Кремль уголовный. 57 кремлевских убийств

Глава 3.
Сколько весит Советский Союз?

Оперу «Кармен» Сталин любил по двум причинам. Во-первых, в истории превращения молодого Хозе в бандита и контрабандиста он видел свою молодость, и, сидя во время спектакля в глубине «сталинской» ложи, невидимый остальным зрителям, мог не изображать «мудрого вождя мирового пролетариата и преемника великого Ленина», а полностью слиться с ярким, красивым, темпераментным Хозе на сцене. А во-вторых, в спектаклях Большого театра роль Кармен исполняла знаменитая Вера Давыдова – не только замечательная меццо-сопрано, а на редкость аппетитная двадцативосьмилетняя красавица с фигурой «Махи обнаженной» испанского художника Франциско Гойи. И эту Маху, которую на сцене не смог получить юный Хозе, он, Сталин, будет иметь сегодня же ночью – еще в образе Кармен, еще горячую после спектакля…

Единственное, что его раздражало – этот дурацкий финал оперы, когда, убив Кармен своим кинжалом, Хозе восклицает: «Арестуйте меня! Я убил ее». Эта сцена напоминала Сталину то, что он старательно забыл, и потому в середине четвертого акта он всегда уходил, зная, что начальник его охраны Карл Паукер уже отправил в гримерку Давыдовой огромный букет алых роз. Появление этого букета говорило Давыдовой, что слева от служебного входа театра ее ждет правительственный «Кадиллак», который доставит ее на «ближнюю» или «дальнюю» сталинскую дачу…

Но сейчас был конец третьего действия, Микаэла уже сообщила Хозе, что его мать при смерти, и уводит его со сцены от Кармен и банды контрабандистов…

Где этот Михаил Калинин, «всесоюзный староста» – председатель ЦИК СССР? Сталин хотел при нем поговорить с Тухачевским, который пришел на спектакль со своей новой пассией тридцатитрехлетней Натальей Сац, создательницей Центрального детского театра и режиссером знаменитых музыкальных детских спектаклей. Женатый четвертым браком, сорокатрехлетний маршал, еще тот бабник, совершенно не скрывал от жены своих похождений налево, даже в Большой пришел с чужой женой. Но теперь он, конечно, уже истомился в партере в ожидании приглашения в сталинскую ложу, хватит его испытывать.

Однако Калинин, старый козел, слинял из сталинской ложи после первого акта и скорей всего где-нибудь за кулисами тискает сейчас очередную пятнадцатилетнюю балеринку, одной рукой зажимая ей рот, а второй стягивая с нее трусики и твердя ей в ухо: «Квартиру дам! Дам квартиру в Москве!» Понятно, что ждать его бесполезно…

Сталин повернул голову в сторону Паукера, сидевшего в темной глубине ложи:

– Пригласите Тухачевского.

Конечно, Паукер не оставит ложу без присмотра и не побежит в партер, а выйдя за дверь, передаст приказ наружной охране…

Занавес на сцене упал, в зале зажглись люстры, и одновременно с этим в сталинской ложе вырос маршал Михаил Тухачевский. Дворянин по происхождению, выпускник кадетского корпуса, воевавший на фронтах Первой мировой, он вступил в Красную армию в 1918 году. И почти сразу взлетел – победитель Колчака, командующий Кавказским фронтом, подавил восстания в Кронштадте и Тамбовской губернии, а с 1931 года – заместитель наркома обороны и глава комиссии по использованию военного опыта Германии.

– Садитесь, – кивнул ему Сталин на соседнее кресло.

Тухачевский осторожно сел в непосредственной близости от вождя.

– Я знаю, товарищ Тухачевский, что вас ждут внизу, – почти без усмешки сказал Сталин. – Поэтому сразу к делу. Вы, конечно, в курсе, что немцы готовятся напасть на СССР?

– Конечно, товарищ Сталин, разведка докладывает.

– Но они не собираются сразу навалиться. Они хотят сделать пробный удар, проверить нашу боеспособность.

– Пусть только попробуют, товарищ Сталин!

– Я тоже так считаю. Больше того, нужно, я считаю, помочь им это сделать, – Сталин хитро улыбнулся. – Понимаете, нужно спровоцировать их пробное нападение и разбить их так, чтоб запомнили еще лет на тридцать. Вы согласны со мной?

– Конечно, товарищ Сталин. А лучше – на пятьдесят.

Сталин требовательно, как в прицел, посмотрел на Тухачевского своими серо-желто-карими глазами:

– Вы сможете это сделать?

– Безусловно, товарищ Сталин.

– Хорошо. В таком случае наша разведка должна подбросить им информацию, которая подтолкнет их на пробный удар. И знаете, какая это будет информация? – Сталин выдержал паузу. – Они знают по нашим газетам и через своих агентов, что троцкистско-зиновьевское подполье готовит правительственный переворот в Советском Союзе, и ждут, чем это кончится. А мы им подскажем, что наш генеральный штаб и лично маршал Тухачевский принимают участие в этом заговоре. А? – Сталин победно улыбнулся. – После такой информации они решат, что у нас полный раскол и самое время нанести удар! Вы согласны со мной? – и видя на лице Тухачевского полную растерянность, засмеялся: – Да вы не пугайтесь, Михаил Николаевич! Это только игра разведок. Какой бы из меня был руководитель, если бы я хоть на секунду сомневался в вас как в замечательном руководителе нашей армии. Идите, а то сейчас выключат свет, и в темноте вы не найдете свою новую сацку, – и Сталин улыбнулся своему остроумному обыгрышу фамилии новой любовницы Тухачевского.

Действительно, тонадилья, которая заполняла антракт, закончилась, свет в зале угас, и хор мальчиков на сцене стал извещать о приближении тореадоров…

Под эту музыку в двухмоторном пассажирском самолете АНТ-35 летел из Москвы в Киев сотрудник 12-го архивного отдела НКВД СССР майор госбезопасности Исаак Штейн. Под его рубашкой, прижатая поясным ремнем к животу, была папка «ОСОБО ВАЖНЫЕ ДОКУМЕНТЫ» вице-директора Департамента полиции, действительного статского советника Сергея Евлампиевича Виссарионова, которую он тайно вынес из хранилища Центрального государственного архива Октябрьской революции.

На настенной доске в комнате для совещаний, что по соседству со сталинским секретариатом на втором этаже здания бывшего Сената, Георгий Молчанов кнопками укрепил приготовленную им карту, наглядно показывающую, через кого Троцкий руководит «террористическим заговором». Паутина разноцветных линий на этой карте изображала связи Троцкого с Зиновьевым, Каменевым и другими главарями заговора, находящимися в СССР. В красных квадратах были указаны фамилии старых членов партии, которые уже дали показания против Троцкого, а в синих – кому это ещё предстоит. Карта выглядела внушительно, прочно связывая Троцкого с главарями заговора в СССР.

Стоя у этой карты, Сталин, Ежов, Ягода и заместитель Ягоды Агранов внимательно изучали ее.

– Хорошая работа, маладец, – после большой паузы произнес наконец Сталин, вынув изо рта свою курительную, еще без табака, трубку.

Все облегченно выдохнули, Молчанов скромно улыбнулся.

– Но не хватает одного конкретного человека, – произнес вождь.

Все тревожно посмотрели на него.

– Я имею в виду, – сказал Сталин Ягоде, Агранову и Молчанову, – у вас нет террориста, которого Троцкий послал в Москву с заданием убить товарища Сталина.

Ягода быстро взглянул на Агранова, тот – на Молчанова.

– У нас есть кандидаты на эту должность, – нашелся Молчанов.

Сталин молча ждал продолжения.

– Я имею в виду наших агентов в германской компартии, – сказал Молчанов. – Сейчас они как раз в Берлине и…

– Но они засекречены и собирают важную информацию, – перебил его Агранов.

– Ничего! Мы можем их отозвать, – быстро вмешался Ягода. – И они покажут, что Троцкий и Седов их перевербовали и прислали для теракта.

– Что ж… – вслух подумал Сталин. – Это нэплохая идея…

Посасывая пустую трубку, он отошел к окну с видом на Арсенал Кремля и правой рукой подтянул шнур, подняв повыше белую штору.

– Я люблю много света… – объяснил он. – И чтобы все было абсолютно ясно, – с этими словами он повернулся к Ягоде, Агранову и Молчанову, спросил в упор: – Что там у вас с показаниями Каменева и Зиновьева?

Снимая с себя ответственность, Ягода и Агранов вновь посмотрели на Молчанова.

– Они сопротивляются, товарищ Сталин. Требуют встречи с вами и Политбюро, – признался Молчанов. – Я не знаю, как их сломить.

– Не знаете? – изумился Сталин и пристально глянул на Молчанова. – А вы знаете, сколько весит наше государство со всеми нашими заводами, машинами, армией, со всем вооружением и флотом?

Все, даже мелкорослый Ежов, с удивлением посмотрели на Сталина, не понимая, куда он клонит.

– Подумайте и ответьте, – настаивал Сталин, не отрывая от Молчанова своих серо-карих глаз. – Я вас серьезно спрашиваю, сколько всё это весит?

Молчанов бессильно пожал плечами:

– Это из области астрономических величин, товарищ Сталин. У нас могучее государство…

– Вот именно! – утвердительным жестом руки с трубкой подтвердил Сталин. – А теперь скажите: могут один-два человека противостоять давлению такого астрономического веса? – и требовательно повторил: – Я вас спрашиваю.

– Н-нет… не могут… – растерялся Молчанов.

– Ну так не говорите мне больше, что Каменев, Зиновьев или кто-то другой из арестованных способен выдержать это давление. Не являйтесь ко мне с докладом, пока у вас в портфеле не будет их признаний!

Самолет рейса «Москва – Киев» совершил посадку в 20 км от Киева, в аэропорту «Бровары». Выйдя из здания новенького, только что построенного аэровокзала, майор Штейн не стал разоряться на таксо, а рейсовым автобусом добрался до города, до здания НКВД в правительственном квартале «Липки». Здесь, на пропускном пункте охраны, он предъявил свое удостоверение сотрудника всесоюзного управления НКВД и сообщил, что прилетел к главе Украинского НКВД народному комиссару безопасности товарищу Всеволоду Балицкому. И через полчаса, оставшись с Балицким тет-а-тет в его кабинете, сказал совершенно неслужебным тоном:

– Дорогой Всеволод Аполлонович, вы знаете моего отца, вы с ним работали в 1926 году, когда были наркомом внутренних дел Украины. Точнее, конечно, он работал с вами. Теперь он уже инвалид, плохо ходит, но помнит вас и вчера сказал мне, что вы единственный в стране человек, которому я могу показать вот это… – подняв рубаху, Штейн достал из-за пояса заветную «страшную» папку «ОСОБО ВАЖНЫЕ ДОКУМЕНТЫ» и, передавая ее в руки удивленному Балицкому, добавил: – Папа сказал, что вы меня за это не расстреляете.

Сорокачетырехлетний Балицкий молча открыл папку и медленно, словно при разминировании бомбы, стал вчитываться в каждый документ и вглядываться в каждую фотографию.

Штейн, подавшись вперед, напряженно всматривался в его лицо и даже сглатывал слюну от страха и возбуждения.

Наконец, Балицкий поднял глаза на вспотевшего Штейна.

– Н-да… – произнес он и задумчиво пожевал губами. – Мы… мы подозревали это… Но у нас не было доказательств. Ты можешь оставить мне эту папку?

– Конечно! – облегченно выдохнул Штейн и утер вспотевшую шею. – С удовольствием…

– Ну, удовольствия тут мало, – усмехнулся Балицкий и, пряча папку в сейф, спросил: – Ты хочешь со мной пообедать?

– Нет, спасибо, я обратно в аэропорт, мне завтра на работу.

– Хорошо, тебя отвезут, – Балицкий снял телефонную трубку. – И передай отцу спасибо за доверие. Как, ты сказал, твоя фамилия?

«Вскоре после этого Зиновьева и Каменева доставили в Кремль, где они были приняты Сталиным и Ворошиловым, – пишет в книге «1937» историк Вадим Роговин, автор семитомной истории внутрипартийной борьбы в ВКП(б) и Коминтерне. – Когда Каменев сказал, что им была обещана встреча со всем составом Политбюро, Сталин ответил, что он и Ворошилов являются «комиссией», выделенной Политбюро для переговоров с ними.

Зиновьев напомнил, что перед процессом 1935 года Ежов от имени Сталина заверил их, что этот процесс будет последней жертвой, на которую им придётся пойти «ради партии». Он со слезами пытался убедить Сталина, что новый процесс бросит на Советский Союз и большевистскую партию несмываемое пятно: «Вы хотите изобразить членов ленинского Политбюро и личных друзей Ленина беспринципными бандитами, а партию представить змеиным гнездом интриг, предательств и убийств?» На это Сталин ответил, что готовящийся процесс направлен не против Зиновьева и Каменева, а против «заклятого врага партии» Троцкого. «Если мы их не расстреляли, – продолжал он, говоря [Ворошилову] о Зиновьеве и Каменеве в третьем лице, – когда они активно боролись против ЦК, то почему же мы их должны расстрелять после того, как они помогут ЦК в его борьбе против Троцкого. Товарищи также забывают, что мы, большевики, являемся учениками и последователями Ленина и что мы не хотим проливать крови старых партийцев, какие бы тяжёлые грехи за ними ни числились».

Эта тирада, в которой Сталин назвал Зиновьева и Каменева товарищами, была произнесена им с глубоким чувством и прозвучала искренне и убедительно. Даже Миронов, заместитель Ягоды, доставивший арестантов в Кремль и лучше других знавший о лютой ненависти Сталина к Зиновьеву и Каменеву, поверил после этих слов, что Сталин не допустит их расстрела.

Выслушав Сталина, Каменев сказал, что они согласны дать показания на суде при условии, что никто из подсудимых не будет расстрелян, семьи их не будут подвергаться преследованиям и за прошлую оппозиционную деятельность никому не будут выноситься смертные приговоры. Сталин заверил, что всё это «само собой разумеется».

После этого «приёма» Зиновьева и Каменева перевели в удобные камеры, начали серьёзно лечить, хорошо кормить и разрешили им читать книги, но, конечно, не газеты, где после сообщения о предстоящем процессе стали публиковаться «требования трудящихся» о вынесении им смертного приговора.

А Сталин заявил Ягоде: «Плохо работаете, Генрих Григорьевич, мне уже достоверно известно, что Киров был убит по заданию Зиновьева и Каменева, а вы до сих пор этого не можете доказать! Пытать их надо, чтобы они, наконец, правду сказали и раскрыли все свои связи».

Тем временем в Киеве, в кабинете главы НКВД Украины Балицкого, поздно ночью шло совершенно секретное совещание. Первый заместитель Балицкого сорокатрехлетний комиссар украинской безопасности Зиновий Кацнельсон, сорокасемилетний Генеральный секретарь ЦК КП Украины и член Политбюро ЦК ВКП(б) Станислав Коссиор и командующий войсками Красной Армии на Украине сорокалетний командарм Иона Якир, сидя вчетвером за столом для совещаний, осторожно доставали из папки «ОСОБО ВАЖНЫЕ ДОКУМЕНТЫ» все те же собственноручные донесения Иосифа Джугашвили царской охранке и его письмо шефу царской полиции Золотареву, молча передавали их другу друг для внимательного изучения, тяжело вздыхали, нещадно курили, пили воду из стеклянного графина и сокрушенно комментировали их – Балицкий украинским, Коссиор венгерским, а Якир и Кацнельсон русским и еврейским матом.

– …в три креста! В 1912 году Ленин руководил партией из-за границы, а Малиновский был его правой рукой в России. Он имел право добавлять членов в ЦК по своему усмотрению и назначил Сталина в ЦК…

– В 1918 году мы этого Малиновского разоблачили и шлепнули к… матери!

– Так вот почему Сталину так легко удавались побеги из сибирских ссылок!…

Когда все документы были изучены, Коссиор требовательно спросил:

– Ну? Что скажете? Это фикция или?…

– Нет, это не фикция… – покачал головой Кацнельсон. – Вы знаете, что такое в царское время еврею поступить в Московский университет? Так в пятнадцатом году я таки закончил четвертый курс юридического факультета Московского университета! А этот Золотарев специально приезжал из Санкт-Петербурга и читал у нас лекции о методах полицейского дознания. И вот эта последняя фраза «Он напрашивается на это» – его фраза, я отвечаю! Он любил говорить, что следователь должен так вести допрос, чтобы преступник сам напросился на признание.

– Между прочим, я тоже учился на юрфаке Московского университета, – заметил Балицкий. – Но после первого курса бросил и перешел в институт восточных языков. И у нас там был курс графологии. Поэтому я тоже могу сказать, что эти документы не фальшивка – таким размашистым почерком резолюции ставят только в полном бешенстве.

– Вот почему из Туруханской ссылки он не мог бежать! – заметил Якир. – Из-за этой резолюции…

– Ладно, юристы! – резко прервал их Коссиор. – Если это подлинные документы, то нашей страной руководит предатель и полицейский стукач. И теперь понятно, почему он уничтожает старых большевиков – боится, что кто-то может знать о его работе в охранке.

– Так все-таки это он сдал охранке Шаумяна… – сообразил Балицкий.

– И что вы предлагаете? – спросил Коссиор.

– Я ничего не предлагаю, – пожал плечами Якир. – Просто я беру эту папку и лечу в Москву к Тухачевскому.