать… Меня Тиса минералкой умыл, покурили посидели молча, и он сказал что выбор у нас есть. Здесь не убьют и даже пытать больше не будут, потом суды, да и по этапу, это первый вариант, а второй — к нему на работу, но если обманем, то суд тоже будет, только не на зону отправят, а под два метра земли, а если сбежать захотим, так через близких выйти заставят и все равно в могилу положат. Я вот сейчас вспоминаю… Тиса, по сути, тогда говорил страшные вещи, но предупреждал честно, и я бы, может, и отказался, отсидел бы и вышел… а у него глаза такие… людские. Мы с Киром переглянулись и я сам не понял, как кивнул и понеслись души в рай. Я и Кир тогда дикие были в некоторых вещах, амбициозные очень. Над землей сильно высоко летали. Ну, что тут говорить, если тогда равных не было. Мы за три года полмира объездили, людей без напряга содержали и с такими же как мы из разных стран на короткой ноге. Непередаваемая атмосфера, когда есть деньги и ты знаешь, что себе многое можешь позволить, потому что завтра поднимешь больше, чем сегодня. — Я прикрыла глаза, прикусывая губу и подавляя тихий смех. Я точно знала о чем он говорит. — Богом себя чувствовал и многое в жизни вообще не понимал, хотя пытался. Мы, те кто в теме, разговаривали, когда только начинали. Делили специфику работы, пытались завязать процессы на странах Европы, Америки… это несколько лицемерно, но говорил-то я правильно, а вот думал по другому. У меня просто все было: черное, белое и мне, в большинстве своем, без разницы, что выбирать, лишь бы удобно было мне и близким, а говорил другое, просто по ощущениям, что я пока в себе окончательно разберусь, вокруг уже хаос будет, и нужно говорить сейчас именно в этом направлении, даже если внутри еще не сформировалось четкое убеждение, что это действительно близко. — Признавая с отрешенностью и улыбкой под мой внутренний вопль: «да ладно, блять?! Неохотно так признавать, что будучи семнадцатилетним, одним из тех, что формировали столпы и вектор движения киберкриминала в только начинающую расцветать эру технологического интеллекта… стоять у ее истоков, задавать правила поведения, тогда еще основанные исключительно на жесткой морали (ибо население СНГ и России переживало не самые лучшие годы, и, в большинстве своем, было нищее, а грабить своих, при наличии Запада и Европы достаточно стабильно стоящих на ногах это жесткий моветон, так же жестко порицающийся, вплоть почти до кибервойн) и досадовать, что в этот момент от земли оторвало, хотя говорил правильные вещи, но внутри похеру было если близких затронет?!». Он создавал порядок уже тогда, уже купаясь в деньгах, и создавал на морали. Но он не лгал, ибо, — когда я на Тису начал работать, у меня горело только то, что нереально хорошо получалось делать несмотря на иные условия и правила — деньги ради денег. Тиса поставил меня на низший уровень, где просто попробуй с нуля, без протекции, поддержки и без следов урвать серьезные суммы так, чтобы к тебе, безымянному, не пришли. Я урвал в шесть с половиной раз больше требуемого порога и за мной не пришли. По итогу получил сухое от Тисы «молодец» и следующую ступень — попробуй легализовать это так, чтобы вопросов вообще и ни у кого не возникло, когда, опять же, ты ноунейм, и любая ошибка — своей головой отвечаешь, помогать никто не станет. Попробовал и снова высший бал, хотя Тиса пытался придраться, но и как агент, а не экс, у меня равных на тот момент не было, да и счетовод из Кира тоже лютейший. Потом следующая ступень — организуй надзор над несколькими самостоятельными единицами так, чтобы в любой момент и любого проверить, а отчеты совпадали с реальностью и дело сразу и одновременно у всех прогрессивно шло в гору. Здесь можно было воспользоваться некоторыми привилегиями, для упрощения координированности процесса сразу нескольких совершенно различных людей. Из принципа организовал так, чтобы не было необходимости в пользовании привилегий. Потом выше подняли, нагрузка еще серьезней — сформируй это, все что ты прошел, и сделай безусловно органично, отвечая сразу и за все, параллельно подбирай людей и попробуй все одновременно контролировать. Снова идеал. Я поднимался быстро, мне все это легко давалось, потому что над землей витал, потому что решал быстро и жестко, ибо зачастую основной лозунг был деньги ради денег. Я стоил на рынке в разы дороже своих конкурентов в любой линии, в которую бы не поднимался, и давали за меня всегда гораздо больше. Моей реальной стоимости. Мне было двадцать восемь, я был на переходящей позиции из контролера в инженеры и судьи, когда мой интеллект вкупе с моей работоспособностью один из соседних департаментов оценил почти в сто мультов сто восемьдесят четыре тысячи долларов, с расчетом, что я отобью им эти затраты за полгода работы. С учетом даже их условий я бы вчистую отбил затраченную на меня сумму за гораздо меньший срок, но они об этом не знают. На сегодняшний день это самая дорогостоящая объявленная сделка. За звено такой линии предложить такую сумму это нонсенс. Сделка, отклоненная Тисой, от которого я огребал постоянно и по страшному. Там, где все восхищенно в ладоши хлопали, он приходил в ярость, а я оставался только потому что он не хлопал, а злился, и я никак не мог понять о чем именно он мне говорит. Он учил как жить в мире тварей и денег. В денежном мире тварей, чтобы взгляд такой же как у него был несмотря ни на что… Я был вдвое младше его, но мог очень многое, а он просто движением брови на ноль все сводил. Потому что не в ту сторону и не тем гордился. Потому что вроде такие деньги держал, а не понимал элементарного. Для него элементарного. И я злился постоянно, а он еще сильнее… Вот что держало. Правильное направление сам ищи и получай постоянные оплеухи за не тот вектор, не то выражение в глазах, не те поводы гордиться собой, не те цифры моей реальной стоимости, и это стыд и позор, не понимать, что именно диктует все больше растущие цены за меня и его еще большую злость от того, что у меня в глазах было. Я дошел не сразу, но дошел… Когда он сказал, что Кир с ума сходит, от того, что за него тоже цену в разы больше назначают. Задела ужасно такая формулировка, потому что Киру тоже равных не было и те цены за него мне казались вполне себе оправданными… Тиса мне просто сказал тогда, на очередной презентации очередного проекта с очередным большим выстрелом: «посмотри, как он улыбается», когда Киру в снова с ненавязчивыми разговорами о переходе подошли. И когда я посмотрел… напугало. Посмотрел вот так, издали, отстраненно, не когда он рядом, привычно за плечом, и я не вижу его лица, а вот так, со стороны. Еще больше напугало то, что Тиса сказал: «ты еще хуже улыбаешься. Вы думаете, что отымеете мир, а по факту, отымете вы только сами себя. Посмотри, как это со стороны выглядит. Когда вас кто-то обставит, еще можно пособолезновать, можно самой жалкой жалостью пожалеть, как потерявшихся среди каменных джунглей деток. Постыдной такой жалостью, бессмысленной и бесполезной. Но вот это… это только омерзение вызывает». Вот тогда и дошло, когда я увидел себя со стороны. На сниженных оборотах, потому что Кир в первые ряды никогда не лез, но я понял, почему именно так сильно злился Тиса. И понял нашу реальную цену и почему ее постоянно повышают. Соразмерно тому, что в улыбке и глазах при светских разговорах. Чем меньше понимания себя и реальности, чем сильнее установки на общественные ориентиры, тем больше цена за тебя. Реально продажа. Самого себя. Потому Тиса нами не торговал, морально насилуя и терпеливо ожидая, когда до нас самих дойдет, потому что с таким нашим самомнением что-то объяснять было бесполезно. Вот и все. Кардинально все пересмотрел и сошелся с некоторыми людьми. Нас пятеро, кто поддерживает отношения на основе схожих взглядов на мир. У всех разный бэкграунд, но временем проверено, что взгляд как и разум не туманится. Есть друг, зовут Ярослав. У него был конфликт с одним недоноском. Из-за этого конфликта и того, что в результате него выплыло, у Яра могли быть проблемы с летальным исходом. Каждый из нас что мог, взял на себя, но встал вопрос с одним проектом, который по достоверности мог подойти только мне, потому что только у меня была заначка в нужной сумме, которую хотели увести согласно этому проекту.

— Та самая часть, полученная майнингом и СЕО, о которой не знал Тиса? — глухо уточнила я.

Костя кивнул с непроницаемым лицом глядя на меня.

— Я хотел ему сказать, но времена были очень неспокойные. У него были некоторые, так скажем, недопонимания с парой людей, управляющих соседним отделом, а те с дефицитом совести и могли бы сделать так, что Тису не вытащить без заначки. Он бы не принял такого, фаталист в некотором отношении, потому о буфере узнал бы постфактум, когда мы были бы уверены, что ему ничего не угрожает… в то же время, несмотря на свою экспрессивность, Тиса всегда был сторонником пацифистских взглядов, лучше худой мир и прочее… потому, когда он урегулировал отношения с теми самыми директорами соседних отделов, я собирался признать весь объем резерва, готовясь к повышению, но у Яра начались проблемы. Деньги для прикрытия Тисы по итогу прикрыли Яра, и я уже не мог Тисе сказать, что они для него изначально были. Офлайн резерв мы весь засветили, мне нужно было доказать, что это мой проект и бабки мои там крутятся. Которые я поднял путем незаметного увода процентов белой элиты и наращиванием на них денег через крипто, блокчейн, майнинг, СЕО и прочее. Нарастил и скрыл. Вот от этого у Тисы шок был. У Яра все понемногу приходило в норму и он готовился к тому, чего хотел уже десять лет — выйти из системы, но у меня начались последствия… Яр не хотел уезжать, но у него жена, на тот момент уже забеременевшая. А если сын? Той же судьбы своему ребенку пожелаешь?.. один мой вопрос ему, его ответ понятный. Пока есть вариант выйти, упускать нельзя, неизвестно как дальше сложится, потому что очень многие начали подозревать, что мы состоим не просто в деловых отношениях, а это, соответсвенно, не исключает вариант, что все, что всплыло, принадлежит Яру и значит, что оправдательный приговор ему вынесен ошибочно. Запустили слухи о скандале, чтобы его со мной не связали. В тот момент могли, нас под лупой всех рассматривали и могло стать известным, что отношения у нас не просто как у партнеров по бизнесам, а тут, якобы, в контрах, когда у меня одна беда за другой, какие дружеские связи? Друзья в такие моменты не ругаются… Особенно нежелательно было, чтобы Стас до этого дошел. Он и так скрипя зубы задницу Яру прикрывал, а Вадим… это первый зам Яры и брат по духу, но, к сожалению, не по характеру; Вадим никак не может осознать, что он обязан Стасу подчиняться и острые углы спиливать должен именно он, а не провоцировать Стаса создавать новые. Поэтому Кота бы понесло конкретно, а влияние на Марвина он имеет чудовищное, о чем Марвин не догадывается и не должен это понять… Яре нельзя было светиться, тем более признаваться, а если бы он хоть один жест в мою сторону сделал бы тогда, считай, дуло у его виска. Волыну взял бы Марвин с подачи Стаса, а Тиса нажал бы на курок, ибо у него жесткий принцип, что каждый сам за свои грехи должен был отвечать и никогда не подписывать других людей, даже если они сами не против. Вернее, такая категорическая позиция у него была только тогда, когда вопрос касался семьи, потому что семью трогать никому нельзя, за это его очень много людей уважало. Очень уважало и очень много… он поверить не мог, что я на такое способен, что мимо него, за его спиной имел левые деньги и левые проекты. Вообще не мог в это поверить и если бы хоть один вариант возможен был, что это не мое, он бы действительно… так что, либо я в роли предателя и Тиса сделал бы все, чтобы мы остались живы, либо крови полилось бы намеренно и там уговаривай-не уговаривай, он принимал слишком близко к сердцу все, что касается нас… Дяденька закоренелый пацифист, потому выбрал роль предателя. Предателя названного отца. Бывает такое в жизни, когда по другому не можешь. Он тогда смотрел так на меня… у меня всякое в жизни бывало, много дерьма повидал, но вот просто взгляд и тишина. Мне кажется, если бы тогда альтернативой вместо этого предложили заново пытки пройти, да даже с и разнообразием, я бы и думать не стал и дал согласие. — Костя посмотрел в сторону, задумчиво, оценивающе и невесело усмехнулся. — Жалко как-то звучит. — Прицокнул языком, едва заметно поморщившись и негромко продолжил, — я к тому, что физические ощущения иногда такая херня, даже если у тебя эйдетическая память… разговор был долгий и неоднокатный. Не мой с Тисой, он ко мне лично так и не обратился ни разу после того вечера. Разговоры были, так сказать, с хозяевами. Когда встал вопрос о моей ликвидации… вот тогда он мне в глотку вцепился. Ментально. За то, что даже в этот момент не признал. Скандал был жестким, свидетели были впечатлены. Это я сейчас понимаю, почему у него такая экспрессия была и такой жесткий наезд. Понимаю, зачем на эмоции выводил, зачем такие вещи говорил, зачем так прилюдно бил по больному и самым слабым местам. Хороша была постановка, зрители были под таким впечатлением, что даже прониклись ко мне сочувствием и начали его уговаривать остановиться и приговор не был выписан. Я выходил с ощущением, что мне жить не хочется от понимания какой мразью он меня считает, и ту его улыбку вскользь вообще неправильно расценил. Дошло до меня гораздо позже. — Вздохнул и слегка повел бедром, подсказывая приподняться. Взял сигареты с пепельницей и, спокойно улыбнувшись, деловито уложил деревянную меня обратно. Расположив рядом со своим бедром пепельницу, задумчиво смотрел на тлеющий конец сигареты в пальцах руки, отставленной с кровати. — Естественно, ни о каком повышении речи и быть не могло. До этого все было на доверии, а после нас всех чипировали. — Затянулся глубоко и, усмехнувшись, протяжно выдохнув, спокойно произнес пугающее, — меня насильно. — Стряхнул пепел и отдал сигарету садящейся мне, сжавшей его пальцы своими холодными. — Понизив в должности, отослали из Москвы. Я находился под тотальным контролем двадцать четыре на семь, обращались как с псиной. — Прицокнул языком, заметив, как ошиблись мои пальцы, стряхнувшие сигарету мимо пепельницы. Аккуратно убрал следы моей нервозности и пауза затягивалась. Я, выдохнув дым, понятливо кивнула, ощущая его взгляд. Истерики ни к чему, это просто факт его биографии, о чем свидетельствует его отношение — эти совершенно спокойные интонации. И он продолжил, — я тогда такие вещи страшные думал о нем. Тоже не сразу понял, почему и зачем. А все было очень просто — когда все это шло, Виталя, его родной сын, примелькался хозяевам и когда встал вопрос, кто будет стоять у руля вместо Костолома, которого Тиса несмотря ни на что настойчиво спроваживал на пенсию, Виталина кандидатура весьма нравилась хозяевам, но его отец очень аккуратно подводил так, чтобы решение не было принято по этому вопросу в пользу Витали. На тот момент уже имеющего Наполеоновские планы. В Китае синтезировали синтетическую дурь, очень дешевую по себестоимости, но химический состав такой, что наши народные умельцы не сразу бы разгадали, а когда сделали бы это, то Виталя, одновременно запустивший ее в несколько наркотранзитов, уже как Скрудж Макдак в деньги бы нырял. Там у Витали дело шло не в один лярд и ему крайне не нравилась тонкая политика отца, отодвигающего его от этого ада, когда есть очень неплохая возможность с учетом моего тогда положения, подняться и переплюнуть Скруджа Макдака. Виталя пришел к выводу, что выход у него один с учетом недавно произошедшего события и стоического сопротивления папы. — Костя вновь закурил, когда я потушила сигарету. Глядя на пепел, прищурился, и произнес, — и через двое суток, когда меня по приказу Тисы понизили еще сильнее и фактически перекрыли кислород из-за моих чуть взбунтовавшихся людей, недовольных таким обращением со мной, но после значительно притихших, вот через двое суток после подавленного бунта, шестнадцатого ноль седьмого в двадцать три ноль два, машина, управляемая Тисой взлетела на воздух. На кого подумали? — Выдыхая дым, на мгновение прикрыл глаза, улыбнувшись и поведя коленом, которое сжала я, опустившая голову, чувствуя как побежали мурашки от взрыва внутри. — Женя, ты мне колено сейчас раздавишь, — тихий смех в ночную тишь. — Иди сюда. — Пальцы, сжавшее мое предплечье, почти ледяные. А внешне он так спокоен…

Подтянув к груди, положил подбородок на макушку. Затушил сигарету, выдыхая дым в сторону, пока я слушала его мерное сердцебиение, глядя на его пальцы, свисающие с моего плеча, когда приобнял. Смотрела на них и подавляла себя, смесь того, что разносило мысли и разум, пока он ожидал, когда я тоже возьму над собой контроль. Он полностью в самообладании, рассказывая с какой мразью имел дело… не тварью, а абсолютно нечеловеческой мразью, ради денег убившей родного отца. Но он спокоен. С трудом сглотнув, кивнула. Костя почти неслышно хмыкнул и продолжил:

— Меня закрыли в изоляторе на период разбирательства. Вообще, изолятор это слишком громкое название, потому что по сути это премиум-отель. Верхний этаж с люксами, но это скорее как спецкоридор на зоне, отсюда и название. Принцип тот же: бронированные двери, стены едва ли не метровой толщины, решеток на окнах нет, но есть несколько слоев спецстекла. Слоном из катапульты в них метнуть, те и не шелохнутся. Даже кормушка есть — спецлифт для доставки еды в номер. Ощущение одиночки, потому что абсолютно без связи, без возможности с кем бы то ни было увидеться и поговорить. По периметру номера под бронью глушилки, перебивающие любой по частотности эфир и сигнал. Полная изоляция. Пока я там веселился, Виталя в ходе разбирательства по моему делу, тщательно подводил все так, что это моих рук. Вроде и мотив у меня был, а способ убийства из разряда… запрещенных, в общем. Почти стопроцентный приговор. Если бы не одно но — Тиса знал, что его родной сын его убьет и он к этому подготовился. И вот тут встали пазлы с моим насильным чипированием, с круглосуточным наблюдением, биллингом за несколько месяцев, отслеживанием едва не поминутно, что я делал и прочим. Он получил едва ли не за года полную инфу обо мне, загнал голос в базы и снял каждый гребанный разговор, исключая те, которые можно связать с Ярой и его проблемами, эти записи стерты, их не существует, он их стер. Тиса знал, что я его не предавал, знал, что я по другому не смог бы поступить с Яром, и потому все следы он стер, затянул удавку на моей шее, понимая, что я не соглашусь, если он в открытую скажет, для чего все это делает, для чего создает мне железное алиби… делал все это, потому что понимал, что Виталик придет к мысли убить его и повесить это на меня. Он не кислород мне перекрывал, он обеспечил мне алиби от всего, когда я такие вещи о нем думал, — эхо стыда, скраденное невеселой насмешкой. — Более того, Тиса знал, что я этого его сыну не прощу, потому он приплатил кому надо, чтобы помимо тех, по чьей указке и при чьей поддержке сын танцевал, а они явно были, Виталя сам бы этого всего сделать не смог; еще и проплаченные Тисой люди Витале безопасность обеспечили, когда с меня снимут все подозрения. Виталик тоже почти сразу понял, что дело с подставой меня у него не выгорит, ему бы сидеть тихо где-нибудь на островах до конца жизни, но он сын своего отца — не сдается. Поэтому Кирилл исчез. Внезапно. Формировались слабые доказательства, что это он заказал Тису на базисе того, что не выдержал, что Тиса так со мной обращался. Базис этот был на факте сопротивления Кира и его претензий с фактически незавуалированными угрозами, прозвучавшие за два дня до убийства Тисы. Виталя грамотно момент избрал и подводил все так, что вроде бы Кир убил Тису в ответ на то, что Тиса меня фактически придавил к земле после его претензий. Как только подозрения в отношении меня были бы сняты, Кира убили бы и повесили это на меня — якобы я без согласования минуснул ответственного за общие деньги и прожил бы я не дольше. А тем временем Виталя уже в некоторые транзиты пустил дурь и залег на дно. Пока я в изоляторе был, мои люди его искали, а Лютый… один из нас пятерых, очень аккуратно подходил к Костолому, тоже нелегко переживающему убийство Тисы и отсутствие виновника в этом убийстве. Лютый был дружен не только со мной, но и с Тисой. Тринадцать лет назад он потерял семью, жену и детей, и Тиса его полгода каждый день из петли доставал. Для Лютого тоже ударом было это все и он понимал, что я вот-вот сойду с ума, если он не убедит Костолома в своей поддержке и не уговорит отдать под наблюдение его и его людей меня, которого он, разумеется, сразу прибьет, если все же выяснится, что убийство Тисы моих рук дело. Костолом дал добро и пока Кот и Зеля, напавшие на след Витали, создали все условия, чтобы девочки его выманили из-под тотальной охраны, Лютый вырезал мне чип, закольцевал видеонаблюдение в изоляторе и мониторил ситуацию, чтобы никто не узнал, что я поехал на свидание к Витале. Суть рассказывать не буду, скажу только, что… убил его, Женя. Сына своего учителя, которого он просил не трогать. По факту выходит, что я все же не играл роль предателя. Даже часы забарахлили в ту ночь, четыре года назад Тиса подарил. — Слабая усмешка, взгляд на циферблат, когда я незаметно утирала выступившие слезы. Заметно. Потому что перехватил пальцы и вытер сам. Внезапно приподнял ткань джемпера с правой стороны и, взяв мои холодные, чуть дрожащие пальцы повел по правой стороне косо под ребром. — Чувствуешь, есть небольшая разница в ощущениях здесь, — чуть опустил пальцы, — и здесь. — Неуверенно кивнула, и он оправил одежду приобнимая меня, зарывшуюся в его шею, мерно и глубоко втягивающую его запах. — Виталя успел задеть лезвием. Шрам отшлифовал лазером. Они мужчину, конечно, украшают, но когда у тебя эйдетическая память и взгляд цепляется за триггер, не очень хорошо себя чувствуешь и с трудом подавляешь то, что в мыслях возникает, а от меня люди зависят, мне рассудок терять нельзя. Подводя итог: я не жалею о том, что я сделал, в этом была необходимость. В том числе и с Виталей. Хотя нет, не так. С Виталей необходимости не было, но я никогда не смогу пожалеть об этом. Потому пойму твое осуждение.

Вот вроде умный мужик… Неуместно прыснула. И едва не разревелась.

— Я скажу одно, — сипло начала и остановилась. Прочистила горло и, прикрыв глаза, тихо произнесла то, что мрачной теменью витало в мыслях, — наверное, это самое ужасное, что я скажу в жизни, но, Анохин, я бы осудила тебя, если бы ты этого сам не сделал. Именно сам.

Костя протяжно выдохнул, только хотел что-то сказать, но в дверь постучали. Реальность обрушилась внезапно, не дав оформиться мыслям, испугу, как Косте, открывшему дверь сонная и очень ответственная тетя Валя протянула свой телефон с пришедшей из Рима смс с кратким текстом:

«Все в порядке».

Тихо рассмеялась, встав с кровати и начав холодными руками собирать вещи, после непродолжительного благодарственного вранья Кости, закрывшего дверь и попросившего меня начать собираться, пока он сходит в душ. Мир не ждет и нам снова пора возвращаться в колею, чтобы быть на шаг впереди. Эхо сигарет в комнате украла ветряная ночь за приоткрытым окном, я чуть поежилась, когда ступней коснулся сквозняк, не заметив Анохина зашедшего за чистыми вещами, приказавшего одеть носки и закрывшего окно.

В небе забрезжил рассвет, когда мы, оставив квартиру незапертой, вышли на крыльцо. Вернее вышла я и навъюченный вещами Костя.

— Скорее всего, Эскалейд. — Бросил взгляд на логотип на иммобилайзере и, нажав на кнопку огляделся. — Ну, да, — кивнул, когда невдалеке забитой стоянки поперек бордюра мигнул фарами тонированный черный внедорожник. — В чувстве юмора Стасу, конечно, не откажешь.

Бросила неуверенный взгляд на Костю кивком указавшего на госномер. «С666РУ». Сдавленно прыснула. Он открыл мне заднюю дверь, впихнул в руки скомунизженную из квартиры подушку и плед, а я прильнула к улыбнувшимся губам, потому что было чувство, что рассвет не только на небосводе. И не только у меня. Пакеты в багажник, тихий рокот запущенного мотора и дорога.

Снова полусон, под шлейф никотина в салоне и аромат кофе. Проехали около половины пути и он внезапно начал снижать скорость, что вытолкнуло из состояния полукоматоза. Сев на сидении недоуменно огляделась. Дорога, по обе стороны лес, ни заправки, ничего, но ответ пришел сам собой, когда оглянулась назад и заметила машину гаишников и доблестного служителя порядка, неторопливо идущего к паркующемуся на обочине автомобилю.

— Кость? — обеспокоенно позвала.

— Все нормально, — спокойно отозвался он, опуская тонированное стекло и, не глядя, протянул руку к пакету с подарочками Кота, лежащему на соседнем сидении, чтобы извлечь из него красные корочки.

— Добрый день, — произнес усатый дядька, останавливаясь у водительской двери, — сержант Переславцев…

— Добрый день, сержант, — произнес Костя, скупым жестом показав корочки, чуть отклонение кисти назад и ксива открыта.

— Хорошего пути, капитан. — Подобравшись, пожелал сержант, разворачиваясь и направляясь обратно к своей машине.

— И вам доброго дня. — Пожелал вежливый капитан Анохин, поднимая стекло.

Хохотнула, потянувшись вперед и обняв его через сидение. Задержала руку, почти убравшую удостоверение обратно в пакет. Раскрыла корочки и прыснула.

— Это же ненастоящая? — Уточнила, разглядывая фотографию Кости в униформе, согласно строкам зовущегося Калмыковым Сергеем Сергеевичем. А ему идет форма…

— Эта нет. — Упреждая закономерный вопрос и отбросив на сидение ксиву, — были бы на жигулях и я с жестом ошибся, когда предъявлял, и у сержанта Переславцева возникли бы вопросы, — хмыкнул он, извлекая из внутреннего кармана ветровки почти удостоверение. Положив руку на руль, раскрыл его так, что я, глядящая через его плечо, могла рассмотреть — Это да. — Я присвистнула, оглядывая ксиву, где было почти то же самое, с той лишь разницей, что указано его настоящее имя. — Вневедомственный сотрудник, так сказать.

— Подразделение? — спросила, теснее придвигаясь и обнимая его, убравшего удостоверение в карман и доставшего сигареты.

— Стыдно, Андрюша, очень стыдно тебе сейчас должно быть за такой вопрос. — Усмехнулся Костя, выдохнув дым и сняв мою руку со своего плеча, коснулся губами тыльной стороны ладони, уводя мои размышления не в ту сторону, в которую я изначально планировала.

— Кредитно-финансовый, да? — прикусила губу, чувствуя как прикусил за основания большого пальца и с усмешкой кивнул. Отдел К еще никогда так двойственно не звучал.

— Обалдеть, — саркастично гоготнула, проводя фалангой пальца по его губе, когда только собирался затянуться. — Меня лишил девственности фсбшник.

— К которому ты до этого в машину запрыгнула и полезла целоваться. По-моему, все закономерно. В масштабах страны все так и происходит. Кто-то нарушает тихое мирное существование структуры, заинтересовал ее, а потом бац и этот кто-то уже не девственен, — вздохнув и выкинув сигарету в окно, смотрел, как мимо проезжает экипаж гайцев, а потом, расслабленно развалившись в кресле, повернул зеркало заднего вида так, чтобы мог видеть мои глаза и спокойно произнес, — покиньте салон.

Темный тонированный салон, в котором шлейф никотина. Я, сидящая на заднем сидении. Хмыкнувшая, отстранив от него руки и пересев ровно так, как в вечер нашей первой встречи, намеренно дрогнувшим голосом произнесла:

— Мужчина, пожалуйста, я буквально пару минуточек посижу…

— Девушка, убедительно вас прошу, покиньте автомобиль, — ровно произнес он, глядя на дорогу по которой проносились автомобили. — Мне все же придется поспособствовать вашему удалению?

Сердце стучало учащенно, когда я смотрела в его профиль. Чуть прищурено глядящий на дорогу, уголок губ приподнят. Ожидает. Видимо, я там что-то еще лепетала, потому что не оборачивается, ждет реплики. Твою мать, кто-нибудь позовите суфлера, актриса текст забыла!

— Я… не помню, — пересохшими губами признала я, сдерживая себя от порыва уже сейчас в него вцепиться.

— Ты пропищала «пару минут, пожалуйста», — насмешка в негромком голосе, — я решил, что на жалость давишь и не успел договорить, что прошу по хороше… — медленно оборачиваясь назад, но вновь не успев закончить, потому что меня подбросило на сидении и я ринулась к нему.

Обвила плечи, целуя жадно, чувствуя как стремительно горячеет кровь от нажима его языка на мой, от того, что он поворачивается корпусом так, чтобы имел возможность обхватить. И потянуть на себя. Между сидений, через широкий подлокотник, помогая оседлать себя. Целуя глубже, стискивал в руках почти до срыва дыхания. Все-таки срыва, когда сдвинул ткань моего платья по бедрам и сильно на них надавил, заставляя просесть на эрекции. Тяжесть внизу живота, молниеносно налилась жаром от давления его губ на мои и я прогнулась в спине, разрывая поцелуй, чтобы немного вдохнуть и разбавить кислородом кипящую кровь. Забурлившую, когда он кончиком языка по моей шее, осаживая на себя еще раз и жестче. Посмотрела на него, откидывающего голову на подголовник и мгновенно все схлынуло. Пало под прессом кошмара от своей отбитости.

Сжала его руки, напряженно глядя в бледное лицо, с отчетливыми оттисками усталости, кругами недосыпа под глазами, а в самих глазах вперемешку недоумение, непонимание и беспокойство при виде того, как меня перекосило.

— Жень? — приподнял бровь и я едва не застонала от своей бестолковости.

— Я точно знаю про двое суток. — Отстраняя его руки, пытливо вгляделась в его глаза. — Сколько ты не спал в общей сложности?

Пауза затягивалась, отвел было взгляд, отворачивая лицо, но я удержала за подбородок.

— Почти четверо. — Совершенно спокойно произнес Анохин, под мое сиплое оханье мягко отстраняя мои пальцы от своего лица.

— И у тебя встал?! — выдавила я в непередаваемой смеси ужаса и восхищения.

— Мне тридцать шесть, а не семьдесят шесть. — Со значением произнес Костя, укоризненно глядя на онемевшую меня. Прямо припечатал интонацией. Ты глянь, задело как. Прицокнув языком, все же с недовольством признал, — я, конечно, не очень уверен, что смог бы закончить, но… Андрюша, хватит так смотреть, мне рано в дом престарелых. Давай, погнали заново, либо с места, где прервались, либо дальше по трассе.

Это вот как «я-все-оплачиваю», только «я-все-контролирую». Бывает такое, вот вроде любишь и обожаешь человека, восхищаешься им, а с ноги дать все равно хочется, даже зная, что от этого станет еще хуже. Потому, мягко улыбнувшись, взяв его лицо в ладони, медленно, поверхностно оглаживая большими пальцами скулы, очень тихо и просительно произнесла:

— Я хочу сесть за руль. — Прикосновения нежнее и мягче прошение в голосе, проникновеннее глядя на закатившего глаза Анохина, — позволишь?

— Я не устал.

Да кто сомневался вообще, ты чо, командор? Ясно-понятно. Переходим к тяжелой артиллерии.

— Я хочу, чтобы ты отдохнул. — Зарываясь лицом в его шею и мягко касаясь губами теплой кожи, — пожалуйста. Я по дорожным знакам соориетируюсь, а если не пойму, я разбужу тебя. Кость, я хочу, чтобы ты немного отдохнул, пожалуйста, позволь.

И в голове слова Кира: «Костя, если позволишь…», ну, в принципе понятно, как они с Константином Юрьевичем управляются. Мы теперь одного племени, методы учитываем. Бедная семейка, как им тяжело иногда приходиться, им-то вот так просительно его обнимать и целовать нельзя. Немного коратнуло от представления, как Кир вот так оседлав его о чем-то упрашивает. С трудом подавив неистовое лошадиное ржание, едва не пустившее под откос почти доведенную до конца операцию, дрогнувше вздохнула.

Недовольно попыхтев Константин Юрьевич все-таки уступил и развалившись на соседнем сидении, сдвинув бейсболку, вроде бы даже уснул, пока я внутри содрогаясь, пыталась найти взаимопонимание с многотонным танком.

Впрочем, когда через пару сотен километров заехала на заправку, решив подкормить вполне маневренного носорога, содрогание у меня вызвало другое — он не спал. Сообщил с какой стороны бак, как только я свернула с трассы к заправке и вроде даже собирался самолично машину идти заправлять. Может, его отпиздить? Чем-нибудь тяжелым по голове стукнуть, чтобы отрубился? Дерьмовый план, потому что с первого раза может не получиться, а я слишком молода и красива, чтобы умирать.

— Кость, — с трудом подавляя совершенно другое слово, просительно начала я, тронув его за руку, нахлобучившего бейсболку и очки и только потянувшемуся к ручке двери. — Ты не обижайся, но меня твое недоверие очень задевает. — Смотрела на свое отражение в очках, тщательно трансформируя гнев в уязвление. — Я понимаю, что я косячу жутко, понимаю, что глаз да глаз, — тень вины и стыда в дрогнувшем голосе, — но в самом элементарном… это действительно очень задевает.

Энд вин го ту ми. Чего там ему Европа и Америка проигрывали в сражениях? Слабаки. А, ну да, методы у них не те были, да и положение не то.

Главное не возгордиться. Неуверенно улыбнулась, бросив на него взгляд исподлобья и принимая его лопатник, который бы вот в эту вот шикарную упрямую задницу как запихнуть бы…

Снова дорога и снова вроде бы не спал, но на этот раз не зря. Как говорится, ничего не предвещало беды. Утро, птички поют, четырехполосная дорога, по две полосы в попутном и встречном направлении и особо плотного потока не было. Обогнав легковушку и перестроившись в крайнюю правую, я только хотела покурить, когда на встречке между двумя автомобилями что-то произошло. Грохот. Я подняла глаза от пачки, чтобы увидеть как со встречной полосы боком на огромной скорости несется автомобиль, прямо на траекторию моего движения. Вернее, так показалось, потому что половина его кузова уже прошла, когда он только преодолел середину соседней со мной полосы. Мысли исчезли, испарились от непередаваемого испуга и пбыла произведена инстинктивная попытка уйти от столкновения — начала выкручивать руль в сторону обочины. Начала, но не закончила.

— Убери ноги от педалей. Женя, убери ноги, — резкий перехват руля и плавно, но твердо в сторону начинающегося заноса, когда колеса правой стороны потеряли сцепление с асфальтом и машину повело, заставив сработать рефлекс нажать на тормоз. — Не трогай педали. Убери от них ноги, Женя, — титанически спокойный голос, все так же удерживая руль в который я оцепенело вцепилась неимоверными усилиями подавляя инстинктивные попытки дальше выжимать тормоз и выкручивать руль, — теперь немного нажми на газ. Все хорошо, — подруливая, когда машина вышла с небольшим уклоном на асфальт уже без риска что нас унесет в кювет или развернет на дороге. — Все хорошо, умница. Все нормально. Давай к обочине. Вот так, да. Молодец.

Остановилась и только тут отцепила скрюченные судорогой пальцы, чувствуя сердцебиение у горла, дыша часто и прерывисто, не ощущая, как сотрясает мелкая дрожь.

— Женя, посмотри на меня. — Смысл его очень спокойных слов дошел не сразу. Повернула голову и посмотрела в совершенно спокойные глаза. Успокаивающие. — Все нормально, ничего не произошло. Я сейчас выйду из машины, посмотрю, что с другими автомобилями и вернусь, поняла меня?

Неуверенно кивнула. Он еще секунду смотрел на меня, пока не кивнула тверже и вышел из машины.

Я, чуть погодя, тоже. Прикурила дрожащими пальцами и разглядывала ряды останавливающихся на обочинах машин и людей, кружащих возле пострадавших автомобилей. Костя вернулся, когда я уже докурила и с мучением наблюдала его приближение.

— Ничего такого, что до свадьбы не заживет. — Оповестил он, притягивая облегченно вздохнувшую меня к себе. Немного так постоял, а потом негромко и серьезно произнес, — Женя, тебе сейчас нужно немного проехаться, иначе потом за руль будет очень сложно сесть. — Я медленно и глубоко вдохнула, вжимаясь лицом в его плечо и упорядочивая мысли, едва не разнесенные эмоциональным разнокалиберным откликом на эти рациональные слова, — ты сможешь это сделать? Не хочешь, а именно сможешь.

Кивнула и отстранилась, глядя как он открывает мне дверь, с трудом гасила порыв вновь вцепиться в спокойного его, разреветься и категорически отказаться. Не успев обдумать, выдала то, что пускало рябь на вроде бы твердую и рациональную уверенность:

— Мой папа погиб в аварии и я думаю, что я из-за этого не могу спать в машинах, он уснул… — резко закрыла рот, посмотрела на него, на долю секунды прикусившего губу и повернувшего непроницаемое лицо ко мне. И внезапно дошло, — ты ведь знал, поэтому… проехаться, чтобы не…

Чтобы не было психологических проблем и триггера для них в виде вождения. Чтобы не циклилась и не замыкало в подсознании. На глаза навернулись слезы, но отрицательно повела головой, как только он двинулся ко мне. Понятливо кивнул и очень спокойно, очень ровно, именно так, когда это помогает мне:

— Ты сможешь ехать?

Вытерла слезы и сдавленно пошутила, что я-то смогу, а Кот молодец, ибо буквы в номере очень точно описывают мое состояние. Да и цифры тоже в тему. Получив успокаивающий чмок в лоб, села в салон. Дрожь была, было чувство страха, но оно давилось. Медленно, но верно давилось, в основном от мысли:

— Я была не права. Доверил элементарное… — невесело усмехнулась, пристальнее наблюдая за встречкой. — Теперь вообще не уснешь.

— Напротив, — возразил, выдыхая дым в окно. — Сейчас ты за дорогой следишь гораздо внимательнее. Паркуйся и пересаживайся.

— Я… нет. — Бросила взгляд на Костю, выкинувшего сигарету. — Ты говорил, что дела с утра и… Костя, это сейчас пиздец как прозвучит, с учетом контекста всего произошедшего, но я нормально, правда. Если получится, пожалуйста, поспи. Пожалуйста. — Уже без притворства, действительно почти взмолилась.

Он немного помолчал и внезапно спинка его сидения с тихим юзом начала отклоняться назад. Я не верила, но… отрубило его действительно и фактически сразу. Резко стало спокойнее, резко стало легче. Доверие это вещь такая… когда о нем говорят, это важно, но когда его видишь, а я только что едва не пустила машину в кювет…

Непростительно быстро доехали до города, хотя я снизила скорость, чтобы поспал подольше. Однако, командор не поделился планом действий в новой локации и капралу с сжавшимся сердцем пришлось-таки его будить. Предварительно скурив две сигареты у остановки, рассмотрев всех ворон и со вздохом признав, что если еще больше протяну, то скорее-всего опиздюлюсь от Константина Юрьевича, у которого тут дела, все же разбудила, протягивая стакан кофе и пирожок.

Получив чмок в нос от заебанного, но не показывающего этого командора, послушно пересела на пассажирское.

В средненький отель заселились раза с третьего, потому что все предыдущие сканировали документы, а здесь просто сухо внесли данные с паспорта Калмыкова Сергея и выдали ключ от небольшого, но чистого и светлого номера. Костя, торопливо поплескавшись в душе, торопливо поцеловав меня в лоб, торопливо умотал, предупредив, что вернется в районе обеда и наказал отсыпаться. Отсыпалось плохо, давили стены и напряжение. С тоской дымя в окно и заприметив невдалеке нечто, смахивающее на торговый центр, поразмыслив, все же покинула номер.

Вернулась аккурат до обеда, а ровно в четырнадцать ноль ноль в номер ввалился Константин Юрьевич.

— Смотри, что нашел. Надо тебе? — протискивая громадный букет в проем, спросил голос Анохина откуда то из-за него.

— А конфеты? — нагло вопросила я, млея, просто тихо млея, когда мне впихнули цветы и пошли в ванную комнату, чтобы набрать ведро воды, прихваченное у уборщицы. — Конфетно-букетный период подразумевает конфеты, судя по названию.

— Ну-у-у, — потянул Костя, разваливаясь на кровати рядом со мной, прикрывая глаза и извлекая из внутреннего кармана пачку разнокалиберных купюр номиналом от косаря, — я не додумался. Сходи купи, Андрюш, будем считать, что от меня. Сдачу можешь себе оставить.

— Это явно ты не на ленивых студентах поднял, — фыркнула, поднимаясь с кровати, чтобы поместить букет в ведро, поставленное им возле окна.

— Нет. В покер поиграл. — Раздалось за спиной и внезапно через лицо перекинуто украшение. — Социальная инженерия, две бутылки вискаря на шесть человек, выигранные деньги и фирма. И прекрасное отношение за то, что благородно от нее отказался. Я бы и подольше с азартными ребятками посидел, но сливочное масло, втихушку отведанное мной перед переговорами, плавно перетекшими в застолье, все же начало сдавать позиции выпитому алкоголю и пришлось распрощаться, но, в принципе, все что я хотел сделать, я успел. Венчурный фонд-таки случится.

Я, остолбенев, дождалась, когда он щелкнет застежкой и встав, посмотрела в зеркало рядом с окном.

Изящный ярусный чокер, сделанный в виде тонкой тройной цепочки с небольшими бусинами с изломанными гранями. Первый ярус неплотно облегал шею, остальные ниспадали свободнее. Но Анохин, приседающий на корточки возле меня, останавливаться вовсе не собирался. Приподнял мою ногу, поставил стопой на свое колено и снял бижутерию с щиколотки, чтобы застегнуть золотой браслет. Приподнял за стопу и несильно куснул за лодыжку, поднимая взгляд на меня и усмехаясь. Я только тут поняла, что он действительно подбуханный слегка. Слегка… Четверо суток на ногах, проблемы одна за другой, напился днем, приобрел фирму и… эта вселенная, в мерцающих золотом удовлетворенно улыбающихся глазах, была за пределами моего понимания. Одновременно пугала и чертовски завораживала.

Я, с трудом сглотнув, взглянула в зеркало и, улыбнувшись, покачала головой. Неспроста такие фортеля… очевидно, есть предпочтения.

— Какой симпатичный ошейник. — Заключила, прикусывая губу с трудом подавляя улыбку, вглядываясь в отражение его глаз, когда выпрямился и встал позади. Глядя на мою шею. — Кандалы тоже неплохие. И насколько все серьезно, Анохин?

Приобнял, улыбаясь и склоняя голову, не отпуская взглядом мои глаза в отражении.

— Как сказать. — Коснулся губами виска, прижимая к себе теснее. — Без жесткости.

— Это как? — уточнила, чувствуя, как ускоряется сердцебиение,

— Вот так, — едва слышно на ухо, подцепив чокер сзади и слегка потянув его, чтобы немного врезался в шею. До легкого перехвата дыхания. Не от перекрытия кислорода, совсем не от него, а от того что обхватил шею сзади ладонью и довольно ощутимого нажал фалангами пальцев где-то на середине шеи. Легкое чувство онемения, тронувшее ключицы и мягко покалывало за ушами под кожей. Ощущения удерживались и усилились от более выраженного сдавления чокером, натянувшегося из-за его отведенной назад ладони.

— Нокаут? — Улыбнулся Костя, ослабляя давление пальцами и чокером, и я судорожно вздохнула, осознавая, что не дышала до этого.

— Это что было? — спросила, глядя в его улыбающиеся глаза и только сейчас понимая, как учащено не только дыхание, но и сердцебиение, а ощущение покалывания стремительно исчезает, оставляя странное послевкусие. Которое хочется повторить…

— Си шестнадцать, небесное окно. — Тихо рассмеялся, отступая к кровати и потянув меня за собой. — Одна из болевых точек для нокаута в айкидо. Бьешь ребром ладони и сразу вызываешь человеку реанимацию. — Упал на спину, дернул меня, чтобы рухнула рядом и прикрыл глаза ладонью. — С легким удушением это мое дополнение. Впрочем, как и такое применение этой точки.

— Были провальные попытки при тестировании? — деловито располагаясь на его груди, всмотрелась в осунувшееся лицо.

— Нет, первый раз, — улыбнулся, пробежавшись кончиками пальцев по мурашкам на руке, — и сразу удачно. Обычно просто чуть удушение.

— Костя, ну почему ты тако-о-ой… — уже не выдерживая озвучила то, что было в мыслях, стукаясь лбом о его плечо, но мягко. Да и громкость голоса значительно понизив.

— Какой? — не убирая ладони от глаз, улыбнулся он

— Кле-е-евый, — провыла горестней, стукаясь еще мягче.

— Ребенок, прекрати, — негромко рассмеялся, удобнее расположившись на кровати и не забыв потянуть меня за собой, — а то я снова чувствую себя педофилом

— Тогда охуе-е-енный, — страдальчески потянула, слегка укусив его за плечо.

— А ты умеешь делать комплименты, Андрюш. — Облизнул губы и скосил на меня взгляд. — Про ноги потом будем выяснять?

— А ноги? — послушно вопросила я, чувствуя как спустив руку сплеча, он касается моего бедра и нажимает, чтобы согнула ногу в колене и положила на него.

— С этим сложнее. — Мягко отстранил, вынуждая взять упор на локти. Сел на постели и внезапно, действительно внезапно довольно жестко за колено дернул на себя, разворачивая растерявшуюся меня на постели. Перехватил ногу за голень и упер стопой себе в плечо, лукаво глядя на полностью потеренную, но очень заинтригованную меня, — примерно так, — пальцы сдвигают браслет и он, склонившись, снова прикусывает лодыжку. — И примерно вот так. — От зрелища полуулыбающихся губ, поцелуем идущих до середины тыльной стороны стопы, почувствовала, как теряю связь с реальностью, утопая в медовом блике глаз и роскоши ощущения от таких прикосновений. — А у тебя? Вопросы, пожелания?

— Кажется, это тоже мое, — с трудом подбирая слова, заключила я.

— Я не дамся, — хохотнул Костя, слегка массируя мою стопу, заставляя откинуть голову назад, чтобы не видел как, просто как закатываются глаза от тех ощущений, что рождают его пальцы.

— Я в плане… э-э… — проблеяла, вообще утратив способность адекватно изъясняться от усиливающегося нажима его ладоней, тут же прервавшихся и давших мне шанс сообразить, — в общем, мне твои пристрастия очень нравятся… нет, не останавливайся.

Рассмеялся, вновь улегшись и вновь меня к себе. Я, скосив глаза, едва подавила смех. Эрекция была. Легкая, но эрекция.

— Ты знаешь, — тихо произнесла, глядя в его глаза, уселась на него и начала неторопливо спускаться ниже, — у меня, пожалуй, тоже есть, так сказать, предпочтения.

И он резко перехватил за предплечье меня, когда я только собиралась сесть между его ног и склониться к паху. Реакция странная. Странная от того что мелькнуло в глазах. Кратко, но тормознуло ощутимо.

— Нет, я забыл про презервативы. — Спустя секунду произнес он, снова поставив в тупик. Думала, скажет про алкоголь, про усталость, да про комплекс всего в конце-то концов, но не это.

— Кость, это как бы не с расчетом на обратное действие, — хриплым шепотом, почти просительно глядя в глаза, касаясь бляшки ремня. — Мне нравится сам процесс. И я хочу.

С силой прикусил губу. Я отчетливо видела, как подыскивает аргумент почему нет. И не хотела, не хотела до слез верить в то, что из миллиардов мужиков мне попался именно тот, кто не любит оральный секс. Не верилось в это абсолютно. Петтинг, его прикольные загоны и по тысяче поз за раз, это, конечно, хорошо, но… но почему, когда все почти идеально мне непременно жахает по башке гаечным ключем!

— Я… в душе не был. — Произнес, на миллиардную долю секунды запнувшись, и поднялся.

Нет. Абсолютно нет. Просто слегка пьян и накопившийся недосып. Как итог его мозг работает не так быстро и пока он там под надуманным предлогом купаться будет, то найдет триста способов обосновать, почему нет. Не исключая и самые очевидные, которые сейчас мимо Константина Юрьевича прошли — усталость и алкоголь.

Да уже и не надо. Уже перехотелось.

Мрачно глядя на дверь душевой, за которой он скрылся, я размышляла над тем, что явно не стоит устраивать скандал из-за того что я захотела сделать минет, а ему это претит. Мало ли какие у него причины. Может, его укусил кто, когда делал, и у мужика теперь психологическая травма. Не мое это дело, захочет — скажет, надо уважать чужое пространство.

И еще миллиард мыслей в голове из серии «а может?../ а если?».

— Почему ты против орального секса? — распахнула дверь я, решив недодумывать.

Он, уже сняв рубашку, расстегивал ремешок часов, глядя как сливается вода в душе. Пауза была недолгой, однако я уже начала думать, что задала вопрос я зря, но он все же ответил:

— Потому что у меня был контакт с ВИЧ-положительным человеком. Период окна закончился три месяца назад, я в последний раз проверялся более полугода назад и результаты очередных ПЦР еще не готовы. — Очень спокойно произнес Костя, поворачиваясь ко мне, опираясь рукой о раковину и выставляя руку так, чтобы я заметила прокол на его локтевом сгибе. От иглы.

Вспышкой в сознании вторая с ним встреча, когда прокусила ему губу. До крови. И они с Киром меня дезинфецировали.

— Незащищенный контакт, да? — тихо уточнила, с трудом сглотнув и глядя на его локоть.

— Да. С кровью.

Автоматически взгляд на его шлифованный шрам, которого абсолютно не видно. Приговор он выносил ножом и Виталя был вооружен, кровь могла смешаться. Могильный холод внутри от такого кровосмешения. И его возможных последствий.

— Нет, это не Виталя. Это Кот. — Усмешка в голосе и я обескуражено посмотрела в невесело улыбнувшегося Костю, опирающегося бедром о край тумбочки, отводя взгляд. — Вирусная нагрузка у него несколько лет минимальная, фактически неопределяемая, это говорит о том, что риск передачи инфекции у него очень низкий, но ранение в шею было глубокое, крови он терял много, а я в стороне не стоял. — При этих словах у меня эхом в мыслях пронеслись смеющиеся утробно мурлычащие интонации Кота, задавшего в клубе Косте вопрос, которого я не расслышала, а Анохин ответил отрицательно. И Стас сетовал, что ему снова тащить Костю. Что он спрашивал и куда ему тащить Костю теперь очевидно. А Костя, все так же не глядя на меня, продолжал, — в Сомали, когда находишься у местной шерсти в подобии плена, с водой и антисептиками проблемы. Нас вытащили через семнадцать часов и у Кота развилась паранойя, что я мог от него заразиться. Чтобы он отстал от меня, я сходил один раз сдал анализы, потому что мне его навязчивые мысли нервы делали, хотя я трезво понимал, в отличие от него, что факт, что он мог меня заразить близок к фантастике. Но. Когда я влюбился в тебя, мне паранойя Кота передалась и я тоже начал переживать, а времени провериться не было, забот полон рот. Поэтому половые контакты у нас с тобой защищены, а я сегодня сдал кровь и вечером к семи съезжу за результатами, за скорость получения которых доплатил. И я не против орального секса и очень даже за него, но я против инфекции, которую могу передать тебе, даже понимая, что это, скорее всего, паранойя, но и с собой я ничего поделать не могу. Так что можно я сейчас приму душ и пойду спать, потому что ночью у нас секс-марафон, а перед ним мне нужно съездить за своими анализами, ибо с паранойей жить тяжело, особенно рядом с девушкой, которую любишь и хочешь ее постоянно и разнообразно.

Вот стоит, тяжело смотрит и страшную по сути дичь несет, но я же девочка. Оказывается. Потому что тоже стою, смотрю на него и улыбку дурацкую с трудом контролирую.

— Можно, — стервозно бросила я, закрывая дверь. И танцуя. Беззвучно подвывая, подкидывая коленки до ушей и с обожанием глядя на дверь из-за которой донесся крепкий мат.

Когда дяденька выперся из душа и с недовольным ебалом деловито подмяв меня под себя, закрыл глаза, собираясь, наконец, отрубиться, я, поцеловав его в уголок губ, произнесла уже давно такое очевидное обоим:

— Я тоже тебя люблю.

Слабо улыбнулся, качнув головой и расслабляя руки, чтобы могла улечься удобнее.

Выпорхнула я из душа аккурат вовремя — Анохин закрывал за собой входную дверь. Оглядев меня с ног до головы, расслабленно оперся плечами о дверь. Скинув бейсболку на стул у входа, не снимая очков, поманил меня пальцем, извлекая из заднего кармана джинс сложенные листы.

Остановилась в шаге от него, глядя как расправляет отрицательные результаты, держа их на манер ксивы.

— За тобой должок, капрал, — приподнял уголок губ, резко подаваясь вперед и правой рукой обхватывая мою шею сзади. И надавил. Не пальцами, чокером. Вниз. Чтобы встала на колени.

Прикрыла глаза, усмехаясь, качая головой, сгибая ноги в коленях, пока он, сложив листы и отбросив их на стул рядом с бейсболкой, правой рукой наматывал волосы на кулак, а левую закладывал в карман джинс.

Потянул волосы, заставляя вскинуть лицо и смотреть на него, слегка откидывающего голову назад, не снимая очки. Сжала пальцами его ноги чуть выше колен, подаваясь вперед, нажимая подбородком на пах. Хмыкнул, легкое сжатие волос и еще расслабленнее оперся спиной о дверь.

Раскрыла губы, чувствуя его взгляд на них и провела языком по плотной ткани. По набирающей обороты эрекции. Одновременно чуть нажимая ногтями на его ноги. Его выдох протяжный и глубокий, за ним полуприкус губы, когда вновь повторила, ощущая, как сжимает волосы, приближая голову к паху.

Он заведен. Распален. Движения резкие, сильные, без намека на осторожность, не до этого сейчас, когда хочется. И хочется жестко.

Его рука из кармана, щелчок бляшки ремня, одновременно за волосы оттягивая мою голову от паха, пока справлялся с тканью, пока медленно проводил пальцами по стволу, и от этого так сложно было отвести взгляд. От длинных пальцев, неторопливо сжавших основание, а он с усмешкой глядя на меня, прикусившую зудящие губы, тихим безапелляционным приказом с переливами похоти и насмешки:

— Соси прощения. — И резко, но выверенной гранью болезненности за волосы к своему паху.

Усмехнулась и перехватила ствол, языком идя по нему ниже, касаясь чувствительной кожи, втягивая, вбирая в вакуум во рту, чуть касаясь зубами, осторожно и выверено, ощущая, как спирает дыхание от дрожи, коснувшейся его тела.

Медленно языком назад, снова по стволу, снова по нижней его части, дурея от его вкуса, и, подняв взгляд в его лицо, вернее дурея от его чуть приподнявшейся верхней губы. Полуоскал. Полухищный. Полудикий. Он очки не просто так не снимает, не хочет, чтобы видела… а я хочу…

Привстав, выбросила руку вверх, чтобы убрать ненужный барьер и неосознанный стон с моих губ, вновь ссаживаясь перед ним на колени и накрывая губами. Стон от степени плавлености золота в хищных, голодных глазах, от уровня голода в них, от запредельного удовольствия, когда сжал волосы грубее, подаваясь вперед бедрами, заставляя взять глубже… И тоже дурел, наблюдая, как ведет меня, стоящую перед ним на коленях, глядящую в его глаза и жадно берущую так, что сводило челюсть, но удерживающуюся, чтобы хоть на мгновение причинить ему сейчас дискомфорт, хотя все идет грубо, резко и откровенно.

Сжала до боли его ноги, прежде чем переставить руки, помогая себе ими. Вакуум во рту, отрицательная атмосфера и полностью контакт моих губ и языка с его телом, когда резко взяла глубже, застонав от упоительного в легкой болезненности натяжения волос, требующего взять еще глубже и еще сильнее сжать на нем пальцы, под его и без того сбивчивый от срыва дыхания, утробный, почти рычащий выдох. Но ему нужно было больше. Вот так, до срыва моего дыхания, до стонов, удерживая безумие в рамках болезненности, питающей голод, подстегивающий меня увеличить ритм, почти не справляясь со слюной, но это заводило его сильнее. Добавляло привкуса огня в кипящей, воющей и торжествующе бурлящей крови. Добавляло терпкости его вкусу, прогрессивно набирающему силу. Его вело передо мной и он не скрывал, задавал ритм, срываясь в дыхании от свидетельств что справлялась и справлялась жадно, открыто демонстрируя сколько приносит наслаждения натяжение его пальцев в волосах, даже когда уже ощутимо болезненно. Но это был срыв планки, заставляющий находиться за пределом своих возможностей в ритме, доводящего его до безумия. И его вкус становился еще более насыщенным. Он был упоительно близок к срыву. Судорога свела сильные пальцы в моих волосах почти одновременно с моим осознанием, что я теряю контроль и вот-вот подведу, что кислорода не хватает и адски болит не только горло и губы, что я хочу еще, хочу сжечь его, но силы на исходе. Отчаянии не успело оформиться, когда он отстранил от себя резко, рывком за волосы назад.

— Глаза закрой, — его глухой от срыва дыхания голос, когда сам сжал эрекцию. И в пару движений довел себя до срыва.

Резко откинул назад голову, ударившись о дверное полотно, но не заметив, потому что его сотрясала дрожь под сокрушительным финишем. Кончал. На лицо. Наблюдая сквозь ресницы и улыбаясь так, что не передать. Такого его я не знала и, держу пари, что мало кто видел. Если вообще видел. Опьяненного до беспредела и за него, с адским хаосом в глазах, откровенно ревущим наслаждением.

Почти не ошибся, почти всё ушло за мои разомкнутые, зудящие, припухшие губы. Почти. Только штрих спермы на скуле и его взгляд на этом. Призывно повел головой. Плавно, по хищному, не моргая и не отпуская это взглядом. За волосы потянул вверх, требуя встать быстрее. И я слабела, улыбаясь безумно, когда он слизывал горячим языком сперму с губ со скулы. Когда отстранялся, расслабив губы и на его языке, лежащим поверх нижней губы, я видела собранные им с моего лица белесые капли. Усмешка в плавленом золоте глаз и вновь требовательно пальцами в мои волосы, придвигая рассмеявшуюся меня к своему расслаблено улыбающемуся лицу, заставляя языком забирать капли и вновь сходить с ума от его вкуса и от поцелуя сопровождающего этот вкус. Пока не сошел без следа. А поцелуй глубже и еще откровеннее, хотя, казалось бы, куда уж дальше, но от бешенства внутри капля по внутренней стороне бедра, от удара вниз живота, от его рук, сжавших ягодицы до следов, от того, что вытворял языком с моим…

Сорванный выдох ему в улыбающиеся губы, когда почувствовала его ладонь, с нажимом идущую вверх от середины внутри бедра, собирающей капли.

— Течешь, — удовлетворенно, слизывая языком влагу со своего указательного пальца и уничтожая переливами вновь набирающей силу эротики, расцветающей янтарем в золотом мерцании глаз.

Слабо улыбнулась измученными губами и он резко и безапелляционно, одним движением развернул меня, впечатав спиной в дверь. Нагретую собой.

Опускался на колено передо мной медленно и неторопливо, не отпуская взглядом мои глаза. Присел, сжал мое левое колено и внезапно поднял так, чтобы смог перехватить за щиколотку.

И весь мир рухнул в кипящий ад, когда он медленно и с нажимом провел горячим языком по внешней стороне ступни, не отпуская взглядом глаза, не позволяя сделать того, чего так отчаянно хотелось — прервать зрительный контакт, чтобы отдаться ощущению перемежающей слабости, вспыхнувшей сразу и везде.

Усмехнулся. Удовлетворенно и с наслаждением. Перекинул мою ногу себе через плечо, за свою спину. Ногтями повел от моей поясницы до ягодиц, срывая полотенце с тела, придвигая к себе, к своему лицу. И неожиданно сплюнул в сторону. Это почти разрушило то непереносимое томление, если бы не последовавшее за этим движение его языка под неразомкнутыми улыбающимися губами. Если бы не сглотнул и еще раз не сделал тоже самое, взглядом предупреждая, что хотел коснуться этим самым языком меня, плотнее придвигая к себе, но только что поцеловал ногу, а стояла я на полу длительно…

Запустила пальцы в его волосы, сжимая челюсть до того самого предела, что вот-вот и сведет, вглядываясь в смеющееся золото глаз и сообщая взглядом, что все… просто все… для меня это все… Сглотнул еще раз, облизал губы, на мгновение прикрыв глаза, в которых мелькнуло нечто такое, что стоит дороже всех оргазмов… но, до конца распознать не дал подавшись вперед, одновременно чуть отводя за колено ногу на плече, разводя бедра шире и с нажимом провел языком, собирая влагу, вынуждая содрогнуться, ошибиться дыханием, тоже податься вперед и впиться руками в его плечи, потому что, когда нажал на самое чувствительное место языком, от горячего тока под кожей истребило все… Удержал. Лукаво улыбнувшись глазами. И руками резко прижал назад к двери, усиливая нажим языка, уходя им ниже и внезапно рывком насаживая на себя. На язык.

Я совсем не поняла, что ногтями прошила его кожу на плечах до крови, вообще не поняла ничего, убиваемая взрывом от чувства непереносимого огня разнесшегося из низа живота единовременно, сразу и везде, убивая пламенем рецепторы. И любую способность понимать… Да даже пытаться понять, когда снова рывком насадил на себя, прикрывая глаза и удовлетворенно вслушиваясь в мой сдавленный всхлип, когда изничтожало до молекул ощущение взрыва внутри.

Сорванный вдох, открыла глаза и, увидев то, что сотворила с его плечами испуганно отдернула руки, а он лишь улыбнулся, поднимаясь языком выше, создавая вакуум и действительно насилуя языком, жестко прижав к двери.

Увеличивал ритм и нажим прикосновений языком, жестче прижимая предплечья, улавливая мои непроизвольные движения, когда било разрядами, рожденными нажимом и движениями его языка. Улавливая эти движения тела, вел головой так, чтобы не прервать контакт, чтобы иметь возможность еще увеличить ритм, улыбаясь глазами, когда стоны с губ перестали уже даже отдаленно походить на его имя, которое кипело в крови, сжигающей сосуды все стремительнее. Последний, с трудом отвоеванный было выдох, но сорван, потому что все-таки накатило то, от чего я старательно уклонялась, а он жестче прижимал и сильнее касался.

Оргазм — это высшая степень удовольствия. Что со мной происходило там, у этой чертовой двери, охарактеризовать очень трудно. Нет, не разнесло, не разбило на миллиарды кусочков и прочее подобное.

Я просто внезапно перестала существовать. Меня просто не было, когда импульсы закоротили мозг настолько, что он внезапно отключился. Я совершенно не осознавала, что закричала, что сползла по дверному полотну, потому что судорога. Она не свела мышцы опорной ноги, она свела все тело, подыхающее от разрыва, от непереносимого наслаждения вспарывающего одновременно все и сразу. Душу, разум, тело, что в его удерживающих руках, в его губах, прикасающихся к виску, когда с моих губ кроме его имени ничего… когда во мне, кроме его имени, неистовым смерчем разносящим безжалостные мощнейшие удары тока сразу и везде, больше ничего не было.

Эта остаточная, совершенно неконтролируемая судорога, как только сознание начало проясняться… она сжимала мышцы почти до боли и каждый раз разные. Сжимала от остаточных импульсов не удовольствия, вовсе нет, от бескрайнего медленно сходящего наслаждения, которое пил поцелуем Костя. Очень осторожным, поверхностным, сразу отстраняясь, когда ощущал, что спазмом перехватывает так, что не могу вдохнуть. Удерживая в руках, оглаживая лицо, улыбаясь и отстраняясь, когда все вроде на спаде, но лишь бы не дискомфорт…

И я, глядя в его глаза, ощущая, как он стирает подушечками пальцев слезы, чувствовала, что такое любовь. Не та, героическая, из книг, а когда смотришь в глаза и не понимаешь, как жил без этого. Когда больно, но одновременно так, что понимаешь — не нужно мир менять, нужно самому просто остаться прежним, чтобы не происходило с этим миром… Не нужно ждать любви, просто нужно любить, вот так, не требуя взаимности и сходя с ума, когда она есть. Просто нужно быть.

Душ, дым сигарет поочередно. Он лежал на спине, я снова, почти уже привычно, на его груди.

— М, Кость. — Хитро улыбнулась и, отклонившись назад, вынула из прикроватной тумбочки небольшую продолговатую упаковку. — С др. — Деловито положив ему на грудь. — Вчера бы еще поздравила, но Кот поздно оповестил.

— О, спасибо, — усмехнулся он, извлекая футляр очками. Примерил у зеркала и мы оба остались довольны, но он, посмотрев на бра и пару раз приподняв и опустив очки, снял их и прищурено посмотрев на буквы бренда внутри дужки, оглядел элегантную титановую оправу, присел на край кровати. Заглянув в упаковку и вынув сертификат, сжал его в пальцах с непонятным выражением на лице, не глядя на меня, спросил, — оригинал?

— Ну, да… — несколько растерялась от такой реакции и торопливо заверила, — Кость, я налом платила, карты не засвечены мои.

Анохин удивленно так на меня посмотрел, потом на очки, потом опять на меня. Ясно. Я снова вообще не о том подумала.

То, что у нас кэша нет, но он его постоянно находит и спускает едва ли не семьдесят процентов на меня, это нормально. То, что Стас ему Кадиллак подогнал, это тоже нормально, в этом нет ничего такого, а то, что я очки ему купила на свои деньги и не за сто рублей, это удивительно, и, видимо, так не надо было делать. Может, еще нужно было попросить у него деньги ему же на подарок?! Да что там в голове этой, блять…

— Анохин, это подарок, даже не думай сейчас хуйню какую-нибудь сморозить. — Приподнимаясь на локтях и помрачнев, предупредила я, даже не собираясь юлить и хитровыебанно на нужные частоты его настраивать, ибо задел за личное, — иначе я их сломаю и в задницу тебе засуну, если ты меня сейчас обидишь.

Он с полминуты на меня смотрел молча с нехарактеризуемым выражением в глазах. Мотнул головой, прокашлялся и аккуратно убрал очки в футляр, с деланным бурчанием сказав:

— А вот хрен тебе, это мой подарочек, не смей его трогать, — резко подтянул меня на себя и мягко коснулся губ, до перехвата дыхания стиснув в руках. — Так, мне по ходу, проставиться надо.

В связи с поздним часом все близлежащие магазины были закрыты, а то, что предлагал отель, Константина Юрьевича кардинально не устраивало. Потому, дотоле уныло курив в окно, я внезапно приободрилась, когда остановились у заведения, в которое Константин Юрьевич намеривался отправиться в одиночку, чтобы раздобыть стратегический запас.

— Это стрипбар? — уточнила я, воодушевленно глядя на вывеску.

— Да. — Кивнул Костя, с сомнением осматривая небольшой прогал между машинами и явно прикидывая, как половчее загнать туда машину. — Так удобно сделано, посмотри, — подруливая и не обращая никакого внимая на консоль с разметками и советами, когда стал жопой втискиваться в прогал, указал рукой в сторону проспекта, — во-о-он там институт, а тут бар. Ночью отработала и сразу на пары. — Удовлетворенно кивнул сам себе, выравнивая танк там, где датчики, натыканные в изобилии по кругу автомобиля, недалече истерили, что Эскалейд не поместится, пока Константин Юрьевич, наплевав на их истеричные вопли в салоне, деловито парковал машину. — Удобно, однако.

— Пошли там посидим? — гоготнула, выкидывая сигарету и потягиваясь на сидении, с удовольствием глядя на двух фейсконтрольщиков у входа.

— Там голые тети танцуют. — Предупредил Костя, со значением посмотрев на меня.

— Тогда тем более пошли, сегодня я Андрей и я хочу в стрипушную. — Ухмыльнулась, глядя на усмехнувшегося Анохина.

Далее весьма скучно — вход беспрепятственно. Коридор, пояснение Кости подскочившей и подобострастно улыбающейся полуголой гейше-хостес, что мы хотим немного отдельно от общего зала, но будучи в курсе творящегося бесчинства. Ее быстрый сканирующий взгляд по нам, оценка шмоток, манер и перспектив прибыли для средненького заведения, подобострастное кивание и провод на второй этаж за столик, откуда открывался чудесный панорамный вид на местные Содом и Гаморру.

Пролистав меню с досадой заключила, что цены с учетом нашего «бедствующего» положения, прямо скажем, откровенно кусались. В основном потому, что Анохин, вытянув из пачки несколько купюр и уложив остальные в потолке номера, вовсе не рассчитывал, что мы заскочим в стрип и в нем останемся.

Пока я делала заказ, прикидывая, сколько у него с собой, ведь платить мне он не даст, Костя ушел в туалет. Вернулся, когда когда мне ставили средненький (зато бюджетный) стакан алкоголя и уточняли у него заказ.

Заказал себе коньяк и стейк, а мне бокал очень недешевого вина и рыбу на гриле.

— А платить как? — с сомнением спросила я, глядя вслед удалившейся развратного облика официантке. — Снова пойдешь стариков обкрадывать?

— Нет, тут контингент не того финансового диапазона, — оценивающим взглядом пробегаясь по залу, отозвался Анохин. — Пойдем посуду мыть. Пойдешь со мной? Ты не подумай, я сам, ты просто рядом постоишь, а то бытовуха наводит на меня скуку.

И ведь не шутит. Я, испытывающее глядя в его расслабленное лицо в ожидании смотрящее на меня, закатив глаза, покивала. Конечно, пойду. Как это, такое приключение и без меня? Если что, сгоняю в отель за баблом, но он так сексуален, когда в бытовухе… Хоть бы разрешили посуду помыть…

Тем временем на сцене творилось шоу и Анохин, слегка улыбнувшись мне уголком губ, кивнул в сторону оного. Предлагая оценить и ожидая вердикта. Его действительно заинтересовала моя инициатива и, видимо, понять хотелось… Да и ладно. Не жалко.

— Ну, красиво. — Задумчиво заключила я через пару выступлений. — Но вторая красивее была. — Покивала сама себе, думая о длинноволосой и длинноногой шатенке. И еще думая о том, что можно и на стрипденс записаться. Фигурой боженька не обидел, только грацией. Но ничего, медведи тоже на велосипеде катаются, чай я не совсем уж медведь, палку не перегну.

Перевела на него взгляд и невольно стушевалась. Он был совершенно расслаблен. На губах полуулыбка.

— Замечал, что не всякая женщина может другую назвать красивой искренне, и терялся в догадках почему. Сейчас понял. Только цельность и эстетика вкуса вот так просто признает чужую привлекательность. Это и есть красота, — отвел взгляд, прикрывая глаза, слегка качнув головой, а я ощутила немеющее покалывание потому что он не успел отвести взгляд до того, как я прочитала что там расцветало и перехватило мое дыхание так мучительно-вдохновляюще. Потому что так мужчина смотрит на желанную. — А когда она еще и с такими внешними данными… — улыбнулся и посмотрел уже не утаивая.

Потеря контроля из-за того, что там, в его глазах, почти черных в полумраке. Обжигающих. Хотел что-то сказать, но подошла официантка, и он молчал, а когда она удалилась, я подло выстрелила вопросом:

— Хочешь, я тебе приват закажу? Только с темненькой, она двигается грациознее.

Ох, как это глупо… как же глупо сидеть напротив такого мужика и ждать стандартных реакций. Он покупался на мои манипуляции, безусловно, но исключительно так, снисходительно, и когда ему по мужски необходимо. На откровенную провокацию вполне закономерно последовала провокация:

— А если я соглашусь?

Изнутри рвался горячий протест, чувство, не поддающееся рациональному объяснению — учинить перепалку, тут же гасящийся под осознанием, что не те методы и не с тем противником. Он тут танцует всех, это Константин Юрьевич, сейчас поведший уголком губ и намекающий, что на него где залезешь там и слезешь и наглеть можно исключительно изящно и только в строго отведенные часы. Угум. Тоже не с шелупонью с помойки сидишь, Константин Юрьевич, потому, расслабленно усмехнулась, прищурено глядя в улыбающиеся глаза, и:

— Так я для чего предложила-то? — Старательно удерживая расслабленность в голосе.

— Заказывай. — Кивнул он и глаза как-то очень неоднозначно замерцали.

Твою мать… по ходу, с Киром они похожи в некоторых взглядах… ну не может же быть все так идеально… Сейчас его слова и его ведение подбородком, предлагая оценить происходящее на сцене действительно выглядело не совсем однозначно. Как и согласие на приват. Каково это, смотреть как твоего мужика ублажаешь не ты?.. Не моя тема, однозначно не моя. А мы в стрипе, предложила идти я и он наблюдал за мной, оценивающей шоу… Бля-я-ять…

Подняла руку и официант подошла. Я только раскрыла рот, чтобы подписать себе приговор, убедившись, что нет, как бы больно и мучительно не было, мне нужно подтверждение. Я с таким никогда не смирюсь… я только открыла рот, как грянуло его:

— Еще вина девушке.

— И… — упрямо начала я, уже понимая, но из вредности попыталась снова, не глядя на него, которому кивнула официантка, а он вновь меня перебил:

— Мне виски.

— И…

— И все.

— Нет, еще…

— Ах да, девушке овощи на гриле.

— Нет, — возразила, упрямо глядя в откровенно смеющиеся глаза Анохина.

— Да. — Негромко, но твердо обрубил он. — Пить на голодный желудок не лучшая затея, с учетом того, что я хочу продолжить наш секс-марафон.

Прямо при официантке, немало опешившевшей и с паузой удалившейся. Когда я в упор смотрела на Константина Юрьевича, что закрыл глаза ладонью, как-то страдальчески простонав и убито качая головой. Напрягло еще сильнее и принесло удовольствия больше. Спустя мгновение он встал и пересел рядом, чтобы сдавить в руках меня и почти шепотом на ухо оповестить:

— Я категорический собственник, ужасно ревнив, строго моноаморичен, если ты еще не поняла, Андрюша, — прикусывая за ухо одеревеневшую меня. — И я люблю тебя.

Вот так, да. Вот именно так. Признание в любви в средненькой стрипушне и я счастлива до беспредела, как будто до того и не догадывалась. Не ощущала. Прямо только что поняла.

Помидор и дюбель. Трунь, блять.

Я только обхватила его плечи, собираясь сожрать эти полуулыбающиеся губы, как позади нас раздался неуверенный мужской голос:

— Извините, вы у меня телефон просили в туалете. — Я оглянулась, внимательно разглядывая молодого, всего такого на пафосе мужика, теряющего этот самый пафос, когда Анохин повел головой в профиль и выжидательно приподнял бровь, глядя в пол. По случайности явив собой капо ди капи, когда его прервали в важный момент… — Тут перезвонили, вас спрашивают.

— Да неужели… — тихо произнес он, довольно улыбнувшись и вставая из-за стола. Взял с сомнением протягиваемый ему телефон, пока я, мило улыбнувшись, извлекала лопатник из ветровки Анохина и отсчитывала купюры, чтобы поощрить мужественность мужика и сгладить неловкость ситуации.

Через несколько минут Константин Юрьевич с непроницаемым лицом отдал телефон мужественному дропу и жестом подозвав официантку, расплатился картой. Я молча смотрела на него, интуитивно чувствуя, что нужно подождать с вопросами. Глядя в его прищуренные глаза, потемневшие, глядящие вроде на сцену, но в одну точку, молчала, цедя вино. Посидели так недолго. Бросил взгляд на часы и потянув меня за собой на выход, кратко обозначив, что бега неожиданно закончены и нас ожидают.

Ключ от Эскалейда отдал суровым мужикам уже ожидающим у входа. Потом последовали краткие быстрые инструкции, и он пошел по направлению в сторону кортежа из трех машин в отдалении. Ему открыли дверь, как только он подошел к автомобилю, но подал руку мне, чтобы я, несколько охреневающая от творящегося, первая села в темный салон.

Почти сразу водителем подан загружающийся телефон и сообщено, что готовится джет и едем в аэропорт.

Костя кивнул, принимая звонок, когда телефон все-таки загрузился и я, пытающаяся принять резкую смену положения вещей, окаменела, только доставая сигареты. Окаменела не от его спокойного голоса, а от того, что было за этим спокойствием:

— Он в сознании? Дай ему трубку. — Смотрела на Костю, с легким, но крайне нехорошим прищуром глядящего в подлокотник между передними сидениями, и голос его так титанически спокоен, вопреки взревевшей адом ярости в золоте глаз. Почерневшем золоте, сокрытым за темными ресницами, когда, — как ты себя чувствуешь? — улыбка по губам. Хищная. А голос так ровен, так спокоен, — рука не голова, заживет. Охрана выставлена? Нет, никуда не подрывайся, я приеду скоро. Кир с Зелей закончили раньше, уже готовится джет, я скоро буду, подожди, Аркаш.

Завершил звонок, не моргая глядя в экран, открывая пришедшую во время разговора ммс.

— Машина Аркаши, — леденяще усмехнулся, глядя в просто фарш металла на фото. — Ему подрезали тормоза, слетел с трассы и восемь раз перевернулся. Отделался сломанной рукой и сотрясением. Еще и кривился, когда я ему эту тачку дарил…

— Кто? — глядя на сломленный, смятый металл, на обрывы ткани, подушек безопасности, на вроде бы кровь на срезанных автогеном междверных стойках.

— Гниль. — Вынес приговор Константин Юрьевич, затемняя экран, откидываясь на сиденье и приказав водителю готовить джет быстрее, как и ехать в аэропорт. Кортеж втопил выше ста пятидесяти, под красно-синий свет заигравших под лобовым стеклом проблесковых маячков, и невербальную абсолютно нечеловеческую ярость, пожирающего внешне абсолютно спокойного Анохина. На секунду совершенно озверело оскалившегося, когда выдыхал дым в окно.