Крымская война: история

7. Альма

Вскоре союзные флоты растянулись по Черному морю, движущийся лес мачт, перемежаемый огромными черными облаками дыма и пара. Это был фантастический вид, «подобно огромному промышленному городу на воде», отметил Жан Каброль, врач французского главнокомандующего маршала Сент-Арно, который был сейчас смертельно болен на борту Вилль де Франс. Каждый французский солдат имел в своем вещмешке рационов на 8 дней — рис, сахар, кофе, сало и сухари и во время погрузки на транспорты каждому было выдано большое одеяло, на котором он спал на палубе. У британцев всего было намного меньше. «Хуже всего», писал Джон Роуз, рядовой 50-го полка, своим родителям из Варны, «это то, что мы не можем получить стакана грога за деньги. Мы живем на полутора фунтах черного хлеба и фунте мяса, но это не для людей»^{258}.

Солдаты на кораблях не имели понимания, куда они отправляются. В Варне их держали в неведении о военных планах и среди них циркулировали всевозможные слухи. Кто-то считал, что они отправляются в Черкесию, другие, что в Одессу, или в Крым, но никто не знал точно, что ожидать. Без карт и без знания русского южного побережья, которое они наблюдали со своих кораблей, можно было в равной степени считать его побережьем Африки, все предприятие выглядело как приключение эпохи открытий. Незнание открыло путь воображению людей, некоторые полагали, что им придется столкнуться с медведями и львами, когда они высадятся в «джунглях» России. Мало кто понимал, за что они воюют, помимо «побить русских» и «исполнить божью волю», если процитировать письма домой пары французских солдат. Если взять за образец рядового Роуза, то многие из солдат даже не знали, кто был их союзниками. «Мы в 48 часах от Севастополя», писал он своим родителям и его западный акцент отражался на письме:

Когда экспедиция отправилась в Крым её лидеры не имели определенности в какой точке производить высадку. 8 сентября Реглан на пароходе Карадок провел совещание с Сент-Арно, находившемся на Вилль де Франс (с одной рукой Реглан не мог подняться на борт французского корабля, а Сент-Арно был болен раком желудка и был слишком слаб, чтобы встать с постели, из-за чего совещание пришлось проводить через посредников). Сент-Арно в конце концов согласился с выбором места высадки Регланом, в Каламитском заливе, на длинном песчаном пляже в 45 километрах к северу от Севастополя, и 10 сентября Карадок отправился с группой высших офицеров, включая генерала Франсуа Канробера, заместителя Сент-Арно, с целью предпринять разведку западного берега Крыма. Союзный план изначально состоял во внезапном захвате Севастополя, но его пришлось оставить из-за отдаленности Каламитского залива.

Для защиты десантных отрядов от возможных атак русских с фланга, союзные командующие решили сначала занять Евпаторию, единственную якорную стоянку в этой части побережья и полезный источник чистой воды и провизии. С моря наиболее выдающейся чертой города было огромное количество мельниц. Евпатория была богатым центром торговли и переработки зерна с полей крымской степи. Население в 9000 человек состояло преимущественно из крымских татар, русских, греков, армян и караимских евреев, которые выстроили великолепную синагогу в центре города^{260}.

Оккупация Евпатории, первом месте высадки союзных армий на русской земле, была до комичного прямолинейна. В полдень 13 сентября союзные флоты вошли в залив. Люди из города собрались на набережной или наблюдали из окон и с крыш, как Николай Иванович Казначеев, комендант, градоначальник, таможенный и карантинный офицер Евпатории, стоял на конце главного пирса в парадной форме и при всех регалиях с группой русских офицеров, чтобы принять французских и британских «парламентеров», посредников, которые высадились, чтобы договориться о сдаче города. В Евпатории не было русских войск за исключением нескольких выздоравливающих солдат, поэтому у Казначеева не было ничего, чтобы противопоставить флотам Западных держав, кроме правил своих ведомств и на них он и полагался, спокойно, но совершенно безрезультатно настаивая на том, чтобы высаживающиеся войска высаживались в лазарете и прошли через карантин. На следующий день город был занят небольшим отрядом союзных войск. Они дали гарантии личной безопасности местному населению, пообещали платить за все все взятое у них и дали день на отъезд всем желающим уехать. Многие уже покинули эту область, особенно русские, основные управляющие и землевладельцы местности, которые в первые же дни появления кораблей Западных флотов, погрузили свои вещи на телеги и бежали к Перекопу, с надеждой попасть на большую землю до того, как Крым будет отрезан неприятелем. Русские боялись татар, 80 процентов крымского населения, так как они сами были захватчиками. Когда союзные флоты появились у крымского побережья большая группа деревенских татар восстала против своих русских правителей и сформировала банды в помощь вторжению. На пути к Перекопу многие русские были ограблены и убиты этими татарскими бандами, под лозунгом конфискации имущества в пользу новоявленного «татарского правительства» в Евпатории^{261}.

Вдоль всего побережья русское население бежало в панике, за ним последовали греки. Дороги были забиты беженцами, телегами и скотом, направлявшимися на север, навстречу русским солдатам, двигавшимся от Перекопа. Симферополь был забит беженцами с береговых областей, принесшими фантастические истории о размере западных флотов. «Многие жители потеряли голову и не знали, что делать», вспоминал Николай Михно, живший в Симферополе, административной столице полуострова. «Другие бросились собирать свои пожитки, чтобы уехать из Крыма… Они начали пугающе говорить о том, как союзники продолжат наступление маршем на Симферополь, который не сможет себя защитить»^{262}.

Паническое бегство питалось ощущением незащищенности. Меньшиков, командующий русскими войсками в Крыму, был застигнут врасплох. Он не помышлял о том, что союзники станут наступать так близко к зиме и не смог мобилизовать достаточно сил к защите Крыма. У него было 38 000 солдат и 12 000 матросов вдоль юго-западного берега и 12 000 войск в районе Керчи и Феодосии — намного меньше, нежели цифры, воображаемые испуганным населением Крыма. В Симферополе был только один батальон^{263}.

14 сентября, в тот же день, когда французы вошли в Москву в 1812 году, союзный флот бросил якорь в Каламитском заливе к югу от Евпатории. С высот над Альмой, далее к югу, где Меншиков разместил свои основные силы для защиты дороги на Севастополь, Роберт Ходасевич, командир казачьего полка так описывал это величественное зрелище:

Французы первыми начали высадку. Их передовые партии выбрались на берег и установили через равные промежутки цветные палатки, обозначая отдельные пункты высадки для пехотных дивизий Канробера, генерала Пьера Боске и принца Наполеона, племянника императора. К наступлению ночи все они высадились вместе со своей артиллерией. Солдаты установили французский флаг и отправились на поиск дров и еды, некоторые из них вернулись с курицами и утками, их фляги были наполнены вином, которое они обнаружили на близлежащих хуторах. У Поля де Молена и его спагов не было ни мяса, ни хлеба в их первый день на русской земле, «но у нас было немного сухарей и бутылка шампанского, которую мы отложили, чтобы отметить нашу победу»^{265}.

Высадка британцев в сравнении с французами была беспорядком — контраст, который станет слишком знакомым в течении Крымской войны. Планов высадки без сопротивления сделано не было (предполагалось, что придется брать пляжи с боем), поэтому пехота высадилась первой, пока море было спокойным; но когда британцы попытались попробовали высадить свою кавалерию, поднялся ветер и лошадям стало трудно в тяжелом прибое. Сент-Арно комфортно устроился в кресле с газетой на пляже, наблюдая с растущим разочарованием за тем, как его планы внезапного нападения на Севастополь рушатся этой задержкой. «У англичан есть неприятная привычка всегда опаздывать», писал он императору^{266}.

Высадка британских войск и кавалерии заняла пять дней. Многие были больны холерой и их надо было переносить на лодки. Не было оборудования для перемещения багажа и грузов, поэтому пришлось отправить отряды на поиск телег и повозок по местным татарским хуторам. Не было еды и воды для людей, кроме трехдневных рационов, розданных в Варне, палатки и вещмешки не были выгружены с кораблей, поэтому солдатам пришлось проводить первые несколько дней под открытым небом, без защиты от ливней и иссушающей жары. «Мы не взяли с собой на берег ничего кроме наших одеял и шинелей», писал домой семье военный хирург Джордж Лоусон. «Мы сильно страдаем от недостатка воды. Первые дни были очень жаркими; у нас не было ничего пить, кроме воды их луж, оставшихся от дождя прошлой ночью; но даже сейчас вода такая мутная, что если налить её в стакан, то совсем не видно дна»^{267}.

Наконец, утром 19 сентября, британцы стали готовы и началось наступление на Севастополь. Французы наступали справа, ближе к морю, их синяя форма контрастировала с алой формой британцев, флот двигался на юг параллельно их движению вдоль берега. Наступающая колонна шириной 6.5 километров и длиной 5 километров была «сама суета и деятельность», писал в своем дневнике Фредерик Оливер, капельмейстер 20-го полка. Помимо плотных колонн солдат, двигался огромный обоз из «кавалерии, пушек, боеприпасов, лошадей, быков, вьючных лошадей, мулов, стада верблюдов, волов и необъятные гурты овец, коз и быков, все они были взяты с близлежащей местности фуражными партиями». К полудню, когда начало палить солнце, колонная начала распадаться, когда отставшие от жажды солдаты отправились на поиск воды к близлежащим татарским поселениям. Когда они после полудня достигли реки Булганак, в 12 километрах от Каламитского залива, дисциплина рухнула совершенно, когда британские солдаты бросались в «мутный поток»^{268}.

Перед ними, на склонах, поднимающихся к югу от реки, британцы впервые увидели русских, 2000 казачьей кавалерии, открывшей огонь по дозору 13-го полка легких драгун. Остальная часть Легкой бригады, гордость британской кавалерии, приготовилась атаковать казаков, имевших численное преимущество два к одному, но Реглан увидел за русскими всадниками значительный отряд пехоты, которых не видели кавалерийские командующие, лорд Лукан и лорд Кардиган, которые были ниже по холму. Реглан приказал отступать, и Легкая бригада отошла, пока казаки смеялись и обстреливали их, ранив нескольких человек[41], пока сами не отступили к реке Альма, далее к югу, где у русских были оборудованы позиции на высотах. Инцидент был унизителен для Легкой бригады, которую вынудили отказаться от сражения с выглядевшими оборванцами казаками перед британской пехотой, набранной из бедных и рабочих семей, которая со злорадством восприняла это унижение элегантно одетой и комфортно сидевшей на лошадях кавалерии. «Так им и надо, глупым павлиньим ублюдкам», писал один рядовой домой^{269}.

Британцы расположились на южных склонах Булганака, откуда они могли видеть русские войска, сосредоточенные на высотах Альмы в пяти километрах от них. На следующее утро они промаршируют вниз в долину и атакуют русских на другом берегу Альмы.

Меншиков решил сосредоточить основную часть наземных сил на защите высот Альмы, последнем естественном барьере на пути врага к Севастополю, которые его войска занимали с 15 сентября, но он опасался второй высадки союзников в районе Керчи или Феодосии (его страх разделял и царь) и от этого оставил большой резерв. На высотах Альмы было 35 000 русских, меньше чем 60 000 западных войск, но с критическим преимуществом в виде высот, и при более чем 100 пушках. Самые тяжелые орудия были размещены в редутах над дорогой на Севастополь, которая пересекала реку в 4 километрах от берега моря, но не было ни одной на скалах смотрящих в море, которые Меншиков посчитал слишком крутыми, для того, чтобы на них было возможно забраться неприятелю. Русские чувствовали себя как дома, разграбив ближайшую деревню Бурлюк после изгнания оттуда татар и перетащив к себе кровати, двери, доски, ветви деревьев, чтобы построить себе лачуги и поедая виноград с покинутых полей. Они набили деревенские дома соломой и сеном подготовив их к поджогу при наступлении неприятеля. Русские командующие были уверены в удержании своей позиции как минимум на неделю — Меншиков писал царю, обещая, что он сможет удерживать высоты в шесть раз больше — выигрывая ценное время для подготовки укреплений Севастополя и сдвигая кампанию на зиму, величайшее оружие русских против армии вторжения. Многие офицеры были уверены в победе. Они шутили, что британцы хороши только в войне с «дикарями» в своих колониях, провозглашали тосты в память 1812 года и говорили о том, что сбросят французов обратно в море. Меншиков был так уверен, что пригласил к себе группы дам из Севастополя для наблюдения за ходом сражения с высот Альмы^{270}.

Русские войска же не были столь уверены. Фердинанд Пфлюг, немецкий врач в царской армии считал, что «все казалось были убеждены, что сражение следующим днем окончится поражением»^{271}. Мало кто из этих людей сталкивался на поле боя с армией главной европейской державы. Вид мощного союзного флота, стоявшего на якоре прямо у берега и готового поддержать наземные силы своими тяжелыми пушками, очевидно показывал, что им придется сразиться с армией сильнее чем их собственная. Тогда как большинство высшего командования могло вызвать в памяти битвы в войнах против Наполеона, люди помоложе, кто будет сражаться непосредственно на поле боя, такого опыта, на который бы они могли полагаться, не имели.

Подобно всем солдатам накануне большого сражения, они пытались спрятать свой страх от своих товарищей. Вместе со спадающей жарой дня, уступавшей место холодной ночи, солдаты обеих армий готовились к следующему утру: для многих это будут их последние часы. Они жгли костры, готовили ужин и ждали. Многие ели мало. Некоторые ритуально чистили свои ружья. Другие писали письма своим семьям. Многие молились. Следующий день был религиозным праздником на православном календаре, Рождеством Пресвятой Богородицы, проводились молебны с просьбами о защите. Группы солдат сидели у костров, говорили допоздна, старики рассказывали истории о прошлых сражениях молодым. Они пили, курили, шутили, пытаясь оставаться спокойными. Иногда раздавалось пение, которое плыло над равниной. С севастопольской дороги, где Меншиков поставил свою палатку, раздавался хор Тарутинского полка, их глубокие басы исполняли песню сочиненную генералом Горчаковым:

Постепенно звезды заполнили небо и угасли костры и шум беседы стал тише. Люди лежали и пытались заснуть, хотя удавалось это немногим, в странной тишине, нависшей над долиной, прерываемой только лаем голодных собак, бродивших по брошенной деревне^{272}.

В три часа утра Ходасевич не мог спать. Было все еще темно. В русском лагере солдаты «собрались вокруг больших костров, которые они развели из того, что смогли найти в деревне Бурлюк».

К четырем утра французский лагерь зашевелился. Люди готовили кофе, шутили о том, какую трепку они зададут русским и потом последовал приказ надеть вещмешки и строится, для получения приказов. «Разрази меня гром!», обратился капитан 22-го полка к своим людям. «Мы французы или нет? Двадцать второй либо отличится сегодня, либо мы все негодяи. Если кто-то из вас отстанет сегодня, я проткну его кишки своей саблей. Равнение направо!». В русском лагере люди тоже встали с первым светом и слушали речи своих командиров: «Сейчас, мужики, наконец пришло хорошее время, хотя мы и ждали слишком долго до него, мы не опозорим русскую землю; отбросим врага назад, и порадуем отца нашего, царя-батюшку, затем мы сможем вернуться домой с почетом, что мы заработали». В семь утра в русском лагере молились Богородице, призывая её на помощь против врага. Священники обходили строй с иконами, солдаты преклонялись до земли и крестились в молитве^{274}.

К середине утра союзные армии собрались на равнине, британцы слева от севастопольской дороги, французы и турки справа, вытянувшись до прибрежных скал. День был ясный и солнечный, воздух был недвижен. С Телеграфной горы, куда в экипажах прибыли разодетые зрители Меншикова для наблюдения за сражением, можно было ясно видеть французскую и британскую форму; звуки их барабанов, труб и волынок, даже можно было слышать бряцание металла и ржание лошадей^{275}.

Русские открыли огонь первыми, когда союзники подошли на расстояние в 1800 метров — дистанцию отмеченную колышками, чтобы показать артиллеристам, что наступающие были на дистанции поражения — но британцы и французы продолжали двигаться к реке. По плану союзников, который был согласован в предыдущий день, две армии должны были двигаться одновременно широким фронтом и пытаться обойти левый фланг противника, дальний от моря. Но в последний момент Реглан решил, что британцы не будут наступать пока французы не прорвутся справа; он приказал своим войскам лечь на землю на дистанции поражения русских пушек; откуда они смогут спуститься к реке, когда придет время. Они лежали полтора часа, с 13:15 до 14:45, неся потери, после того как русские артиллеристы вычислили дистанцию. Это был удивительный пример нерешительности Реглана^{276}.

Пока британцы лежали на земле, дивизия Боске добралась до реки недалеко от моря, где скалы резко вздымались вверх, почти на 50 метров над рекой, Из-за чего Меншиков решил, что эти позиции не надо защищать артиллерией. Во главе дивизии Боске был полк зуавов, большинство из них были североафриканцы с опытом сражений в горах Алжира. Оставив свои вещмешки на берегу реки, они переплыли её и быстро начали карабкаться по утесам под плотным прикрытием деревьев. Русские были изумлены проворностью зуавов, сравнив их с обезьянами из-за того, как они использовали деревья, чтобы забраться по скалам. Достигнув плато зуавы прятались за скалами и кустами и расстреливали защитников из Московского полка одного за одним в ожидании подкрепления. «Зуавы так хорошо замаскировались», вспоминал Нуар, который был в числе первых добравшихся до плато, «что даже хорошо обученный офицер едва ли бы смог их обнаружить своими глазами». Вдохновленные зуавами все больше французских солдат забиралось на скалы. Они затащили вверх по расщелине двенадцать пушек, люди хлестали своих лошадей саблями, если они отказывались подниматься по каменистой тропе, и как раз вовремя, чтобы ответить дополнительным солдатам и артиллерией, которых Меншиков снял с центра позиции в отчаянной попытке остановить обход своего левого фланга^{277}.

Положение русских было более или менее безнадежным. Когда прибыла артиллерия, уже вся дивизия Боске и много турок уже достигли плато. У русских было больше пушек, 28 против французских 12, но французские пушки были большего калибра и дальнобойнее, а стрелки Боске, держали русских артиллеристов на дистанции, откуда только более тяжелые пушки французов сохраняли эффективность. Ощущая свое преимущество, несколько зуавов в пылу сражения, станцевали польку на поле боя, насмехаясь над русскими, зная, что их пушки не могут их достать. Тем временем пушки союзного флота громили позиции русских на утесах, уничтожая моральный дух многих солдат и офицеров. Когда русская батарея прибыла наместо, они обнаружили, что остатки Московского полка уже отступали под тяжелым огнем зуавов, чьи винтовки Минье имели большую дальность стрельбы и большую точность, нежели устаревшие гладкоствольные ружья русской пехоты. Главнокомандующим на левом фланге был генерал-лейтенант В. И. Кирьяков, один из самых некомпетентных в царской армии, и редко бывавший трезвым. С бутылкой шампанского в руке он приказал Минскому полку стрелять по французам, но неверно направил их на киевских гусар, которые отступили под огнем. Без уверенности в своем пьяном командующем и обескураженный смертоносной меткостью французских винтовок Минский полк тоже начал отступать^{278}.

В то же время в центре сражения две французские дивизии ведомые Канробером и принцем Наполеоном не смогли пересечь Альму из-за плотного огня русских с Телеграфной горы прямо напротив. Принц Наполеон отправил сообщение генералу де Лейси Эвансу, слева от себя, призывая британцев наступать и снять часть давления с французов. Реглан все еще ждал успеха от французской атаки перед тем как ввести в сражение британские войска, и сначала сказал Эвансу не принимать приказов от французов, но под давлением Эванса он все же уступил. В 14:45 он приказал пехоте Легкой, 1-ой и 2-ой дивизий наступать, хотя, что еще им следовало делать, он не сказал. Приказ типичный для хода мыслей Реглана, основанный на давно ушедшей эпохе наполеоновских войн, когда пехота использовалась для примитивного наступления на подготовленные позиции.

Как только люди поднялись со своих позиций, русские казаки, которые прятались в виноградниках, подожгли деревню Бурлюк, чтобы замедлить продвижение противника, хотя, по сути, все что они сделали, это создать облако дыма, которое затруднило русским артиллеристам прицеливание. Британцы наступали тонкой линией, чтобы увеличить огневую мощь ружейного огня, хотя в этой формации им было трудно поддерживать порядок на сильно пересеченной местности без эффективного командования линией. Русские были удивлены видом тонкой красной линии, явившейся сквозь дым. «Это было совершенно необычайно для нас», вспоминал Ходасевич, «мы никогда не видели войска, выстроенные в линию глубиной в две шеренги, и мы никогда не полагали возможным, что люди смогут атаковать с достаточной твердостью таким предположительно слабым порядком наши массивные колонны».

Наступающие линии ломались по мере того, как они проходили через горящую деревню и виноградники. Гончая бегала вокруг них за зайцами. Продвигаясь вперед малыми группами британцы очистили деревню от засевших там русских и выгнали их из виноградников. «Мы продвигались вперед гоня русские засады перед собой», вспоминал рядовой Блумфилд из Дербиширского полка. «Некоторые забирались на деревья, так чтоб они могли стрелять по нам, но мы видели их и снимали их с их насеста. Кто-то из них… застревал ногами или одеждой в деревьях и висел там часами». По мере приближения к реке британцы попали в пределы досягаемости русских орудий. Солдаты молча падали, будучи сраженными, но остальная линия продолжала двигаться вперед. «Что меня больше всего удивило», вспоминал генерал-лейтенант Браун из Легкой дивизии, «это тишина с которой работала смерть. Ни вид, ни звук, не выдавали причины; люди падали, перекатывались, выпадали из линии в пыль. Кого-то находила пуля, но все случалось в мистической тишине — они исчезали, оставались там, а мы шли дальше мимо них»^{279}.

Под интенсивным огнем солдаты достигли реки, собираясь в группы у края воды, чтобы снять с себя снаряжение, неуверенные в глубине воды. Держа ружья и патронташи над головами, некоторые пытались перейти реку вброд, другие были вынуждены плыть, кто-то тонул в быстром потоке. И все это время русские вели огонь по ним картечью и снарядами. На земляных укреплениях стояло 14 русских пушек и 24 по каждую сторону моста. К тому времени как рядовой Блумфилд достиг реки Альмы около моста, «река была красной от крови». Многим было слишком страшно вступать в реку, которая была полна мертвых тел. Они жались к земле на берегу, а конные офицеры носились вниз и вверх, крича на людей, чтоб они плыли через реку, иногда даже угрожая им саблей, там где ранее была линия глубиной в две шеренги, теперь была просто толпа. Русские двинулись вниз по склону холма с обеих сторон главного редута, ведя огонь по британцам внизу, где конные офицеры носились вокруг своих людей, пытались заставить их выстроить линию, но тщетно, люди были вымотаны переправой через реку и счастливы укрыться на берегу, где их не было видно с высот. Кто-то сел и достал флягу и начал пить, кто-то достал хлеб и мясо и начал есть.

Видя опасность ситуации генерал-майор Кодрингтон, командующий 1-ой бригадой Легкой дивизии предпринял отчаянную попытку переформировать своих людей. Подгоняя своего арабского скакуна вверх по холму, он орал на пехоту: «примкнуть штыки! вверх по берегу, атакуйте!» Вскоре вся бригада Кодрингтона, все полки которой перемешались, начали взбираться на Курганную высоту плотной толпой. Младшие командиры отчаялись выстроить линию, на это не было времени, но подгоняли своих людей: «давайте как есть!» Когда они забрались на открытый склон большинство бросились в атаку с криками и воплями на русские пушки большого редута в 500 метрах выше по склону. Русские артиллеристы с удивлением взирали на толпу британцев, 2000 человек бегущих вверх по холму, и легко нашли свои цели. Кто-то из передних рядов Легкой дивизии смог достичь укреплений большого редута. Солдаты ползли на парапеты и через амбразуры, только лишь чтоб быть застреленными русскими, которые спешно оттянули свои орудия назад. Через несколько минут большой редут превратился в муравейник из людей, маленькие группы вели бой на парапетах, другие кричали в воодушевлении и размахивали флагами, две русских пушки оказались захваченными в общем смятении.

Внезапно британцы оказались перед четырьмя батальонами (примерно 3000 человек) Владимирского полка вливавшимися в редут с открытого пространства выше редута. Русские пушки обстреливали их с более высокой Курганной высоты. С одним громким «ураа!» русская пехота атаковала их в штыки, отбросила их назад и расстреливала их пока они бежали вниз по холму. Легкая дивизия развернулась, чтобы ответить, но внезапно и неожиданно прозвучал сигнал трубы прекратить огонь, повторенный трубачами всех полков. На некоторое время наступила неловкая пауза в стрельбе с британской сторон: неназванный офицер перепутал русских с французами и приказал своим людям прекратить огонь. К тому времени как ошибка была исправлена, Владимирский полк получил преимущество; они планомерно продвигались вниз по склону холма, а британцы лежали повсеместно мертвыми и ранеными. Теперь трубачи и вправду дали сигнал отступать, и вся толпа Легкой дивизии, или того, что от неё осталось, вскоре бежала вниз под холм ища укрытия у берега реки.

Атака частично не удалась из-за того, что не было второй волны, Герцог Кембриджский остановил наступление гвардии для поддержки легкой дивизии, не имея никаких указаний от Реглана (еще одна его ошибка). Эванс на правом фланге привел гвардию в движение по приказу герцога, который сделал вид, что приказ был от Реглана, хотя его нигде не было видно[42].

Три полка гвардейской бригады (гренадеры, шотландские стрелки и колдстримская гвардия) пересекли реку. В своей красной форме и медвежьих шапках они выглядели впечатляюще. На другом берегу реки формирование линии заняло целую вечность. Раздраженный задержкой, сэр Колин Кэмпбелл, командир Хайлендской бригады, приказал немедленное наступление. Твердый поклонник штыковой атаки, Кэмпбелл приказал не стрелять пока они не будут на «расстоянии ярда от русских». Шотландские стрелки, которые перешли реку следом за остальной гвардией, сразу же двинулись вверх по склону холма, повторяя ошибку Легкой дивизии, которая в этот же момент бежала вниз преследуемая русской пехотой. Две толпы людей столкнулись друг с другом, шотландским стрелкам не повезло больше, люди сбивали друг друга, шапки летели во все стороны, так что после столкновения только половина стрелков продолжала движение к главному редуту и при этом в хаотическом состоянии. В центре этой толпы был Хью Аннесли, двадцатитрехлетний прапорщик, который вспоминал это так:

Аннесли был серьезно ранен. Пуля вошла через левую щеку и вышла в правом углу рта забрав с собой двадцать три зуба и часть языка. Вокруг него были остатки его разбитого полка, которые оставались в укрытии до конца сражения, игнорируя все повторные приказы наступать^{280}.

Другие два полка (гренадерский и колдстримской гвардии) заполнили брешь между шотландскими стрелками, но отказывались выполнять приказ наступать вверх по склону. Вместо этого, по собственной инициативе 2000 гвардейцев построились в две линии и дали четырнадцать залпов из винтовок Минье по русской пехоте. Залпы достигли эффекта интенсивности огня подобного полудюжине пулеметов. Это оглушило русскую пехоту, которая падала как подкошенная на землю и они отошли вверх. Не подчиняясь своим командирам, которые приказывали штыковую атаку, гвардейцы продемонстрировали критически важное изобретение — мощь дистанционного огня современной винтовки — которая в дальнейшем будет решающей во всех ранних сражениях Крымской войны. Винтовка Минье была новым оружием. Большая часть полков получила их только на пути в Крым и не была должным образом обучена в её использовании. Они не имели представления о её тактическом значении, способности вести огонь смертоносной точности далеко за пределами дальности стрельбы русских ружей и артиллерии, пока гвардейцы не обнаружили это сами при Альме. Размышляя о влиянии винтовки Минье, русский военный инженер Эдуард Тотлебен писал в своих воспоминаниях о Крымской войне:

Без укреплений для защиты своей пехоты и артиллерии русские не могли защищать свои позиции на высотах против смертоносных винтовок Минье. Вскоре к огню гвардии присоединилась 2-я дивизия Эванса с британского правого фланга, чей 30-й полк мог ясно с берега реки видеть артиллеристов на трех русских батареях и расстреливать их из своих винтовок Минье, а русские даже не понимали откуда по ним стреляют. По мере того как русская пехота и артиллерия отступали, британцы медленно двигались вверх по склону переступая через мертвых и раненых противника. «Большинство раненых просили воды», писал рядовой Блумфилд. «Человек из моей роты дал раненому русскому глоток воды и когда он отошел от него, русский поднялся на локте, взял ружье и выстрелил вслед человеку, который дал ему воды. Пуля прошла рядом с головой. Тогда человек развернулся и немедленно проткнул русского штыком». К четырем часам дня британцы надвигались на русские позиции со всех сторон — гвардия слева, преодолев последние резервы на Курганной высоте, люди Кодрингтона и другие гвардейцы сходились к главному редуту, 2-я дивизия двигалась вдоль Севастопольской дороги. Когда французы заняли скалы над Альмой, стало ясно, что битва выиграна^{281}.

На этом этапе на русской стороне были признаки паники, когда противник подошел ближе и опустошающий эффект дальнобойного винтовочного огня стал очевиден. Священники обходили строй благословляя войска, солдаты молились с нарастающим усердием, конные офицеры применяли кнуты, чтобы собрать их в строй. С другой стороны наблюдалось общее отсутствие командования между русскими командующими. «Никто не давал указаний, что делать», вспоминал Ходасевич. «За пять часов сражения мы не видели и не слышали нашего дивизионного генерала или бригадира или полковника: мы не получали никаких приказов от них, наступать или отступать; а когда мы отступали, никто не знал куда идти, вправо или лево». Пьяный Кирьяков отдал общий приказ об отступлении с левого фланга высот, но потерял самообладание и пропал на несколько часов (его позже нашли прячущимся в яме). На младших командиров легла организация отступления с высот, но «мы было крайне трудно удерживать порядок среди наших людей», вспоминал Ходасевич, которому пришлось пугать солдат, что он «зарубит первого человека, который нарушит строй» — угроза которую ему пришлось выполнить не раз.

Без четкого понимая куда им надо идти русские бежали во всех направлениях, бежали вниз с высот в долину, прочь от неприятеля. Конные офицеры тщетно пытались остановить паническое бегство, разъезжая между ними и работая хлыстами, как ковбои, загоняющие скот; но люди потеряли всякое терпение к своим командирам. Ходасевич подслушал разговор между двумя солдатами:

Ходасевич рассказывал о хаосе и смятении, о едва трезвых офицерах, «о десяти минутах страха и трепета на второй линии высот, когда мы увидели неприятельскую кавалерию надвигающуюся на нас, чтобы сразить отстающих, в большинстве своем раненых»^{282}.

В итоге русские были побеждены не только превосходящей огневой мощью винтовок Минье, но и потерей самообладания среди солдат. Для Ардана дю Пика, который позже будет строить свои военные теории на основе опросников, которые он рассылал французам, которые сражались на Альме, моральный фактор был решающим элементом в современной войне. Большие группы людей редко сталкиваются физически, утверждал он, из-за того, что в решающий момент перед контактом одна из сторон теряет выдержку и убегает. Ключом на поле боя является военная дисциплина — способность офицеров держать своих людей вместе и удерживать их от бегства из страха, ибо тогда они повернутся спинами к противнику и эти солдаты с наибольшей вероятностью будут убиты. Подавление страха было таким образом главной задачей офицера, то, чего он мог достичь только через собственный авторитет и единение, которые он внушал своим подчиненным.

Эти идеи, ставшие основой военных теорий двадцатого века, впервые стали ясны дю Пику в письме, написанном ему в 1869 году одним из ветеранов Альмы. Солдат вспоминал критическое вмешательство своего командира роты, который остановил панику среди своих подчиненных после того, как более старший командир по ошибке посчитал, что русская кавалерия собирается атаковать и приказал горнисту играть сигнал отхода.

К половине четвертого сражение закончилось. Большая часть русских отступила к реке Кача малыми группами, без командиров или какой-то либо ясной идеи куда им идти. Многие не могли найти свои полки еще несколько дней. На вершине Телеграфной горы французы захватили брошенный экипаж князя Меншикова, который был оставлен казаками. В экипаже они нашли походную кухню, письма царю, 50 000 франков, порнографические французские романы, сапоги генерала и элементы женского нижнего белья. На вершине остались остатки пикников, зонтики, подзорные трубы оставленные группами зрителей из Севастополя^{284}.

Само поле битвы было покрыто телами убитых и раненых — 2000 британцев, 1600 французов и вероятно 5000 русских, хотя точные числа невозможно подсчитать, слишком много было их оставлено там. Британцы потратили два дня на то, чтобы очистить поле битвы от раненых. Они совершенно не позаботились взять с собой из Варны медицинское обеспечение — медицинские части с их повозками, фургонами, носилками оставались в Варне — поэтому врачи были вынуждены выпрашивать у интендантства военные телеги для вывоза раненых с поля битвы. Маркитант Джон Роу из интендантства выгрузил со своей телеги седла, чтобы помочь с ранеными и на своем пути обратно, чтобы забрать свой груз, он встретил группу раненых офицеров, среди них Хью Аннесли:

Аннесли пришлось искать врача самостоятельно. Какая помощь была ему предоставлена останется тайной, но ему скорее всего вырезали пулю, вероятно без использования правильной повязки и без всякого хлороформа чтобы снять болевой шок. Обработка раны на поле боя была примитивной. Штатный хирург Легкой дивизии Джордж Лоусон проводил свои операции на земле пока не нашли старую дверь, из которой сделали импровизированный операционный стол^{285}.

Ранним утром следующего дня Сомерсет Калтроп, племянник лорда Реглана и один из его адъютантов, наполнил свою флягу бренди и «отправился прогуляться по полю боя».

У русских не было возможности собрать своих раненых с поля боя[44]. Те, кто мог ходить, остались сами по себе, многие из них брели на перевязочные пункты, поставленные на реке Каче, в 15 километрах южнее Альмы, или ковыляли назад к Севастополю в течение нескольких дней. Русский санитар вспоминал первый вечер, когда он отправился со своими возами к Каче:

Тех, кто не мог передвигаться, примерно 1600 раненых русских солдат, были оставлены на поле боя, где они лежали несколько дней, пока британцы и французы, сначала собрав своих, занялись ими, хороня мертвых и вывозя раненых в свои госпитали в Скутари в окрестностях Константинополя^{287}.

Через три дня после сражения Уильям Расселл описывал русских «лежащих вокруг, стонущих и животрепещущих»:

Были случаи когда раненые русские стреляли по британцам и французам дававшим им воду. Сообщали о случаях убийства раненых русскими на поле боя. Страх и ненависть к врагу были источником этих случаев. Допросы французами русских солдат, взятых в плен при Альме, раскрыло, что русским «их священники рассказывали совершенно фантастические истории — что они были монстрами, способными на самую свирепую жестокость и даже каннибализм»… Сообщения об этих «бесчестных» убийствах возмутили британских солдат и общественное мнение, подкрепляя их веру в то, что русские были «не лучше чем дикари». Но такое возмущение было ханжеством. Было зарегистрировано много случаев убийства британскими солдатами раненых русских, возмутительные случаи стрельбы британцами в русских пленных из-за того что они были «беспокойными». Следовало бы помнить, что британцы ходили среди русских раненых не только чтобы дать им воды, но иногда и обокрасть их. Они снимали серебряные кресты с шеи, рылись в их вещмешках ради сувениров и забирали себе на память то, что нравилось у живых и мертвых. «У меня есть прекрасный трофей для тебя от Альмы, как раз то, что тебе пойдет», писал Хью Драммонд из шотландских стрелков своей матери, «большой серебряный крест с гравировкой на нём — наш Спаситель и еще русские слова; я снял его с шеи русского полковника, которого мы убили, беднягу, и это было на нём под одеждой»^{289}.

Если бы союзники наступали сразу от Альмы, они бы застали Севастополь врасплох. При всей вероятности, они бы захватили его за несколько дней, малым количеством человеческих жизней, в сравнении с десятками тысяч тех, кто умрет во время 349 дней осады, которая последует как результат их ошибок и задержек.

21 сентября русские силы были в беспорядке, Севастополь практически без защиты. Усугубляя ситуацию Меншиков решил, что не стоит тратить силы своих деморализованных войск на защиту города. Когда он собрал остатки своей армии на Каче, от двинулся маршем на Бахчисарай, чтобы прикрыть Крым и Перекоп от союзников и в ожидании подкреплений с большой земли, оставив Севастополь в руках 5000 войск и 10 000 моряков, которые были совершенно не готовы к такому виду войны. Русские не думали, что союзники начнут вторжение ранее весны и не укрепили защитные сооружения Севастополя. Северные городские укрепления не улучшались с момента постройки в 1818 году[45]. Стены Звездной крепости рушились от многих лет безнадзорности и не хватало пушек для защиты города от серьезного нападения. На южной стороне Меншиков приказал в январе 1854 года соорудить три новых батареи, но сооружения были лишь в немного лучшей форме. К морю были обращены крепкие стены, вооруженные грозными батареями, на входе в бухту стояли две хорошо вооруженные крепости, Карантинная батарея и Александровский форт, которых бы вместе было достаточно, чтобы свести к нулю огневую мощь союзного флота. Но со стороны земли защита Севастополя была относительно слабой. Одинарная каменная стена примерно в четыре метра высотой и два метра в толщину, с батареями на господствующих высотах, защищенными земляными и каменными сооружениями защищали только часть города. Не все эти укрепления были способны выдержать бомбардировку из мортир, а каменная стена защитила бы только от ружейного огня. В целом город был крайне уязвим и ожидалось, что он может пасть в любое время. По Тотлебену, который был поставлен руководить защитными работами, «не было практически нечего, что могло бы остановить неприятеля от того, чтобы войти в город пешком»^{290}.

Вместо того, чтобы быстро вернуться в Севастополь для его обороны, русские войска отступающие от Альмы позволили себе отклониться и задержались на грабежи поместий покинутых землевладельцами из-за новостей о поражении. Отделенные от своих полков и офицеров войска потеряли всякую дисциплину. «Казаки были хуже всего», вспоминал свидетель, «не было ничего, что они не могли бы украсть».

Союзные командующие не имели представления о степени слабости и беспорядке на стороне русских. Реглан хотел наступать на Севастополь как можно скорее, как это было ранее решено по плану, но французы не были готовы, оставив свои пожитки на другом берегу Альмы, перед тем как карабкаться на высоты, и им было необходимо время на их сбор. В отличие от британцев у них не было достаточно кавалерии для преследования русских и поэтому они были менее склонны к спешке. Как только инициатива была потеряна, командующие остановились в нерешительности, не зная что делать далее. Татарские шпионы дезинформировали их о неприступности Звездной крепости, что Меншиков будет защищать её всеми силами, и что город был практически беззащитен с южной стороны. Это подвигло союзных командующих оставить их предыдущий план быстрого нападения на город с севера и вместо это пойти в обход и подойти к городу с юга, что было активно поддержано сэром Джоном Бургойном, главным инженерным офицером[46].

Изменение планов было также продиктовано смелым решением русских взорвать свой флот. Осознавая, что они не могут ничего противопоставить союзным флотам в огневой мощи и скорости, командующие Черноморским флотом затопили пять линейных кораблей и два фрегата на входе в бухту, чтобы забаррикадировать вход в неё и не дать возможности союзным кораблям поддержать наступление с севера. Назначенные корабли были отбуксированы на места, их флаги спущены, были проведены молебны перед затоплением. Затем, в полночь 22 сентября, корабли были разрушены. Один фрегат[47] Трех святителей не желал тонуть. На следующее утро с близкой дистанции пароход-фрегат расстреливал его два часа, пока он не затонул. Шум было слышно в союзных армиях, которые стояли в то время на Каче, что подвигло Сент-Арно заявить в удивлении, когда он узнал откуда был шум, «какая пародия на Москву 1812 года»^{292}.

С забаррикадированным входом в бухту и без возможности поддержки с кораблей, союзные командующие решили, что атаковать Севастополь с севера слишком опасно, и приняли решение нападать с южной стороны, где их корабли могли бы использовать Балаклавскую (для британцев) и Камышовую (для французов) бухты для поддержки своих армий. Изменение плана было фатальной ошибкой оценки ситуации — и не только потому, что защитные укрепления города были лучше на южной стороны. Переход на южную сторону Севастополя затруднял союзным армиям блокаду русского маршрута снабжения с большой земли, который был критически важным элементом стратегического плана. Если бы город был взят быстро, это бы не составило большой проблемы; но как только союзные командующие исключили coup de main[48], они попали в ловушку шаблонного военного мышления о том, как необходимо осаждать города; идеи, родом из семнадцатого века, которая включала в себя медленный и методичный процесс копания траншей в сторону города, так чтобы его можно было обстреливать артиллерией перед штурмом пехотой. Французы склонялись к долгой осаде и смогли убедить британцев вернуться к традиционному образу мысли. Это казалось менее рискованным недели быстрый штурм. Бургойн, главный инженер, который был за быстрый штурм, поменял свое мнение, на абсурдном обосновании, что быстрый штурм Севастополя встанет в 500 жизней, по его мнению, «совершенно необоснованных» потерь, даже после того как союзники потеряли 3600 человек при Альме (и потеряют еще десятки тысяч за время осады)^{293}.

23 сентября возобновился марш на юг. За два дня союзные войска пересекли плодородную долину рек Кача и Бельбек, поедая виноград, персики, груши и прочие фрукты, созревавшие в покинутых садах. Истощенные и утомленные сражением, многие солдаты падали от обезвоживания, и вдоль дороги колонны остановились, чтобы похоронить жертв холеры. Затем армии начали обходной маневр вокруг Севастополя, продираясь через густые дубовые леса Инкерманских высот пока они не добрались до Мекензиевых гор, названных так по имени шотландского поселенца восемнадцатого века. Здесь передовой отряд британской кавалерии столкнулся с арьергардом Меншикова, отходившим на северо-восток к Бахчисараю. Капитан Луис Нолан из 15-го полка королевских гусар, который был в авангарде со штабом лорда Реглана, посчитал, что это возможность для кавалерии нанести тяжелый удар по русским. С самой высадки в Крыму Нолан испытывал разочарование в британском командовании, которое не применяло кавалерию, сначала на Булганаке, затем на Альме, для преследования отступающих русских. Поэтому когда нападение гусар на арьергард русской армии было остановлено лордом Луканом, Нолан был вне себя от бешенства. В своем дневнике кампании он с Мекензиевых гор описал как русская армия смогла уйти:

Союзные армии сильно растянулись, когда измученные отставшие заплутали в густых лесах. Дисциплина упала и многие солдаты, как казаки до них, начали грабить оставленные дома и поместья вокруг Севастополя. Дворец Бибиковых был разгромлен и разграблен французскими войсками, которые обеспечили себя шампанским и бургундским из обширных погребов и продолжили разгром, выбрасывая мебель из окон, разбивая окна и испражняясь на полах. Маршал Сент-Арно, который был при этом, не сделал ничего, чтобы остановить грабеж, который он видел как награду своим истощенным войскам. Он даже принял в подарок от войск небольшую конторку, который он отправил своей жене в Константинополь. Некоторые зуавы (у которых была традиция театральных представлений) переоделись в женскую одежду из будуара княгини и разыграли пантомиму. Другие нашли рояль и начали играть вальсы танцующим солдатам. Владельцы дворца покинули его лишь за несколько часов до прибытия французских войск и один офицер вспоминал:

Я вошел в небольшой будуар… Свежесрезанные цветы до сих пор стояли в вазах на каминной полке, на круглом столе был экземпляр журнала Illustration (французский журнал), ящик с письменными принадлежностями — перьями, бумагой, недописанное письмо. Письмо было от молодой девушки к своему жениху, который сражался при Альме; она писала ему о победе, успехе; о том, что уверенность была в сердце каждого, особенно в сердцах девушек. Жестокая реальность прервала все это — письма, иллюзии, надежды^{295}.

Чем дальше на юг шли союзные армии, тем сильнее распространялась паника среди русского населения Крыма. Новости о поражении на Альме нанесли сокрушительный удар по настроениям, разрушив миф о русской неуязвимости, особенно против французов, идущий еще от 1812 года. В Симферополе, административной столице Крыма, была такая сильная паника, что Владимир Пестель, генерал-губернатор, приказал эвакуировать город. Русские упаковали свои пожитки на телеги и двинулись к Перекопу, надеясь достичь большой земли до того, как её отрежут союзные войска. Сказавшись больным, Пестель был в числе первых сбежавших. С начала паники он ни разу не появлялся на публике или принял какие-либо меры против беспорядков. Он даже не смог остановить татар от передачи военных запасов с русских складов союзникам. Сопровождаемый своими жандармами и большой свитой чиновников, Пестель выехал из города через большую толпу татар, которые свистели и улюлюкали ему вслед: «смотрите, как гяур[49] бежит! Наши освободители уже рядом!»^{296}.

С момента прибытия союзных армий татарское население Крыма ощутило себя увереннее. До высадки татары осторожно заявляли о своей верности царю. Но с начала войны на Дунайском фронте русские власти стали особенно пристально следить за ними, казаки контролировали сельскую местность со всей свирепостью. Но как только союзные армии высадились в Крыму, татары тут же перешли на их сторону — в особенности татарская молодежь, которая была меньше подавлена годами русского владычества. Они видели во вторжении освобождение, признавали турок за солдат калифа (халифа) и заявили о верности новому «турецкому правительству», которое по их мнению было установлено в Крыму. Армии вторжения быстро заменили русского губернатора Евпатории на Топал-Умер-пашу, татарского торговца из города. Они также привезли с собой Муссада Гирея, наследника древней правящей династии Крымского ханства, который призвал татар Крыма поддержать вторжение[50].

Полагая, что они будут вознаграждены, татары пригоняли скот, лошадей, телеги в распоряжение союзных войск. Некоторые работали шпионами и разведчиками.

Другие присоединялись к татарским бандам, которые разъезжали по сельской местности запугивая русских землевладельцев поджогами домов и даже смертью, если они не отдадут им свой скот, продовольствие и лошадей для «турецкого правительства». Вооруженные саблями, татарские повстанцы надевали свои шапки из овечьей кожи навыворот, символизируя конец русской власти в Крыму. «Все христианское население полуострова живет в страхе перед татарскими шайками», писал Иннокентий, православный архиепископ Херсонско-Таврической епархии. Один русский землевладелец, который был ограблен на своей земле, думал что всадников подстрекали муллы ради мести христианам, полагая что вернется мусульманское правление. Определенно, в некоторых местах так и было, повстанцы вершили свои зверства не только против русских, но и армян и греков, разрушая церкви и даже убивая священников. Русские власти играли на религиозных страхах, чтобы собрать поддержку царским армиям. Путешествуя по Крыму в сентябре, Иннокентий объявил вторжение «священной войной» и говорил, что у России есть «великое и святое призвание защищать православную веру от мусульманского гнета»^{297}.

26 сентября союзные армии достигли деревни Кадыкой, откуда им стал виден южный берег. В тот же день Сент-Арно побежденный своей болезнью передал свои обязанности главнокомандующего Канроберу. Пароход увез маршала в Константинополь, но он умрет в пути от сердечного приступа, и этот же пароход повезет его тело назад в Париж. Пароход так же привез с собой ложные вести о том, что осада Севастополя началась, подтолкнув Каули, британского посла в Париже, проинформировать Лондон о том, что союзные армии «видимо займут место» в течение нескольких дней^{298}.

На самом деле, союзники были еще в трех неделях от начала осады. Прохлада русской зимы уже веяла в воздухе, они медленно разбивали лагерь на плато, смотрящее вниз на Севастополь с южной стороны. Несколько дней войска получали снабжение через Балаклаву, узкий пролив, едва заметный с моря, за исключением руин древнего генуэзского форта на вершине скалы[51]. Вскоре стало ясно, что залив был слишком мал, чтобы вместить все парусные суда. Французы передвинули свою базу в Камышовую бухту, которая на самом деле была лучше приспособлена чем Балаклава, так как она была больше и ближе к французскому лагерю у Херсонеса, места, где великий князь Владимир крестил Киевскую Русь в христианство.

1 октября капитан Эрбе взошел на высоты с небольшой группой французских офицеров, чтобы получше рассмотреть Севастополь лежавший от них всего в двух километрах. С полевыми подзорными трубами они смогли «увидеть достаточно много этого знаменитого города, чтобы удовлетворить свое любопытство», писал Эрбе своим родителям на следующий день: