Крымская война: история

1. Религиозные войны

Неделями паломники прибывали в Иерусалим на празднование Пасхи. Они приезжали из всех уголков Восточной Европы и Среднего Востока, из Египта, Сирии, Армении, Анатолии и греческого полуострова, но большинство были из России, прибывая по морю в порт Яффы где они нанимали верблюдов и ослов. К Страстной Пятнице, 10 апреля 1846 года в Иерусалиме было 20 000 паломников. Они арендовали все возможное жилье которое они могли найти или спали семьями под открытым небом. Чтобы заплатить за свое долгое путешествие почти все их них привезли с собой какой-нибудь товар на продажу, вручную изготовленное распятие или украшение, нитки бус или вышивку, которую они продавали европейским туристам возле святынь. Площадь перед Церковью Гроба Господня, цель их паломничества, была шумной ярмаркой, с пестрыми грудами фруктов и овощей, соперничающих за место с паломническим товаром и вонючими козьими и бычьими шкурами, выставленными на солнце сыромянтниками, прячущимися позади церкви. Попрошайки тоже собирались здесь. Они вымогали у прибывших милостыню пугая их прикосновениями своих прокаженных рук. Богатых туристов защищали их турецкие гиды, которые лупили попрошаек палками, чтобы расчистить себе дорогу к дверям церкви.

В 1846 году Пасха совпала по дате в православном и католическом календарях, поэтому святыни были запружены народом больше чем обычно и воздухе висело напряжение. Два религиозных сообщества уже долгое время спорили, кто обладает право первым проводить службы на алтаре Голгофы внутри Церкви Гроба Господня, на месте, где крест Христа был предположительно вставлен в скалу. В последние годы соперничество между латинянами и греками достигло такого накала, что Мехмет-паша (Mehmet-pasha), оттоманский правитель Иерусалима, был вынужден расставить солдат внутри и снаружи церкви для соблюдения порядка. Но даже это не помогло от возникновения конфликтов.

В эту Страстную Пятницу латинские священники прибыли со своими белыми льняными алтарными покровами чтобы обнаружить греков, которые пришли первыми с их шелковыми вышитыми покровами. Католики потребовали у греков фирман, указ от султана в Константинополе, дающий им право поместить первыми их шелковый покров на алтарь. Греки потребовали у латинян фирман, позволяющий им этот покров снять. Началась драка между священниками, к которой быстро присоединились монахи и паломники с обеих сторон. Сколько вся церковь превратилась в побоище. Соперничающие группы дрались не только кулаками, но и распятиями, подсвечниками, чашами, лампами и кадилами и даже кусками дерева, которые они отламывали от святынь. Сражение продолжилось с ножами и пистолетами, пронесенными в Церковь Гроба Господня прихожанами с обеих сторон. К тому времени когда охранники Мехмет-паши очистили церковь, более сорока человек лежали мертвыми на полу^{4}.

«Поглядите, что делается во имя религии!» написала английская светская туристка Харриет Мартин, которая посещала святые земли Палестины и Сирии в 1846 году:

Соперничество между христианскими церквями усилилось с быстрым ростом количества паломников в Палестину в девятнадцатом веке. Железные дороги и пароходы позволили людям путешествовать в больших количествах, открывая регион для туристических групп католиков из Франции и Италии и благочестивому среднему классу Европы и Америки. Различные церкви конкурировали друг с другом за влияние. Они открывали миссии для поддержки своих паломников, боролись за приобретение новых земельных участков, одаривали епископства и монастыри, основывали школы для обращения православных арабов (в основном сирийских и ливанских), самой крупной, но не самой необразованной христианской общины в Святой Земле.

«За последние два года в Иерусалим было прислано значительное количество подарков для украшения Церкви Гроба Господня русским, французским, неаполитанским и сардинским правительствами», сообщал Уильям Янг, британский консул в Палестине и Сирии, лорду Палмерстону в Министерство иностранных дел в 1839 году.

Между 1842 и 1847 годами в Иерусалиме произошла вспышка активности: англикане основали епископство; австрийцы установили францисканский печатный станок; французы открыли консульство в Иерусалиме и закачивали деньги в школы и церкви для католиков; папа Пий IX возобновил постоянное представительство латинской церкви, впервые со времен крестовых походов двенадцатого века; греческий патриарх вернулся из Константинополя, чтобы крепче взять в руки бразды правления православными; и русские прислали духовную миссию, которая привела к основанию русского двора с гостиницей, больницей, часовней, школой и рыночной площадью для поддержки большого и постоянно растущего количества русских паломников.

В первых десятилетиях девятнадцатого века русская православная церковь послала в Иерусалим больше паломников чем какая-либо другая ветвь христианской веры. Каждый год до 15 000 русских паломников прибывали в Иерусалим на празднование Пасхи, некоторые даже проделывая этот путь пешком через Россию, Кавказ, через Анатолию и Сирию. Для русских, святыни Палестины были объектов интенсивного и страстного поклонения: совершить паломничество к ним было наивысшим выражением их веры.

Некоторым образом русские видели Святые Земли как продолжение их духовной родины. Идея Святой Руси не ограничивалась территориальными границами; это была империя православных со святыми местами раскиданными по всем землям восточного христианства и Церковью Гроба Господня как материнской церковью. «Палестина», писал один русский теолог в 1840-х годах, «это наша исконная земля, в пределах которой мы не признаем себя иностранцами»^{7}. Столетия паломничества заложили основу этого притязания, устанавливая связь между русской церковью и Святыми Местами (связанными с жизнью Христа в Вифлееме, Иерусалиме и Назарете), которую многие русские считали более приоритетной — фундамент более высокого духовного авторитета — чем временную и политическую власть оттоманов над Палестиной.

Ничего подобного не было среди католиков или протестантов, для которых Святые Места были объектами исторического интереса и романтической сентиментальности, нежели религиозного поклонения. Путешествующий писатель и историк Александр Кинглейк думал, что «самое похожее, что паломник латинской церкви мог бы предложить, часто было простым французским туристом с дневником, теорией и планом написать книгу». У европейских туристов возникала неприязнь из-за сильных страстей православных паломников, чьи странные ритуалы казались им «варварскими» или «унизительными предрассудками». Мартино отказалась посещать Гроб Господень в Страстную Пятницу и наблюдать омовение ног паломников. «Я не могла быть свидетелем этого маскарада, проводимого в честь христианства», она написала, «сравнение с самым низким фетишизмом на берегах африканской реки не было бы обидным». По этой же причине она не пошла на церемонию нисхождения Благодатного Огня в Святую Субботу, когда тысячи православных втиснулись в Базилику Воскресения Христова, чтобы зажечь свои факелы от чудесного пламени, которое появляется из Гроба Господня. Соперничающие группы православных греков, болгар, молдаван, сербов и русских толкали друг друга, чтобы зажечь свои факелы первыми; начинались драки; были случаи когда верующих задавливали до смерти или они задыхались от дыма. Барон Керзон, который наблюдал эту сцену в 1834 году, описывал церемонию как «сцену беспорядка и опошления», в которой паломники, «почти голые, танцевали с неистовой жестикуляцией, крича, вопя, будто бы они были одержимы»^{8}.

Едва ли удивительно, что унитарианка Мартино или англиканин Керзон настолько враждебно относились к таким обрядам: демонстрация религиозного чувства уже давно была изгнана из протестантской церкви. Как и многие другие туристы в Святой Земле, они ощущали, что у них меньше общего с православными паломниками, чье буйное поведение казалось едва ли христианским, нежели с более светскими мусульманами, чья строгая сдержанность и достоинство, их уединенные формы тихой молитвы вызывали больше взаимопонимания. Подобное отношение будет влиять на формирование западной политики по отношению к России в дипломатических спорах о Святой Земле, которые в конечном итоге приведут к Крымской войне.

Не подозревающие и равнодушные к важности Святой Земли для русской духовной идентичности, европейские комментаторы видели там лишь только растущую русскую угрозу интересам западных церквей. В начале 1840-х Янг, теперь Британский консул, шлет в Министерство иностранных дел регулярные отчеты о постоянном росте количества «русских агентов» в Иерусалиме — и их целью, по его мнению, является подготовка к «русскому завоеванию Святой Земли» при помощи поддержки паломников, скупки земель под православные церкви и монастыри. Определенно это был период когда русская духовная миссия оказывала влияние на греческую, армянскую и арабскую православные общины через финансирование церквей, школ и гостиниц в Палестине и Сирии (Министерство иностранных дел в Санкт-Петербурге противилось этой деятельности, правильно полагая, что она может порождать антагонизм в западных державах). Отчеты Янга о российских завоевательных планах становились все более истеричными. «Паломники из России открыто говорят, что близко время когда эта страна перейдет под российское управление», писал он Палмерстону в 1840 году. «Русские на Пасху могут вооружить за одну ночь 10 000 паломников в стенах Иерусалима. Монастыри в городе просторны и за небольшие деньги могут быть превращены в крепости.» Британские опасения из-за «русского плана» придавали ускорение англиканским инициативам, приведшим в конце концов к основанию в Иерусалиме первой англиканской церкви в 1845 году^{9}.

И тем не менее французы были больше других озабочены растущим русским присутствием в Святой Земле. По мнению французских католиков, Франция обладала долгой исторической связью с Палестиной, происходящую со времен Крестовых походов. По французскому католическому мнению, это давало Франции, «первой католической нации» Европы, особую миссию по защите веры в Святой Земле, несмотря на заметный спад латинского паломничества в последние годы. «Там у нас есть наследие, которое мы должны сберегать, интерес, который мы должны защищать», заявляла провинциальная католическая пресса. «Пройдут века, прежде чем Россия прольет лишь часть крови, пролитой Францией в Крестовых походах за Святые Места. Русские не принимали участия в Крестовых походах… Первенство Франции среди христианских наций на Востоке настолько велико, что турки называют христианскую Европу Франкистаном, страной французов»^{10}.

Для противодействия растущему русскому присутствую и цементированию свой роли в качестве главного защитника католиков в Палестине французы открыли консульство в Иерусалиме в 1843 году (и возмущенная мусульманская толпа, враждебно настроенная к влиянию западных держав, скоро сорвала безбожный триколор с флагштока). Французский консул начал появляться на латинских службах у Гроба Господня и в Базилике Рождества Христова одетый по полной форме и с многочисленной свитой официальных лиц. На рождественскую полночную службу в Вифлееме его сопровождал отряд пехоты, выделенный Мехмет-пашой, но оплаченный Францией^{11}.

Схватки между латинянами и православными в Базилике Рождества Христова случались так же часто как и у Гроба Господня. Годами они спорили о том, должны ли латинские монахи обладать ключами от основной церкви (которая была во владении греков) для того, чтобы они могли пройти через неё к приделу Яслей, который принадлежал католикам; или должны ли они владеть ключом от пещеры Рождества, древней пещеры под церковью, которая считалась местом рождения Христа; и можно ли им установить на мраморный пол в пещере, на предполагаемое место рождения, серебряную звезду, украшенную гербом Франции и надписью на латыни «Здесь был рожден Иисус Христос от девы Марии». Звезда была помещена туда французами в восемнадцатом веке, но греки терпеть её не могли как «символ завоевания». В 1847 году звезду украли. Инструменты использованные для того, чтобы извлечь звезды из мраморного пола были брошены на месте преступления. Латиняне немедленно обвинили греков в этом преступлении. Совсем недавно греки построили стену, чтобы перекрыть латинянам доступ в пещеру и это закончилось шумной ссорой между латинскими и греческими священниками. После пропажи серебряной звезды французы подали дипломатический протест к Порте, Оттоманскому правительству в Константинополе, цитируя условия давно позабытого договора 1740 года, который, по их заявлению, обеспечивал права католиков на пещеру Рождества для ухода за звездой. Однако греки выдвинули встречные претензии на основании обычая и уступок Порты^{12}. Этот небольшой конфликт на тему ключей дал на самом деле старт началу дипломатического кризиса о контроле над Святыми Местами и который будет иметь серьезные последствия.

Помимо ключей от церкви в Вифлееме, французы заявили, что так же на основании договора от 1740 года, католики имеют право ремонтировать крышу Гроба Господня. Крыша была в состоянии требующем неотложного ремонта. Большая часть свинца на одной сторон была ободрана (греки и латиняне обвиняли в этом друг друга). Дождь попадал через крышу и птицы свободно летали по храму. По турецкому закону, тот кто владел крышей, тот владел и зданием. Поэтому право ремонтировать крышу яростно оспаривалось латинянами и греками на основании того, что это даст им в глазах турок статус законных покровителей Гроба Господня. В противовес французам Россия поддерживала встречные требования православных, взывая к Кючук-Кайнарджийскому договору 1774 года, подписанному турками после поражения от России в войне 1768–74 годов. По мнению русских Кючук-Кайнарджийский договор давал им право представлять интересы православных в Оттоманской империи. Это было далеко не так. Язык договора был двусмысленным и легко искажался переводами на другие языки (русские подписывали договор на русском и итальянском, а турки на турецком и итальянском и затем он был переведен русскими на французский с дипломатическими целями)^{13}. Но русское давление на Порту гарантировало, что французы не получает желаемого. Турки тянули и забалтывали тему примирительными знаками обеим сторонам.

Конфликт усугубился в мае 1851 года, когда Луи-Наполеон назначил своего близкого друга, маркиза Шарля де Ла Валетта послом в турецкой столице. Через два с половиной года после своего избрания президентом Франции Наполеон все еще боролся за утверждение власти над Национальным Собранием. Для усиления своей позиции он сделал серию уступок католическим силам: в 1849 году французские войска вернули Папу Римского в Рим после того как он был изгнан из Ватикана революционными толпами; и закон фаллу 1850 года открыл путь к увеличению количества школ управляемых католиками. Назначение Ла Валетта было другой важной уступкой клерикалам. Маркиз был ревностным католиком, ведущей фигурой в теневой «клерикальной партии» которая по общему мнению дергала за ниточки французской международной политики. Влияние этой клерикальной фракции было особенно сильно во французской политике относительно Святых Мест, где они занимали твердую позицию против православной угрозы. Ла Валетт вышел далеко за пределы своей роли, когда он занял должность посла. На пути в Константинополь он сделал незапланированную остановку в Риме, ради убеждения Папы поддержать французские притязания католиков в Святых Землях. По занятии должности посла в Константинополе он сделал агрессивный язык основным инструментом взаимодействия с Портой — тактика, как он объяснял, «заставить Султана и его министров испытывать ужас и капитулировать» перед французскими интересами. Католическая пресса поддерживала Ла Валетта, особенно влиятельный Journal des debats (Журнал дебатов), чей редактор был его близким другом. Ла Валетт, в свою очередь, кормил прессу цитатами, которые подогревали ситуацию и приводили царя Николая I в бешенство^{14}.

В августе 1851 года французы сформировали совместную с турками комиссию для обсуждения проблемы религиозных прав. Комиссия тянулась и тянулась не делая никаких выводов, так как турки тщательно балансировали между греческими и латинскими требованиями. Перед тем как завершить свою работу, Ла Валетт провозгласил, что права латинян «четко установлены», обозначая отсутствие необходимости продолжать переговоры. Он говорил о том, что Франция «оправдана в применении крайних мер» для поддержания латинских прав и хвастался «превосходством французского флота в Средиземноморье» как средством обеспечения французских интересов.

Сомнительно то, что Ла Валетт получил одобрение Наполеона на такие явные угрозы войны. Наполеон не был особенно заинтересован в религии. Он не имел представления о деталях спора о Святых Землях и занимал пассивную позицию на Среднем Востоке. Но возможно и даже вероятно то, что Наполеон был доволен Ла Валеттом и его провоцированием кризиса с Россией. Он был рад использовать любую возможность разлада между тремя державами (Британией, Россией и Австрией), которые изолировали Францию с момента провозглашения Европейского концерта и «неприятных договоров» 1815 года, последовавших за поражением его дяди, Наполеона Бонапарта. Луи-Наполеон имел разумные основания для надежды на то, что новая система альянсов может появится из этого спора о Святых Землях: Австрия была католической, и её можно было убедить принять сторону Франции против православной России, тогда как Британия имела свои собственные имперские интересы на Ближнем Востоке, которые требовали защиты от России.

Что бы не было основанием, умышленно агрессивное поведение Ла Валетта привело царя в ярость, который предупредил султана, что любое признание латинских прав нарушил существующие договоры между Портой и Россией, и вынудит его разорвать дипломатические отношения с оттоманами. Этот неожиданный поворот событий встревожил Британию которая ранее побуждала Францию к достижению компромисса, но теперь должна была готовиться к возможности войны^{15}.

До войны на самом деле еще оставалось два года, но когда она начнется она разожжет пожар, раздутый такими религиозными страстями, которые копились и искали выхода столетиями. Более чем для какой-либо другой силы, для Российской империи религия значила очень много. Царская система делила своих подданных по конфессиональному признаку; она понимала границы и международные обязательства почти полностью в терминах веры.

В фундаментальной идеологии царского государства, которая получила новый импульс от русского национализма в девятнадцатом веке, Москва была последней столицей православия, «третьим Римом», после захвата Константинополя, центра Византии, турками в 1453 году. Согласно этой идеологии, частью священной миссии России в мире было освобождение православных от исламской империи оттоманов и восстановление Константинополя как престола восточного христианства. Российская империя с момента основания олицетворяла собой православный крестовый поход. Начиная с победы над монголо-татарскими ханствами Казани и Астрахани в шестнадцатом веке до завоевания Крыма, Кавказа и Сибири в восемнадцатом и девятнадцатом веках, российская имперская идентичность на практике определялась противоборством между христианскими поселенцами и татарскими кочевниками евразийской степи. Эта религиозная граница всегда была важнее любой этнической в определении русского национального сознания: русский был православным и инородец был другой веры.

Религия была в центре русских войн с турками, которые в середине девятнадцатого века имели 10 миллионов православного населения (греков, болгар, албанцев, молдаван, валахов и сербов) на их европейской территории и примерно 3–4 миллиона христиан (армян, грузин и небольшое количество абхазцев) на Кавказе и в Анатолии^{16}.

На северных границах Оттоманской империи защитная цепь крепостей протянулась от Белграда на Балканах до Карса на Кавказе. Это была цепь вдоль которой велись все войны с Россией начиная со второй половины семнадцатого века (в 1686–99, 1710–11, 1735–9, 1768–74, 1787–92, 1806–12 и 1828–9). Крымская война и позднее Русско-турецкая война 1877–78 не были исключением из этого правила. Пограничные земли защищаемые этими крепостями были религиозными полями битвы между православием и исламом.

Две области были особенно жизненно важны для Русско-турецких войн: дельта Дуная (включающая княжества Молдавии и Валахии) и северный берег Черного моря (включая Крымский полуостров). Они и станут двумя основными театрами Крымской войны.

Дельта Дуная с её широкими реками и губительными болотами была критической буферной зоной защищающей Константинополь от атаки русских по суше. Поставка продовольствия по Дунаю была жизненно важной для турецких крепостей, так как они защищали оттоманскую столицу от русской армии, поэтому верность крестьянского населения была важным фактором в этих войнах. Русские взывали к православной религии крестьян с целью переманить их на свою сторону ради войны за освобождение от мусульманского владычества, тогда как турки сами применяли тактику выжженной земли. Голод и болезни постоянно побеждали продвигающихся русских, урожай уничтожался отступающими турками, как только русские вступали в дунайские земли. Поэтому любая атака на турецкую столицу зависела от установления морской линии поставок необходимого для наступающих войск — через Черное море.

Но северный берег Черного моря и Крым также использовались оттоманами как буферная зона против России. Вместо колонизации области оттоманы полагались на своих вассалов, на турецкоговорящие татарские племена Крымского ханства, для защиты границ ислама против христианского вторжения. Управляемые династией Гиреев, прямыми потомками Чингисхана, Крымское ханство было последним существующим форпостом Золотой Орды. С пятнадцатого по восемнадцатый век её армии всадников правили южными степями между Россией и берегом Черного моря. Набеги на Москву обеспечивали татар регулярным пополнением славянских рабов на продажу в наложницы и гребцами на галеры Константинополя. Русские цари и короли Польши платили хану за то, чтобы он держал своих людей подальше^{17}.

С конца семнадцатого века, после присоединения Украины, Россия начала столетнюю борьбу с оттоманами за контроль над этими буферными зонами. Незамерзающие порты Черного моря, крайне важные для развития русской торговли и флота, были стратегическими объектами в этой войне, но религиозные интересы никогда не исчезали из вида. Таким образом, после поражения оттоманов от России и её союзников в 1699 году, Петр Великий потребовал от турок гарантий прав греков у Гроба Господня и свободный доступ всем русским в Святые Земли. Борьба за дунайские княжества (Молдавию и Валахию) тоже была частью религиозной войны. В Русско-турецкой войне 1710–1711 года Петр приказал русским войскам пересечь реку Прут и вторгнуться в княжества в надежде спровоцировать восстание христианского населения против турок. Восстания не случилось. Однако идея, что Россия может взывать к своим единоверцам в Оттоманской империи для подрыва позиций турок, оставалась в фокусе царской политики в течение следующих двухсот лет.

Политика формально приняла форму во время правления Екатерины Великой (1762–1796). После решающей победы над оттоманами в войне 1768–1774 годов, во время которой русские заново заняли княжества, русские не потребовали заметных территориальных уступок от турок перед тем как опять покинуть княжества. По результирующему Кючук-Кайнарджийскому договору русские получили лишь небольшую полоску черноморского побережья между Днепром и Бугом (включая порт Херсон), Кабарду на Кавказе и крымские порты Керчь и Еникале, в месте где Азовское море соединяется с Черным, хотя договор вынудил оттоманов отказаться от суверенитета над Крымским ханством и дать независимость крымским татарам. Также по договору русские получили право свободного прохода через Дарданеллы, узкие турецкие проливы соединяющие Черное море со Средиземным. Однако если русские не приобрели много в смысле территории, они приобрели значительные права вмешиваться в оттоманские дела ради защиты православных. Кючук-Кайнарджи восстановил княжества в их прежнем статусе под оттоманским суверенитетом, но русские приняли на себя право защиты православного населения. Он позволил христианским купцам Оттоманской империи (грекам, армянам, молдаванам и валахам) плавать в турецких водах под русским флагом, важная уступка, позволившая русским одновременно расширить свои коммерческие и религиозные интересы. Эти религиозные притязания имели интересные прагматические последствия. Так как русские не могли аннексировать дунайские княжества без того, чтобы не натолкнуться на сопротивление великих держав, они вместо этого получали уступки от Порты, которые могли превратили бы княжества в полуавтономные регионы под русским влиянием. Общая вера привела бы, как они надеялись, к альянсу с молдаванами и валахами, что бы ослабило оттоманскую власть и обеспечило русское доминирование над юго-восточной Европой в случае коллапса Оттоманской империи.

Ободренная победой над Турцией, Екатерина также развивала политику сотрудничества с греками, чьи религиозные интересы по её заявлению Россия имела право и обязанность защищать согласно договору. Екатерина посылала военных агентов в Грецию, готовила греческих офицеров в её военных школах, приглашала греческих купцов и моряков переселяться в её новые города на черноморском побережье, и поддерживала в греках веру в то, что Россия поддержит их движение за национальное освобождение от турок. Более чем какой-либо другой русский правитель, Екатерина поддерживала греческое движение. Под возрастающим влиянием её верховного главнокомандующего, государственного деятеля и фаворита князя Григория Потемкина, Екатерина даже мечтала в воссоздании старой Византийской империи на руинах Оттоманской. Французский философ Вольтер, с которым императрица переписывалась, обращался к ней как «ее имперское величество греческой церкви» (votre majesté impériale de l'église grecque), тогда как барон Фридрих Гримм, её любимый немецкий корреспондент, обращался к ней как «императрица Греков» (l’impératrice des Grecs). Екатерина задумала эту эллинистическую империю как обширное православное пространство под покровительством России, чей славянский язык когда было был лингва франка Византийской империи, по заявлению (ошибочно) первого великого русского историка, Василия Татищева. Императрица дала имя Константин — имя первого и последнего императоров Византии — её второму внуку. На празднование его рождения в 1779 году она выпустила особые серебряные монеты с образом церкви Св. Софии в Константинополе, грубо превращенной в мечеть после завоевания оттоманами. Вместо минарета монета изображала православный крест на куполе бывшей византийской базилики. Для образования своего внука как будущего правителя возрожденной Восточной Европы, русская императрица привезла нянек из Наксоса для обучения его греческому, языку на котором он впоследствии легко говорил будучи взрослым^{18}.

Всегда было не очень ясно, насколько серьезно она была со своим «греческим проектом». В набросках графа Безбородко, её личного секретаря и виртуального министра иностранных дел, в 1780 году, проект включал ни много ни мало изгнание турок из Европы, разделение Балканских территорий между Россией и Австрией, и «восстановление древней греческой империи» с Константинополем в качестве столицы. Екатерина обсуждала проект с австрийским императором Иосифом II в 1781 году. Они согласились на желательности реализации в письмах в течение последующего года. Но собирались ли они выполнять этот план остается неясным. Некоторые историки заключили, что проект был не более чем образец неоклассической иконографии, или политического театра, как и «потемкинские деревни», который не играл никакой реальной роли в российской международной политике. Но даже если не было никакого плана немедленных действий, по крайней мере проект сформулировал общие цели Екатерины для Российской империи как черноморской державы, связанной через торговлю и религию с православным миром восточного Средиземноморья, включая Иерусалим. По словам любимого поэта Екатерины, Гаврилы Державина, который еще и одним из важных государственных деятелей в её правление, цель греческого проекта была:

Очевидно, что это было нечто большее нежели простой политический театр, когда Екатерина и Иосиф, сопровождаемые большой международной свитой, путешествовали по черноморским портам. императрица посетила новые строящиеся города и военные базы, проезжая под арками, воздвигнутыми Потемкиным в её честь с надписями «Дорога в Византию»^{19}. её путешествие было заявление о намерении.

Екатерина верила, что Россия должна повернуться на юг и стать там великой державой. Было недостаточно экспортировать меха и лес через балтийские порты, как дни средневековой Московии. Для соревнования с европейскими державами она должна была развивать торговые базы для сельскохозяйственной продукции плодородных южных земель и сформировать флот в незамерзающих портах Черного моря, откуда её корабли могут достичь Средиземноморья. Из-за странностей географии России Черное море было крайне важным не только для военной защиты Российской империи на её южных границах с мусульманским миром, но и для обеспечения её статуса как великой державы на европейском континенте. Без Черного моря у России не было другого доступа к Европе по морю кроме Балтики, которую было легко блокировать другим северным державам в случае европейского конфликта (что и было сделано британцами во время Крымской войны).

План развивать Россию как южную державу всерьез заработал в 1776 году, когда Екатерина поставила Потемкина на руководство Новороссией, редко населенными территориями заново отвоеванных у оттоманов на черноморском побережье, и приказала ему колонизировать эту область. Она наделила огромными участками земли свою знать и пригласила европейских колонистов (немцев, поляков, итальянцев, греков, болгар и сербов) осваивать степь под сельское хозяйство. Были основаны новые города — Екатеринослав, Херсон, Николаев и Одесса — многие из них были построены во французском и итальянском стиле рококо. Потемкин лично следил за постройкой Екатеринослава как греко-романской фантазии символизирующей классическое наследие, которое он и его помощники по греческому проекту представляли себе для России. Он мечтал о грандиозных неоклассических зданиях, большая часть из которых никогда не была построена, такие как «лавки полукружием на подобие пропилей или преддверия Афинского», губернаторский дом в «греческом и римском стиле», «судилище наподобие древних базилик», храм, «в подражание Св. Павла, что вне Рима», как он объяснял в письме Екатерине. Это был, «знак преображения этой земли твоей заботой, из голой степи в роскошный сад, из животной пустыни в гостеприимный дом для людей изо всех стран»^{20}.

Одесса была жемчужиной русского южного венца. Красотой своей архитектуры она была в большой степени обязана Дюку де Ришелье, беженцу Французской революции, который много лет был градоначальником. Но важность её как порта была работой греков, которых пригласила в город Екатерина. Благодаря свободе передвижения, полученной для российского торгового флота по Кючук-Кайнарджийскому миру, Одесса вскоре стала важным игроком в черноморской и средиземноморской торговле, в больше степени подрывая доминирование французов.

Включение в состав России Крыма имело другие последствия. Согласно Кючук-Кайнарджийскому договору Крымское ханство стало независимым от оттоманов, хотя султан и остался номинальным религиозным предводителем в его роли калифа. Несмотря на подписание мира, оттоманы с трудом принимали независимость Крыма, опасаясь, что он скоро будет проглочен Россией, как и остальное черноморское побережье. Они держались за мощную крепость Очаков в устье Днепра, откуда они могли атаковать русских если бы они вторглись на полуостров. Однако у них было мало средств для защиты против русской стратегии политического и религиозного проникновения.

Через три года после подписания договора, ханом был избран Шахин Гирей. Получивший образование в Венеции и наполовину вестернизированный, он был предпочтительным кандидатом для России (как глава крымской делегации в Санкт-Петербурге он впечатлил Екатерину своей любезностью и приятной внешностью). Шахина поддерживала значительная христианское население Крыма (греческие, грузинские и армянские купцы) и многие из ногайских кочевников континентальной степи, которые всегда были независимы от оттоманского ханства и были преданы лично Шахину, как сераскиру Ногайской орды. Шахин однако был неприемлем для оттоманов, которые послали флот со своим собственным ханом для его смещения и побудили крымских татар к восстанию против Шахина как неверного. Шахин бежал, но вскоре вернулся и устроил такую резню среди восставших татар, которая ужаснула даже русских. В ответ, поддержанные оттоманами, татары в отместку начали религиозную войну против христиан Крыма, побуждая Россию к организации поспешного исхода (30 000 христиан перебрались в Таганрог, Мариуполь и другие города на берегах Черного моря, где большая часть из них осталась бездомными).

Исход христиан серьезно ослабил крымскую экономику. Шахин становился все более зависим от русских, которые начали давить на него в направлении аннексии. Стремящийся заполучить Крым до того, как отреагирует остальная Европа, Потемкин подготовил быструю войну против турок, в тоже время добыв отречение Шахина в обмен на роскошную пенсию. С ханом в Санкт-Петербурге, татар убеждали присягнуть Екатерине. По всему Крыму были проведены срежиссированные церемонии, где собравшиеся вместе со своими муллами, давали на Коране клятву верности православной императрице за тысячу километров от них. Потемкин был полон решимости в том, чтобы аннексия хотя бы выглядела как воля народа.

Русская аннексия Крыма в 1783 году была горьким унижением для турок. Это была первая мусульманская территория уступленная христианам Оттоманской империей. Великий визирь Порты нехотя принял ее. Однако другие политики при дворе султана видели в потере Крыма смертельную опасность Оттоманской империи, утверждая, что русские будут использовать его как военную базу против Константинополя и оттоманского владычества над Балканами и настаивали на войне против России. Однако это было нереалистично для турок воевать с русскими в одиночку, и турецкие надежды на западное вмешательство были невысоки: Австрия была союзницей России в ожидании будущего русско-австрийского раздела Оттоманской империи; Франция была слишком истощена участием в американской войне за независимость для того, чтобы послать флот на Черное море, тогда как британцам, глубоко уязвленные своими потерями в Америке, было по существу безразлично (если «Франция намеревается бездействовать по поводу турок», отметил Лорд Грэнтэм, министр иностранных дел, «тогда почему нам надо вмешиваться? Сейчас не время для свежей заварушки»)^{21}.

Оттоманское терпение лопнуло через четыре года, в 1787, вскоре после провокационного путешествия Екатерины через её недавно завоеванные прибрежные черноморские города, которое случилось как раз в тот момент, когда перед турками маячила перспектива дальнейших уступок русским на Кавказе[2]. Надеясь на альянс с Пруссией, военная партия в Порте победила и оттоманы объявили войну России, которую в свою очередь поддержала союзница Австрия со своим собственным объявлением войны Турции. Поначалу оттоманам сопутствовал успех. На дунайском фронте, они выдавили австрийские силы обратно в Банат. Однако прусская помощь так и не материализовалась, после долгой осады русскими пала стратегическая крепость Очаков, затем Белград и дунайские княжества перешли к австрийцам после контрнаступления, до того как русские заняли важные турецкие форты в дельте Дуная. Турки были вынуждены просить мира. По ясскому миру в 1792 году они восстановили номинальный контроль над дунайскими княжествами, но уступили России область Очакова и таким образом Днестр стал новой русско-турецкой границей. Они также объявили о формальном признании русской аннексии Крыма. Но на самом деле они так никогда и не признали эту потерю и жаждали реванша.

В религиозной войне России против её мусульманских соседей исламские культуры региона Черного моря воспринимались как особая опасность. Русские правители боялись исламской оси, широкой коалиции мусульманских народов под турецким руководством, угрожающим русским южным пограничным землям, где мусульманское население быстро росло, частично из-за высокой рождаемости, частично из-за перехода в ислам племен кочевников. Для укрепления имперского контроля на этих не колонизированных пограничных землях русские открыли новую главу своей южной стратегии в первых десятилетиях девятнадцатого века: вытеснение мусульманского населения и поощрение к колонизации новозавоеванных земель христианскими поселенцами.

Бессарабия была завоевана русскими в войне против Турции в 1806–12 годах. Формально она была уступлена турками России по Бухарестскому договору 1812 года, который также поставил дунайские княжества под совместный суверенитет России и Оттоманской империи. Новые царские управители Бессарабии изгнали мусульманское население, выслав тысячи татарских крестьян в Россию в качестве военнопленных. Они заселили плодородные земли Бессарабии молдаванами, валахами, болгарами, русинами и греками, привлеченными в эту область налоговыми льготами, исключением из военных наборов и предоставлению займов ремесленникам от российского правительства. Будучи под давлением заселения области, которая находилась лишь нескольких километрах от Дуная, местные власти даже закрывали глаза на беглых украинских и русских крепостных, которые прибывали во все возрастающих количествах в Бессарабию после 1812 года. Была запущена деятельная программа строительства церквей, с основанием епархии в Кишиневе местные церковные предводители попали в подчинение русской православной церкви (вместо греческой)^{22}.

Русское завоевание Кавказа тоже было частью этого крестового похода. В большой степени оно было задумано как религиозная война против горных мусульманских племен, чеченцев, ингушей, черкесов и дагестанцев, и за христианизацию Кавказа. Мусульманские племена в массе были суннитами, неистово отстаивающие свою политическую независимость, но религиозно подпадавшие под власть оттоманского султана, в его роли «верховного калифа исламского закона». Под командованием генерала Александр Ермолова, назначенного губернатором Грузии в 1816 году, русские вели варварскую войну используя террор, грабя деревни, уничтожая посевы, сжигая дома, расчищая леса, в тщетной попытке подчинить горные племена. Всесокрушающая кампания спровоцировала подъем организованного движения сопротивления среди племен, которое скоро приобрело религиозную окраску.

Наибольшее религиозное влияние, известное как мюридизм, происходило от накшбандийского (суфийского) братства, которое расцвело в Дагестане в 1810-х годах и распространилось оттуда на Чечню, где проповедники проводили сопротивление как джихад (священную войну) ведомую имамом Гази Мухаммадом, в защиту шариата и чистоты исламской веры. Мюридизм был дьявольской смесью священной и светской войны против неверных русских и князей поддерживавших их. Это стало объединяющей силой для горных племен, ранее разделенных распрями и кровной местью, дав возможность имаму ввести налоги и всеобщую воинскую повинность. Правление имама обеспечивалось мюридами (религиозными последователями), которые занимали должности местных чиновников и судей в восставших деревнях.

Чем религиознее становилось сопротивление, тем интенсивнее русское вторжение приобретало собственно религиозный характер. Христианизация Кавказа стала одной из приоритетных целей, после отказа русских идти на компромисс с мусульманским руководством восставших. «Полное примирение между нами и ими может ожидаться только когда Крест будет стоять на вершинах гор и в долинах, когда церкви Христа Спасителя заменят мечети», заявлял один русский официальный документ. «До тех пор, сила оружия остается истинным бастионом нашей власти на Кавказе». Русские уничтожали мечети и налагали ограничения на мусульманские обряды — самый громкий протест был вызван запретом паломничества в Мекку и Медину. Во многих областях разрушение мусульманских поселений было связано с русской политикой, которая сейчас более известна как «этнические чистки», насильное переселение горных племен и раздача их земель христианским поселенцам. На Кубани и северном Кавказе, мусульманские племена были заменены славянскими поселенцами, в основном русскими и украинскими крестьянами и казаками. В части южного Кавказа, христианские грузины и армяне приняли сторону пришедших русских и получили часть добычи. Во время завоевания Гянджинского ханства (позже Елизаветполь), например, грузины присоединились к русской армии в качестве вспомогательных подразделений; русские поощряли их переселение на занятие территорий, оставленных мусульманами после того как кампании религиозного преследования вынуждали их покинуть эти территории. На территории Эривани, которая сейчас грубо совпадает с территорией современной Армении, было в основном тюрко-мусульманское население, до русско-турецкой войны 1828–29 годов, в ходе которой русские изгнали из области около 26 000 мусульман. В течение следующего десятилетия почти вдвое больше армян было переселено на их место^{23}.

Но это Крым, где религиозный характер недавних русских завоеваний был наиболее заметен. У Крыма долгая и сложная религиозная история. Для русских он был святым местом. Согласно их хроникам, в Херсониссосе, древнем греческом городе-колонии на юго-западном берегу Крыма, в непосредственной близости от современного Севастополя, Владимир, великий князь Киева, был крещен в 988 году, принеся таким образом христианство в Киевскую Русь. Однако Крым был родным домом для скифов, римлян, греков, готов, генуэзцев, евреев, армян, монголов и татар. Расположенный на историческом разломе, отделяющем христианство от мусульманского мира оттоманов и тюркоговорящих племен, Крым постоянно был местом соперничества, местом многих войн. Религиозные святыни и строения в Крыму сами стали местами сражений веры, так как каждая новая волна поселенцев заявляла на них свое право. В прибрежном городе Судаке, например, есть церковь Св. Матвея. Первоначально построенная как мечеть, но затем разрушенная и восстановления греками как православный храм. Позже превращенная генуэзцами в католическую церковь, которые прибыли в Крым в тринадцатом веке, и затем опять обращенная оттоманами в мечеть. Она оставалась мечетью до русской аннексии, когда её опять сделали православной^{24}.

Русская аннексия Крыма дала 300 000 новых подданных империи, почти все они были татарами или ногаями мусульманской веры. Русские попытались использовать в администрации местную знать (беев и мирз), предлагая им переход в христианство и дворянские звания, но это приглашение было проигнорировано. Власть этой знати никогда не зиждилась на гражданской службе, но на землевладении и клановой политике: до тех пор, пока они владели землей, они предпочитали оставаться внутри своей общины нежели переходить на службу к новым имперским хозяевам. Большинство их них имели родственные, торговые или религиозные связи с Оттоманской империей. И многие из них эмигрировали после прихода русских.

Русская политика по отношению к татарскому крестьянству была жестче. В Крыму не было известно крепостничество, в отличие от большей части России. Свобода татарских крестьян признавалась новым правительством, которое превратило их в государственных крестьян (отдельное сословие крестьян). Однако сохраняющаяся лояльность татар оттоманскому калифу, к которому они обращались в своих пятничных молитвах, была неизменной провокацией для царя. Это давало ему постоянную причину сомневаться в искренности клятвы верности своих новых подданных. В течение многих войн с оттоманами в девятнадцатом веке русские продолжали опасаться татарских мятежей в Крыму. Они обвиняли мусульманских лидеров в молитвах за турецкую победу и татарских крестьян в надеждах на освобождение их турками, несмотря на то, большая часть мусульманского населения до Крымской войны оставалась лояльной царю.

Убежденные в неверности татар русские делали все возможное для того, чтобы избавиться от своих новых подданных. Первый массовый исход крымских татар в Турцию случился в русско-турецкую войну 1787–92 годов. В основном это были крестьяне, бежавшие в панике из-за опасений расправ со стороны русских. Однако татар стимулировали к эмиграции и другими разными мерами, включая захват земли, карательное налогообложение, принудительный труд и физическое запугивание отрядами казаков. В 1800 году почти одна треть крымско-татарского населения, около 100 000, эмигрировала в Оттоманскую империю и еще 10 000 уехали из-за русско-турецкой войны 1806–12 годов. Их заменяли на русских поселенцев и других восточных христиан: греков, армян, болгар, многие из которых были беженцами из Оттоманской империи, которые хотели покровительства христианского государства. Исход крымских татар дал старт постепенному отступлению мусульман из Европы и стал частью долгой истории демографических обменов и конфликтов между оттоманской и православной сфер влияния, которая продлится до балканских конфликтов конца двадцатого века^{25}.

Христианизация Крыма также осуществлялась через грандиозные проекты постройки храмов, дворцов, неоклассических городов, которые бы полностью выкорчевали все следы мусульманства из окружающей реальности. Екатерина представляла себе Крым как южный русский рай, сад удовольствий, где можно насладиться плодами её просвещенного христианского правления и демонстрировать их миру за пределами Черного моря. Ей нравилось называть полуостров его греческим именем, Тавридой, вместо Крыма, татарского названия: она полагала, что это создает связь между Россией и эллинистической культурой Византии. Она раздала огромные земельные участки российской знати для основания великолепных имений вдоль горного южного берега, соперничавшего своей красотой с Амальфи; их классические постройки, средиземноморские сады, виноградники должны были нести новую христианскую цивилизацию в прежде языческий край.

Городское планирование укрепляло русское доминирование в Крыму; древние татарские города, такие как Бахчисарай, столица бывшего ханства была низведена до полнейшего запустения; этнически пестрые города, такие как Феодосия или Симферополь, русский административный центр, были постепенно перестроены империей с перемещением центра города из старых татарских кварталов в новые области с возведенными там русскими храмами и административными зданиями; новые города, такие как Севастополь, русская военно-морская база, были построены полностью в неоклассическом стиле^{26}.

Храмостроительство на территории недавно завоеванной колонии было относительно медленным, мечети продолжали доминировать в пейзажах многих городов и деревень. Но в начале девятнадцатого века фокус переместился на исследование древних христианских археологических остатков, византийских руин, пещер аскетов и монастырей. Это было частью сознательных усилий по преобразованию Крыма в священную христианскую землю, русскую гору Афон, место для паломничества для тех, кто хотел бы прикоснуться к колыбели славянского христианства^{27}.

Самым важным местом на этом пути были конечно руины Херсонеса, раскопанные имперской администрацией в 1827 году, где позднее возведен собор Св. Владимира, на месте крещения великого князя Киевской Руси. По ирония судьбы именно рядом с этой святыней во время Крымской войны высадились французские войска и встали там лагерем.