Кремль уголовный. 57 кремлевских убийств

Глава 2.
Новые заговорщики

Морозным утром 26 февраля 1887 года, в канун седьмой годовщины казни убийц императора Александра II, в Санкт-Петербурге, на каменной мостовой Невского проспекта усердно дул в свисток городовой, разводя от столкновений дорогие кареты и санные экипажи. С потных лошадиных задов плюхались пахучие «лепешки», кучера матерились на дышащих паром лошадей, путались под ногами бродячие собачонки, чистильщики сапог зазывали к своим деревянным тумбам, юркие мальчишки совали прохожим «Биржевую газету» и «Санкт-Петербургские ведомости», а также – втихую – маленькие желтые картонки с адресами ближайших домов терпимости.

В этом густом потоке горожан только по стандартным студенческим шинелям и фуражкам можно было выделить шестерых молодых людей с напряженными лицами. Эти новые заговорщики, все в возрасте от 20 до 26 лет, не обращали внимания ни на кого и ни на что, кроме появления на Адмиралтейской площади экипажей со стороны Дворцовой набережной. По правой стороне Невского шел дозорный сигнальщик Петр Горкун, за ним, на небольшом расстоянии, – второй сигнальщик Михаил Канчер и стрелок Василий Осипанов, а по левой стороне проспекта и тоже на расстоянии друг от друга шли третий дозорный сигнальщик Степан Волохов и бомбометатели Пахомий Андреюшкин и Василий Генералов, все – студенты Санкт-Петербургского университета и члены тайной «Террористической фракции» партии «Народная воля».

Обычно в одиннадцать утра или чуть позже со стороны Дворцовой набережной на площадь выезжали верховые казаки и полицейские; вместе с городовыми они разгоняли все сани и экипажи по боковым улицам, и через какое-то время по опустевшему Невскому проспекту проезжала высокая карета императора Александра III в сопровождении конной охраны. Иногда, при хорошей погоде, в открытое окно царской кареты, украшенной гербом дома Романовых, выглядывал император и рукой в перчатке приветствовал своих подданных, замерших на тротуаре в поклоне или кричащих верноподданническое «Ура!» и «Многие лета!»

Сегодня солнечная погода, редкая для Санкт-Петербурга, гарантировала проезд Александра, и именно на этот случай под шинелями Андреюшкина и Генералова были спрятаны металлические бомбы-цилиндры с динамитом, а в кармане у Осипанова – револьвер-бульдог центрального боя, заряженный шестью боевыми патронами. При появлении кареты императора сигнальщики должны были громко чихнуть в носовой платок, подав боевикам сигнал изготовиться. Тот, кто окажется ближе к царю, бросает бомбу в его карету. В случае его промашки бросает бомбу второй боевик, а при неудаче их обоих вступает в дело револьвер Осипанова. Убийством Александра III новые народовольцы поклялись отметить годовщину казни своих предшественников, заявить правительству свое требование всеобщей свободы и равноправия и вдохновить русский народ на революцию.

Конечно, каждая минута ожидания императора стоила заговорщикам нервов и громкого сердцебиения.

Но государя всё не было.

Несмотря на хорошую погоду, 26 февраля государь из своего дворца не выехал, и изможденные постоянным напряжением заговорщики, прогуляв по Невскому проспекту до двух часов дня, разошлись по домам, а вечером собрались в квартире Иосифа Лукашевича, богатого студента-поляка. Там Александр Ульянов, двадцатилетний с чуть вытянутым «байроновским» лицом студент естественного отделения физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета (и старший брат будущего «вождя мирового пролетариата» Владимира Ульянова-Ленина), сняв с гектографа первые свежеоттиснутые страницы, зачитал собравшимся:

– «Программа «Террористической фракции» партии «Народная воля»! По своим убеждениям мы – социалисты. Для обеспечения политической и экономической независимости народа и его свободного развития мы требуем создать постоянное народное представительство, выбранное свободно прямой и всеобщей подачей голосов…»

– Программа – это хорошо, – сказал за чаем Петр Шевырев, невысокий, но плотный и страдающий астмой старшекурсник, – но двух бомб и одного револьвера мало. Мы должны покончить с деспотом. Нужны деньги еще на пару бомб.

Ульянов сунул руку во внутренний карман студенческой куртки, достал стопку новеньких десятирублевых банкнот и протянул Шевыреву.

– Фью-и! – восхищенно присвистнул тот, взял деньги и опытной рукой пересчитал их мгновенно. – Сто десять! Откуда?

– Неважно… – попробовал уклониться Александр.

– Важно! – строго настоял Шевырев, погасив кашель. – Деньги новые. А вы от матери только тридцать рублей в месяц получаете. Вы банк ограбили?

– Он же у нас медалист, – сказал Василий Генералов. – Он свою золотую медаль за сто рублей заложил.

– Тоже красиво… – уважил Шевырев и спросил Ульянова: – А еще десять?

– Ну, можно и на двадцать рублей жить… – нехотя сообщил тот.

– То бишь без сахара и без мяса, – насмешливо сказал бородатый Иосиф Лукашевич, именуемый женской частью университета «красавцем». – На чаю и ситном хлебушке…

– Нет, не уложитесь, – возразил Генералов. – Я высчитал: самая дрянная квартира стоит 11 рублей в месяц и самый дешевый обед в кухмистерской обходится в месяц семь пятьдесят. Выходит, если хлеба есть только на десять копеек в день, отказаться от сахара и прочей роскоши, наш минимальный расход в месяц – 24 рубля 80 копеек.

– Можно уроками подзаработать, – неуверенно ответил Ульянов.

– Не можно, – отрезал поляк. – Чтоб давать уроки, нужно от полиции получить Свидетельство о благонамеренности поведения. Вы пойдете под надзор полиции?

27 февраля заговорщики на Невский не выходили, отдыхали после вчерашнего стресса, зато в изолированной квартире, снятой Шевыревым на Белозерской улице, Александр Ульянов сосредоточенно работал со стеклянными колбами: гнал из азотной кислоты нитроглицерин. Петр Шевырев смешивал этот нитроглицерин с инфузорной землей для получения динамита, а юный кандидат духовной академии Михаил Новорусский и Иосиф Лукашевич нарезали на куски длинный свинцовый штырь и заполняли этими обрезками, белым динамитом с гремучей ртутью и стрихнином толстый «Терминологический медицинский словарь» Гринберга, полый внутри.

– Спрятанный под обложкой взрыватель приводится в действие тонкой веревкой, конец которой после броска остается в руке метальщика и позволяет одним рывком взорвать всю бомбу, – с гордостью объяснил свое изобретение Новорусский.

– По силе действия этот снаряд, конечно, слабее наших бомб в металлических цилиндрах, – сказал Лукашевич, – но все-таки может разбросать шрапнель на сажень.

На что Шевырев заметил с усмешкой:

– Если эта книжка изменит Россию, ваша слава затмит славу Герцена и Тургенева.

– Не затмит, – резко пресек эту вольность Ульянов. – Одним актом террора не делают революций. Нужен систематический террор. Сегодня мы делаем первый шаг, дабы потом терроризировать правительство новыми убийствами. Это единственное средство покончить с деспотизмом и вынудить у правительства уступки к свободе народа.

– Остынь, Саша, – усмехнулся Лукашевич. – Знаешь, как говорят японцы? Большие дела нужно делать с легкостью.

Но Ульянов, меньше года назад похоронивший в Симбирске своего отца, был серьезным не по годам.

– Подожди с японцами, – отмахнулся он. – Мы идем на рисковое дело всей нашей жизни и должны быть безостаточно уверены в своем решении. Что вынуждает нас к террору? Деспотизм властей и бедственное положение народа! Теперь возьмем худший исход: убийство императора вызовет еще большую волну преследований со стороны правительства. Следствием этого должны стать новые покушения! Понимаете? Рано или поздно террор поднимет революционный дух народа, и тогда власти уступят…

28 февраля заговорщики снова ходили по Невскому проспекту, но с тем же результатом – царя не было. Между тем новое напряжение психических сил вконец изнурило и сигнальщиков, и бомбометателей, и потому утром 1 марта Лукашевич перед их выходом на дежурство предложил снабдить всех ядом. Но они отказались, сказав, что в случае ареста сумеют выдержать до конца. Было решено: если 1 марта покушение не удастся, а 2 марта царь поедет, как в прошлые годы, отдыхать на юг, то следовать за ним и убить его в пути. Годовщина казни Желябова, Перовской, Михайлова, Рысакова и Кибальчича должна быть отмечена ярко, с эхом на всю Россию…

Именно в это время министр внутренних дел Дмитрий Толстой подал Александру III рапорт, в котором сообщил:

«Ваше Императорское Величество! В конце января негласным путем нами была получена копия письма, отправленного неизвестным лицом из Петербурга в Харьков, на имя студента Ивана Никитина. В письме автор пишет: «У нас возможен самый беспощадный террор, и я твёрдо верю, что он будет, и даже в непродолжительном времени». Спрошенный по сему поводу в Харькове студент Никитин заявил, что это письмо получено им от студента петербургского университета Пахомия Андреюшкина.

По получении этих сведений, 27 февраля за Андреюшкиным было учреждено неустанное наблюдение и установлено, что 28 февраля Андреюшкин вместе с некоторыми другими лицами ходил по Невскому проспекту с полудня до пятого часу дня, причем Андреюшкин и другой неизвестный несли под верхним платьем какие-то тяжести, а третий нес толстую книгу в переплете… Вчера агентурным путём были получены сведения, что кружок злоумышленников намерен произвести террористический акт и что для этого в распоряжении этих лиц имеются метательные снаряды…»

Ранним утром 1 марта, стоя в усыпальнице Петропавловского собора на панихиде по убитому отцу, сорокадвухлетний Александр III слушал митрополита Московского и Коломенского Макария. Макарий особо отметил великое христианское милосердие покойного и дарование им в 1861 году крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей. Затем последовали многие другие реформы, включая отмену телесных наказаний. Во внешней политике достижениями Александра II были присоединение к России Кавказа, Туркестана, Приамурья, Уссурийского края и Курильских островов, а также победоносная Балканская кампания в 1877-1878 годах, которая принесла свободу болгарам, сербам и черногорцам. При этом император лично отправился на русско-турецкий фронт, сказав: «Я еду братом милосердия». И действительно, обходил палаты раненых, утешал отчаявшихся, награждал отличившихся и всех подбадривал.

Именно этого государя лишили жизни «народовольцы». Какой нелепый смысл в самом названии их организации – «Народная воля»! Банда убийц самозванно присвоила себе право «по воле народа» бессудно казнить кого угодно, даже помазанника Божия! Но кто выбирал в «народные» экзекуторы эту фанатичку Софью Перовскую, плотника Степана Халтурина, студента-недоучку Игнатия Гриневицкого, юриста-недоучку Андрея Желябова и всех остальных? Почему любой фанатик, бандит и безумец, назвав себя революционером, тут же становится в глазах русского общества прогрессистом и демократом?

В это время Пахомий Андреюшкин зашёл за Василием Генераловым, и вдвоем они направились к Невскому, имея при себе спрятанные бомбы, и полные холодной решимости убить императора. Осипанов пошел на Гороховую улицу следить, не проедет ли государь после панихиды в Петропавловской крепости в Исаакиевский собор, а Канчер и Волохов с той же целью гуляли по Большой Садовой.

Повторяя за диаконом слова великой ектеньи: «Господи, упокой душу почившего раба Твоего Александра… учини его в рай, идеже ли?цы святых», – видел Александр Александрович перед собою не пятитонное, из зелёной алтайской яшмы, надгробие над могилой отца, а ту жуткую минуту, когда отец, уже полумертвый, с раздробленными ногами, в мундире, залитом кровью, лежал в своем рабочем кабинете. На вопрос, долго ли отец проживёт, лейб-медик Сергей Петрович Боткин ответил: «От 10 до 15 минут»…

Пока в Петропавловском соборе шла поминальная молитва по убиенному Александру II, полиция арестовала Андреюшкина и Генералова на Невском, у Главного штаба, Осипанова и Волохова – у Казанского собора, а Канчер и Горкун были схвачены на углу Большой Морской улицы.

При обыске у Андреюшкина нашли висевший через плечо на шнурке с крючком овальный цилиндрический снаряд, 6 вершков вышины. Такой же металлический цилиндр был у Генералова, а у Осипанова – печатная программа «Террористической фракции» партии «Народная воля», толстый «Терминологический медицинский словарь» Гринберга и револьвер-бульдог центрального боя, заряженный шестью боевыми патронами. Револьвер и программу новой «Народной воли» полицейские у Осипанова изъяли, а безопасный с виду словарь остался у арестованного. «Когда меня привезли в Управление, – писал потом Осипанов, – мы стали подниматься по какой-то узкой и глухой лестнице, делавшей заворот. Тут мне пришла мысль, что если я произведу взрыв, то могу этим оттянуть раскрытие заговора и дать возможность Андреюшкину и Генералову привести его к концу и, кроме того, убить двух агентов… С этой целью я потянул за бечевку, отчего должна была порваться бумажная перегородка, но потянул так сильно, что веревка порвалась, произведши некоторый звук. Полицейские, ведшие меня под руки, услышали этот звук, но не поняли, в чем дело, и только сильней стали держать меня под руки. Но когда меня привели в комнату, где за столом сидел офицер, и отпустили мне руки, я бросил снаряд шагах в трех от себя на пол, но взрыва не последовало. Полицейский офицер вздрогнул, но не обратил на это внимания, и только спустя минуту один из агентов поднял книгу, поднес зачем-то к уху и, понявши, по-видимому, в чем дело, передал ее офицеру».

При осмотре книга-снаряд оказалась бомбой, заполненной тремя фунтами белого магнезиального динамита и шрапнелью, свинцовыми обрезками со стрихнином. Не взорвалась же эта бомба из-за гнилой бечевки взрывателя, которая порвалась. В противном случае погибли бы не только полицейские, но и сам русский камикадзе по фамилии Осипанов.

«Метательными разрывными снарядами», изъятыми у Генералова и Андреюшкина, оказались два металлических цилиндра, заполненных пятью фунтами динамита в одном и четырьмя фунтами динамита в другом, а также свинцовыми обрезками со стрихнином (251 в одном, 204 в другом). При радиусе действия около 20 метров во все стороны, можно представить, сколько смертей повлек бы за собой взрыв такой бомбы на людном Невском проспекте. А заговорщики принесли на Невский три такие бомбы, и доставленный в Канцелярию Санкт-Петербургского Градоначальника Василий Генералов открыто заявил, что разрывной метательный снаряд он имел при себе с целью бросить его под экипаж императора во время его проезда по Невскому.

Александр Ульянов был арестован в тот же день, 1 марта, в 5 часов дня, на квартире Михаила Канчера, куда он зашел справиться, в каком положении дело. По воспоминаниям Иосифа Лукашевича, опубликованным после октябрьского переворота: «Мы (я и Ульянов) находились в томительном ожидании. Развязка должна была наступить 1 марта непременно. Время шло, а между тем ничего не было слышно. Ульянов пошел на квартиру Канчера, а я – в нашу студенческую столовую, чтобы проведать, в чем дело. На квартире Канчера была засада, и Ульянов был схвачен».

В ту же ночь, с 1 на 2 марта, в Санкт-Петербурге была арестована сестра Александра Ульянова Анна, студентка женских Бестужевских курсов.

В Петропавловской крепости, в конце поминальной трапезы, Александру III подали рапорт об аресте новых «народовольцев», которых взяли на Невском буквально за минуты до его, Александра, проезда там. Рапорт заканчивался словами: «Во избежание преувеличенных в городе толкований по поводу ареста студентов с метательными снарядами, я полагал бы необходимым напечатать в «Правительственном Вестнике» лишь краткое сообщение об обстоятельствах, сопровождавших их задержание».

На этом рапорте царь собственною рукой написал: «Совершенно одобряю и вообще желательно не придавать слишком большого значения этим арестам. По-моему, лучше было бы узнать от них все, что только возможно, не предавать их пока суду, а просто без всякого шума отправить в Шлиссельбургскую крепость. Это самое суровое и неприятное им наказание».

Это похоже на реакцию деспота?

Срочно приехав из Симбирска в Санкт-Петербург, Мария Ульянова, мать Александра, подала на имя Александра III прошение: «Умилосердитесь, Государь, надо мной, и дайте мне возможность доказать, что обрекаемый на гибель сын мой может быть вернейшим из слуг Вашего Величества».

Прочитав это письмо, Александр III поставил резолюцию: «Мне кажется желательным дать ей свидание с сыном, чтобы она убедилась, что за личность её милейший сынок, и показать ей показания её сына, чтобы она видела, каких он убеждений».

Действительно, чего-чего, а своих убеждений Александр Ульянов не скрывал. На допросах 4 и 19 марта 1887 г. он сказал: «Я признаю свою виновность в том, что, принадлежа к «Террористической фракции» партии «Народной Воли», принимал участие в замысле лишить жизни государя императора… Мне одному из первых принадлежит мысль образовать террористическую группу, и я принимал самое деятельное участие в организации в смысле доставания денег, подыскания людей, квартир и проч. Что же касается до моего нравственного и интеллектуального участия в этом деле, то оно было полное, то есть такое, которое доставляли мои способности и сила моих знаний и убеждений».

Глубокой ночью, лежа на царском ложе в голубой опочивальне Аничкова дворца, под высоким, до потолка, бархатным балдахином, сорокалетняя великая княгиня Мария Федоровна (в девичестве – датская принцесса Marie Sophie Frederikke Dagmar) сказала негромко мужу:

– Ты спишь?

– Ich schlafe (Сплю)… – в полумраке ответил ей по-немецки Александр III. Свет и тепло огня от мраморного камина, перекрытого резным с позолотой экраном, почти не достигали их высокой золоченой кровати.

– Hast du Angst vor ihnen? (Ты их боишься?) – перешла на немецкий Мария. Хотя она, рожденная датчанкой, не любила Германию, а языком русского императорского двора издавна был французский, но для Александра, воспитанного матерью-немкой, бабушкой-немкой и немецкими няньками и гувернантками, немецкий был языком близости и доверия, в то время как французский и русский – только языками правления Российской империей.

– Ich habe vor niemandem Angst (Я никого не боюсь), – ответил Александр, не открывая глаз. Его крупная, в простой холщовой рубахе, фигура с большой и уже почти лысой головой, окованной окладистой русской бородой, весомо, как ларь, возлежала на атласной постели.

– Ты должен их всех повесить! – четко и тоже по-немецки сказала Мария.

Александр смолчал.

– Ты слышишь? – потребовала Мария. – Сколько их арестовано?

– Двадцать пять человек.

– Мало! – отбросив покрывала из голубого бархата и белого атласа, Мария решительно села в постели. Рядом со своим величавым супругом миниатюрная шатенка с карими глазами, она, даже в своем батистовом с валансьенскими кружевами пеньюаре, казалась крошечной. Но голос у нее был стальной.

– Нужно арестовать всех, кто имел хоть малейшее отношение к мерзавцам. И всех повесить, всех! Ты слышишь?

Александр молчал. В соседних детских спали их шестеро детей – Николя, Саша, Георгий, Ксения, Михаил и Оленька, – и он понимал чувства любимой супруги: она тоже помнила ту страшную картину 1 марта 1881 года, когда их дядя, великий князь Михаил Николаевич, доставил во дворец окровавленного, искалеченного взрывом и умирающего Александра II. Александр III и Мария бросились тогда к покоям императора. В его кабинете на диване лежала окровавленная одежда, вдоль рабочего стола стояла походная кровать, на ней лежал император, укрытый темным фетровым одеялом. С кровати на ковер капала кровь. Под одеялом угадывались контуры тела, но где-то от колен не было ничего. В изголовье стояла княгиня Юрьевская и, наклоняясь к супругу, все повторяла: «Мой ангел, мой ангел, ты меня слышишь?» Следы крови были на стоявшей вокруг мебели, на военном мундире, пальто, сабле. Вошел духовник Его Величества отец Базанов и дал умирающему святое причастие…

Теперь ровно то же самое готовили для Александра III новые «народовольцы», и только чудо или провидение задержало его выезд под их бомбы.

– Обещай мне! – не дождавшись его ответа, потребовала Мария. – Иначе они не остановятся!

– Я уже вешал их… – произнес он, имея в виду убийц своего отца. – Как видишь, это не помогло.

– Потому что мало повесил! – Мария встала с постели и, не надев отороченные мехом тапочки, босиком по бархатному ковру подошла к окну, резко, словно полагая захватить врасплох очередных убийц, отодвинула тяжелую, из зеленой тафты, штору.

Александр вспомнил панику, которая возникала в Санкт-

Петербурге сразу после убийства отца: испугавшись обещанной народовольцами революции, петербургская аристократия с криками «спасайся кто может!» ринулась за границу, остальные стали закапывать золото и драгоценности в подвалы. 3 марта граф Петр Валуев, председатель Комитета министров, предложил ему, новому царю, назначить регента на случай, если его тоже убьют. Мария в истерике хотела бежать с детьми в Данию, он увез их всех в Гатчину…

Теперь, прячась за штору, она стояла у окна, но за окном, украшенным цветными витражами, шел такой густой снег, что не было видно ничего, даже Аничкова моста. Мария вернулась к постели и в темноте стала над Александром – стройная и изящная, даже после шести родов ее талия не превышала в обхвате 65 см, а размер ноги был 35-й.

– Ты повесил десяток мерзавцев, а остальным заменил виселицу на ссылку…

– На каторгу, – поправил он.

– Неважно! – отмахнулась она. – Они остались в живых и – пожалуйста! – им подражают новые! Я боюсь, Алекс! Это какое-то тупое русское упрямство! Семь раз они пытались убить твоего отца, чтобы началась «народная революция», на седьмой раз убили и что? Никакой революции! Так заткнитесь! Успокойтесь. Одумайтесь. Нет, опять сначала! У нас дети, Алекс! Я не хочу, чтоб тебя убили! Этим русским вообще не надо реформ, не надо свободы, им нужен лишь кнут и хозяин! Нужно повесить сто, двести человек и запугать их на сто лет вперед! Ты слышишь?

– Слышу. Давай спать…

– Я не могу спать… – она нервно заходила по спальне. Но вдруг остановилась от новой мысли: – Знаешь, у меня такое чувство, все русские просто фатально склонны к эшафоту…

Громкое, почти похожее на храп дыхание было ей ответом.

– Ладно… – произнесла она, надевая меховые тапочки. – Пойду посмотрю детей…

Анна Ульянова, сестра Александра Ульянова, так описала свидание их матери с сыном в камере Шлиссельбургской крепости: «Когда мать пришла к нему на первое свидание, он плакал и обнимал её колени, прося её простить его за причиняемое им горе. Он говорил ей, что у него есть долг не только перед семьёй, и, рисуя ей бесправное, задавленное положение родины, указывал, что долг каждого честного человека бороться за освобождение её.

– Да, но эти средства так ужасны…

– Что же делать, если других нет, мама, – ответил он.

И он всячески старался примирить мать с ожидавшей его участью.

– Надо примириться, мама, – говорил он.

И он напоминает ей о меньших детях, о том, что следующие за ним брат и сестра кончают в этом году с золотыми медалями и будут утешением ей.

Убитая горем, мать долго убеждала и просила его подать прошение о помиловании.

– Не могу я сделать этого после всего, что признал, – отвечал брат. – Ведь это же будет неискренне.

На этом свидании присутствовал некий молодой прокурор, несколько раз отходивший к двери и выходивший даже из камеры, чтобы дать возможность матери переговорить свободно с сыном. При последних словах брата он обернулся и со слезами на глазах воскликнул: «Прав он, прав!»

– Слышишь, мама, что люди говорят, – сказал тогда брат. – И потом казнь может быть заменена только Шлиссельбургом на всю жизнь. А там и книги дают только духовные. Эдак до полного идиотизма дойдешь. Неужели ты этого желала бы для меня, мама?

«У меня просто руки опустились», – рассказывала об этом свидании мать».

Утром, 15 апреля 1887 года, в трех тюремных каретах, запряженных пожарными лошадьми и охраняемых конными казаками с саблями наголо, обвиняемых доставили на оцепленную полицией Сенатскую площадь, в высшую судебную инстанцию – Судебную палату Сената. На аттике гигантского здания Сената и Синода, возведенного великим Карло Росси в стиле позднего классицизма и русского ампира, в лучах жидкого апрельского солнца красовались две медные женские фигуры с книгами законов в руках, символизируя российское великодержавное Благочестие и Правосудие.

Хотя по делу о попытке цареубийства 1 марта 1887 года были арестованы вначале 25 человек, а затем ещё 49, к суду Сената, который занимался рассмотрением особо важных государственных преступлений, были привлечены лишь 15, из них 12 были студентами: Ульянов, Осипанов, Андреюшкин, Генералов, Шевырев, Лукашевич, Канчер, Горкун, Волохов и Новорусский.

Дело слушалось при закрытых дверях. В зал допускались только члены Государственного совета, министры, сенаторы и другая избранная публика. Мария Ульянова, единственная из родственников подсудимых, добилась разрешения присутствовать на заседании.

Речь обвинителя обер-прокурора Николая Неклюдова занимает 80 страниц стенографического отчета. Указав на смущение и слезы всей России, на тяжесть настоящего злодеяния, этого «второго 1 марта», он определяет роль каждого из подсудимых. Шевырев – душа злодеяния, его зачинщик и руководитель. Ульянов приготовитель динамита и один из зачинщиков преступления. «Запугивание правительства не может повести ни к каким результатам, ибо и монарх русский чужд личного страха, да и никакое уважающее себя правительство не позволит делать над собой разные опыты».

Подсудимые Генералов, Андреюшкин, Ульянов и Новорусский не имели защитников и защищали себя сами. Выслушав обвинительную речь, Василий Генералов, двадцати лет, заявил, что находит фактическую сторону дела совершенно верною и «в виду существующей у нас реакции» считает террор необходимым для достижения ближайшей цели партии «Народная воля» – свободы слова, сходок и участия общественных сил в управлении страной.

Пахомий Андреюшкин, двадцати лет, в своем последнем слове сказал: «В качестве члена партии «Народная воля», делу которой я служил, я должен сказать, что я заранее отказываюсь от всяких просьб о снисхождении, потому что такую просьбу считаю позором тому знамени, которому я служил».

Александр Ульянов, которому 31 марта, уже в заключении, исполнился 21 год, отказался от защитника и, выступив с речью, повторил тезисы написанной им «Программы «Террористической фракции» «Народной воли». Затем сказал:

– Я имею целью возразить против той части речи господина прокурора, где он, объясняя происхождение террора, говорил, что это отдельная кучка лиц, которая хочет навязать что-то обществу…

Председатель: Будьте по возможности кратки в этом случае.

Подсудимый Ульянов: Террор есть естественный продукт существующего строя, и он будет продолжаться. Среди русского народа всегда найдется десяток людей, которые настолько преданы своим идеям и настолько горячо чувствуют несчастье своей родины, что для них не составляет жертвы умереть за свое дело. Таких людей нельзя запугать…

На заседании следующего дня, 19 апреля, председатель провозгласил вопросы: виновен ли Осипанов в намерении бросить бомбу? Виновен ли Генералов в намерении бросить бомбу? Виновен ли Ульянов в изготовлении взрывчатых веществ? Виновен ли Шевырев в том, что был зачинщиком и руководителем злоумышления? И т. д. На все вопросы относительно всех подсудимых последовал один ответ: «Да, виновен».

На основании этого ответа прокурор требует для всех подсудимых смертной казни.

Суд удаляется для постановления приговора и в 4 часа выносит его: смертная казнь для всех подсудимых.

Однако император Александр III утвердил смертную казнь только для пятерых: П. И. Андреюшкина, В. Д. Генералова, В. С. Осипанова, П. Я. Шевырева и А. И. Ульянова.

После приговора 11 осужденных подали всеподданнейшее ходатайство о помиловании. Не подавшими прошения было четверо: Ульянов, Генералов, Осипанов и Андреюшкин.

В результате прошений осужденных Александр III заменяет смертную казнь вечной каторгой для Лукашевича и Новорусского.

Вследствие отсутствия в Петербурге палача, находившегося в Варшаве, варшавскому обер-полицмейстеру была послана шифрованная телеграмма: «Вышлите немедленно палача».

«В ночь на 5 мая 1887 г., – вспоминает Михаил Новорусский, которому Александр III заменил смертную казнь бессрочной каторгой, – нас с Лукашевичем на маленьком пароходе привезли к пустынному берегу Шлиссельбургской крепости, и здесь мы простояли «без употребления» около часу. В это время «разгружали» пароход с закованными товарищами и препровождали каждого поодиночке в казематы старой тюрьмы, куда, наконец, водворили и нас.

Глухое здание с массивными стенами было непроницаемо. Как мы ни напрягали слух, мы не могли уловить никаких звуков. Три дня ушли на подготовку эшафота, который был сооружен за пределами тюремного двора и перенесен сюда в разобранном виде. Здесь, во дворе, у входа в это старое здание, его установили без рубки и без стука, а в ночь на 8 мая, когда мы спали, вывели пятерых наших товарищей…»

«Сегодня, 8 мая, в Шлиссельбургской тюрьме, – доложил царю министр внутренних дел, – согласно приговору Правительствующего Сената, подвергнуты смертной казни государственные преступники Шевырев, Ульянов, Осипанов, Андреюшкин и Генералов… В виду того, что местность Шлиссельбургской тюрьмы не представляла возможности казнить всех пятерых одновременно, эшафот был устроен на три человека, и первоначально были выведены для совершения казни Генералов, Андреюшкин и Осипанов, которые, выслушав приговор, простились друг с другом, приложились ко кресту и бодро пошли на эшафот, после чего Генералов и Андреюшкин громким голосом произнесли: «Да здравствует «Народная воля»!» То же самое намеревался сделать и Осипанов, но не успел, так как на него был накинут мешок. По снятии трупов вышеозначенных казненных преступников были выведены Шевырев и Ульянов, которые так же бодро и спокойно пошли на эшафот, причем Ульянов приложился к кресту, а Шевырев оттолкнул руку священника».

На полях этого рапорта Александр III написал: «На этот раз Бог нас спас, но надолго ли?»

А в Симбирске мать казненного Александра Ульянова сказала младшему сыну:

– Видишь, Володя? Что революционеры убили царя, чтобы поднять революцию, что царь убил революционеров, а революции ни тогда не было, ни сейчас. Вот тебе наш народ!

На что, согласно советской легенде, шестнадцатилетний Владимир Ульянов ответил:

– Мы пойдем другим путем.