Крымская война: история

12. Париж и новый порядок

Мирный конгресс был должен был начаться во французском министерстве иностранных дел на Кэ д’Орсэ днем 25 февраля. К полудню огромная и возбужденная толпа зрителей собралась на набережной чтобы наблюдать за прибытием делегатов. Вытянувшихся от моста Согласия до Йенской улицы зевак сдерживала пехота и жандармерия, чтобы кареты иностранных представителей могли проехать через толпу и остановиться у недавно законченного комплекса зданий министерства иностранных дел. Делегаты начали прибывать с часу дня, каждого приветствовали криками «Vive la paix!» и «Vive l’Empereur!»[107] когда они выходили из карет и поднимались в здание. Одетые во фраки, делегаты собрались в великолепном Посольском зале, где огромный круглый стол покрытый зеленым бархатом и с двенадцатью креслами вокруг стола был подготовлен для конференции. Зал был визитной карточкой декоративного искусства Второй империи. Бордовые сатиновые портьеры свисали вдоль стен. Единственными картинами были ростовой портрет Наполеона III и императрицы Евгении, чьи покровительственные взоры были постоянным напоминанием делегатам о новой позиции Франции как арбитра в международных делах. На каминной полке стоял бюст Наполеона I — персоны нон грата в дипломатических кругах в последние сорок лет. Парижский конгресс подчеркивал то, во что хотел верить Наполеон III — возвращение наполеоновской Франции в Европейский концерт^{550}.

Выбор Парижа как места для проведения конгресса был знаком нового положения Франции как выдающейся державы на континенте. Единственный другой город, где конгресс мог бы пройти, была Вена, в которой был подписан договор 1815 года, но эту идею отвергли британцы, которые с подозрением относились к дипломатическим усилиям австрийцев с самого начала войны. С перемещением дипломатической мощи на краткое время в Париж, Вена теперь выглядела городом прошлого. «Никто не сможет отрицать того, что Франция выйдет из всего этого выросшей», писал граф Валевский Наполеону, после того, как стало известно, что он будет принимать конгресс. «Франция одна заработает на этой борьбе. Сегодня она занимает первое место в Европе».

Конгресс начался лишь три месяца спустя после окончания Всемирной выставки, блестящего международного события, конкурировавшего с лондонской Великой выставкой в 1851 году. Пять миллионов посетителей прошли через выставочные залы на Елисейских полях. Два этих события делали Париж центром Европы. Это была крупная победа Наполеона III, чье решение вступить в войну всегда было под влиянием необходимости поднять престиж как внутри страны так и за границей.

С самого начала мирных переговоров прошлой осенью, он был ключевым игроком, от которого зависели все другие державы в удовлетворении своих интересов. «Я поражена общим почтением к императору Наполеону», писала княгиня Ливен баронессе Мейендорфф 9 ноября. «Война вознесла его довольно высоко, его и Францию: но не дало ничего Англии»^{551}.

Мирные переговоры продолжались всю зиму и ко времени прибытия делегатов в Париж, большинство спорных вопросов уже было решено. Главным препятствием оставалась твердая позиция британцев, которые не спешили с окончанием войны, в которой они не добились ни одной заметной победы, чтобы удовлетворить их честь и оправдать потери последних восемнадцати месяцев. Захват Севастополя был в конце концов французским успехом. Под давлением воинствующей прессы и общественности, Палмерстон повторил свои минимальные требования, которые он озвучил 9 октября, и запугивал продолжением войны, начав с весенней кампании на Балтике, если русские не согласятся на британские условия. Он давил на Кларендона, своего министра иностранных дел, не принимать от русских ничего кроме полного подчинения его требованиям на Парижском конгрессе.

Несмотря на громкие заявления, требования Палмерстона постоянно менялись. К ноябрю он уже совсем оставил идею добиться независимости Черкесии, не удалось найти ни одного представителя этой непонятной территории, чтобы подписать договор от её имени. Он продолжал настаивать на том, что Россия должна лишиться Кавказа и Центральной Азии, и был уверен, что британская твердость поможет этого добиться. Россия находилась в слабой позиции, писал он Кларендону 25 февраля, и выказывает признаки «непослушания», оспаривая последнюю версию британских условий: полное удаление русских кораблей и арсеналов с Черного моря и эвакуация «со всех территорий Турции (включая Карс) оккупированных русскими войсками». Эти условия, настаивал Палмерстон, не являются «бесчестными для России… но только лишь рассчитаны на то, чтобы продемонстрировать искренность отказа от агрессивных намерений». Предупреждая Кларендона о графе Орлове, руководителе русской делегации в Париже, он демонстрировал русофобское отношение:

Французам и итальянцам претило поведение Палмерстона (Виктор Эммануил, король Пьемонта, описывал его как «бешеное животное»). Стремящиеся к миру французы не разделяли британское желание наказать Россию. Сближение с русскими им было нужно для реализации планов Наполеона в Италии. Сочувствовавший движению по объединению Италии, французский император рассчитывал, что он может заполучить обратно Савойю и Ниццу — захваченную французами в 1792 году, но возвращенную Пьемонту Венским конгрессом в 1815 году — если он поможет пьемонтцам отвоевать у австрийцев Ломбардию-Венецию и изгнать Габсбургов из остальной Италии. Ему был нейтралитет России, чтобы победить австрийцев и французы не желали следовать карательным инициативам Палмерстона против России. Их основное расхождение во взглядах с британцами было из-за границы Бессарабии, территории которую Россия должна передать обратно оттоманской Молдавии. Палмерстон, поддержанный Австрией, занимал твердую позицию, утверждая, что Россия не должна иметь никаких возможностей по доступу к Дунаю, что было основной темой для переживаний австрийцев. Русские хотели использовать Карс, как противовес Бессарабии и их поддерживали французы. Но под давлением британцев и австрийцев Наполеон убедил Орлова принять компромисс в Париже. В целом русские теряли примерно треть бессарабской территории, которую они получили от турок в 1812 году, включая дельту Дуная, но они сохраняли болгарские общины в Бессарабии и стратегически важный горный хребет к юго-востоку от Хотина. Британцы заявляли о своей победе; Австрия праздновала освобождение Дуная, русские переживали потерю части Бессарабии как национальное унижение. Это была первая территория отданная туркам с семнадцатого века[108] ^{553}.

По основным вопросам державы уже договорились до начала конгресса, на основе Четырех пунктов, о которых союзники договорились еще в 1854 году. Британцы попытались добавить пятый пункт, по которому Россия теряла все земли на южном Кавказе (Черкесию, Грузию, Эривань и Нахичевань), но русские настаивали, что эти территории получены по Адрианопольскому миру и турки поддержали их требования. Однако русским пришлось оставить Карс. Они также не смогли полностью нейтрализовать третий пункт — демилитаризацию Черного моря — выторговав исключение Николаева (так как он стоял в 20 километрах от берега, на берегу реки Буг) и Азовского моря.

По вопросу двух Дунайских княжеств (главной темы первого пункта) был оживленный обмен мнениями. Британцы в целом были за восстановление оттоманского контроля. Французы поддерживали румынских либералов и националистов, которые хотели объединить княжества в независимое государство. Австрийцы были откровенно против появления национального государства прямо на них юго-восточной границе, так как у них было значительное количество славянских меньшинств со своими национальными устремлениями. Австрийцы разумно подозревали французов в поддержке румын, чтобы создать давление на австрийцев, чтобы те отказались от своих интересов в северной Италии. Три державы при этом договорились покончить с русским протекторатом над Дунайскими княжествами и гарантировать свободную торговую навигацию по Дунаю (второй пункт). Но они не могли договориться, чем заменить протекторат — кроме как коллективными гарантиями великих держав под номинальным суверенитетом Оттоманской империи с неясными планами на выборы где-то в будущем, чтобы выяснить взгляды населения Молдавии и Валахии.

Что же касалось протекции христианских подданных Оттоманской империи (четвертый пункт), представители союзных держав встречались с Великим визирем Али-пашой и проводником Танзимата Фуад-пашой (делегатами султана на Парижском конгрессе) в Константинополе в начале января, чтобы убедить их, что Порте необходимо показать, что она была настроена серьезно на наделении полным религиозным и гражданским равноправием для не-мусульман империи, включая евреев. В отчете о ходе переговоров Кларендону 9 января, Стратфорд Каннинг выражал скепсис насчет серьезности намерений турецких министров держаться реформ. Он считал, что они возмущены иностранным принуждением к реформам, которые по их мнению подрывали оттоманский суверенитет, и был уверен, что будет трудно добиться какой-либо защиты христиан должным образом. Турки всегда жили с мыслью, что христиане стоят ниже них, и никакой закон подписанный султаном не сможет преодолеть предрассудки за то короткое время, которое ожидал Запад. «Мы должны быть готовы к прокрастинации на основании уважения к религиозной несовместимости, народных предрассудков и разделяющих обычаев», писал ветеран дипломатии, который далее предупреждал, что продавливание такой реформы может привести к восстаниям мусульман против султанской политики вестернизации. В ответ на набросок программы в 21 пункт, представленный представителями союзников, султан выпустил Хатт-и-Хумаюн, султанский указ, 18 февраля. Указ обещал немусульманским подданным полную религиозное и юридическое равенство, право владения имуществом, открытый доступ на основе заслуг в оттоманскую военную и гражданские службы. Турки надеялись на то, что реформы остановят европейское вмешательство в оттоманские дела. Они желали того, чтобы Хатт-и-Хумаюн был исключен из парижских переговоров на основании турецкого суверенитета. Но русские, которые в Четвертом пункте назывались одной из пяти великих держав, которые должны были гарантировать безопасность христианских подданных султана, настаивали на обсуждении этого вопроса. Их устроило компромиссное решение — международная декларация, вместе с Портой, о важности христианских прав в Оттоманской империи — и в своей домашней пропаганде русские даже использовали этот момент как символ «моральной победы» в Крымской войне. В одном они были правы, так как Парижский конгресс восстановил статус кво в Храме Рождества Христова в Вифлееме и Храме Гроба Господня в Иерусалиме, как того требовала Россия от имени греческой церкви против латинских требований, о чем неоднократно высказывался царь. В манифесте опубликованном в день подписания мира Александр назвал это волей Провидения, «изначальная и принципиальная цель войны… русские! Ваши усилия и жертвы не были напрасны!»^{554}.

В конце концов оставался невысказанным польский вопрос. Идея восстановления польской независимости от России впервые была поднята среди союзных дипломатом Валевским, сыном Наполеона I от польской графини Марии Валевской. После захвата Севастополя французский император желал сделать что-то для Польши: независимое польское королевство хорошо подходило под наполеоновскую идеал новой Европы, основанной на национальных государствах, с целью отменить договор 1815 года. Поначалу Наполеон III поддерживал программу Чарторыйского по восстановлению Польши как автономного королевства в рамках Венского соглашения, чьи свободы были отняты Россией. Позже, когда во время переговоров перед конгрессом стало ясно, что ни одна из других держав не выступает в поддержку поляков, Наполеон поддержал урезанный список требований Чарторыйского: права на язык и защита Польши от русификации. Но Орлов и слушать ничего не желал, настаивая на том, что права России на Польшу основаны не на договоре 1815 года, а на русском завоевании Польши во время подавления польского восстания 1830–31 годов. В интересах улучшения отношений с Россией, чьей поддержки от добивался для борьбы с австрийцами в Италии, Наполеон решил оставить польский вопрос. Более ничего на Парижском конгрессе о польском вопросе сказано не было. Даже Палмерстон, который редко упускал шанса схватиться с Россией, рекомендовал Кларендону не поднимать вопрос о поляках. «Будет нецелесообразно», объяснял он, «требовать от России восстановить царство Польское».

«Бедная Польша!» — заметил Стратфорд Каннинг лорду Харроуби, одному из сторонников Чарторыйского. «Ее возрождение подобно Летучему голландцу. Никогда не случается, но всегда рядом»^{555}.

Так как все основные вопросы были решены заранее, Парижский конгресс проходил гладко, без значительных споров. Лишь три заседания потребовалось для составления черновика договора. Большое количество свободного времени ушло на весь спектр развлечений общества — банкеты, ужины, концерты, балы и приемы, и особенное торжество в честь рождения имперского принца, Луи-Наполеона, единственного ребенка Наполеона III и императрицы Евгении — перед тем как дипломаты наконец собрались для формального подписания мирного договора в один час дня в воскресенье, 30 марта.

О заключении мира было провозглашено по всему Парижу. Телеграфы работали без передышки, чтобы отправить новости по всему миру. В два часа сигналом об окончании войны стала громоподобная канонада пушек в доме Инвалидов. Радостные толпы собирались на улицах, дела ресторанов и кафе в этот день шли как никогда хорошо, а вечером небо Париже осветил фейерверк. На следующий день состоялся парад на Марсовом поле. Французские войска прошли мимо императора и принца Наполеона, десятки тысяч парижан увидели высших французских военных чинов и иностранных высокопоставленных лиц. «В толпе был электрический заряд от возбуждения», сообщала официальная история конгресса год спустя, «от людей исходили оглушающие возгласы национальной гордости и воодушевления, которые заполонили Марсово поле сильнее тысяч орудий»^{556}. Это была та слава и популярность, к которой Наполеон стремился вступая в войну.

Новости о мире достигли Крыма на следующий день — столько заняла передача телеграммы от Парижа в Варну и далее подводным кабелем до Балаклавы. 2 апреля союзные орудия в Крыму выстрелили в последний раз — салютом в честь окончания войны.

Союзникам было дано шесть месяцев, чтобы эвакуировать их вооруженные силы. Британцы использовали порт Севастополя, где они проконтролировали разрушение величественных доков серией взрывов, а французы разрушили Николаевский форт. Нужно было пересчитать огромные количества военной техники, погрузить на корабли и отправить домой: захваченное оружие и пушки, боеприпасы, металлолом и продовольствие, включая огромное количество награбленного у русских. Это была сложная логистическая операция, чтобы разбить это все по различным департаментам военных министерств, многие вещи были оставлены, проданы русским или, такие как английские деревянные хижины и бараки, переданы русским с условием, что они будут использованы для жителей Крыма, оставшихся без крыши над головой» (русские приняли английское предложение, но оставили хижины и бараки за армией). «Это предприятие было невероятно исполнить за несколько месяцев, для всего что было привезено за два года», писал капитан Эрбе своей семье 28 апреля. «Огромное количество лошадей и мулов пришлось оставить или продать по дешевке населению Крыма, и я не рассчитываю увидеть их когда-либо еще». Животные были не единственным средством транспорта которое было продано в частные руки. Балаклавская железная дорога была куплена компанией основанной сэром Каллингом Иердли и Мозесом Монтефьоре, которые хотели использовать оборудование, чтобы построить новую дорогу от Яффы до Иерусалима, средство связи, которое «цивилизует и разовьет ресурсы области, которая сейчас дика и необузданна», как сказал Палмерстон, который одобрил сделку. Она послужила бы растущему потоку паломников в Святые земли. Яффская дорога не была построена и в итоге балаклавская линия была продана туркам на металлолом^{557}.

Принимая во внимания, сколько времени понадобилось привезти все в Крым, эвакуация прошла быстро. 12 июня Кодрингтон был готов передать Балаклаву русским перед отправкой последнего транспорта с британскими войсками на Алжире. Приверженец военного этикета, главнокомандующий был оскорблен чинами и видом русской делегации посланной принять контроль над Балаклавой:

В Крыму остались останки многих тысяч солдат. В последние недели перед отъездом союзные войска активно строили кладбища и возводили мемориалы своим товарищам, которых покидали. В одном из своих последних репортажей из Крыма Уильям Расселл описывал военные кладбища:

После того как союзники уехали, русские, которые отступили в сторону Перекопа во время своей эвакуации, вернулись обратно в южные города и равнины Крыма. Поля сражений превратились в поля и пастбища. Скот бродил по кладбищам союзников. Постепенно Крым восстановился от экономического ущерба нанесенного войной. Севастополь был отстроен заново. Дороги и мосты починены. Но в некоторых отношениях раны на полуострове не зажили никогда.

Самым заметным было исчезновение татарского населения. Отдельные группы начали покидать свои хутора с началом конфликта, численность их выросла к концу войны, вместе со страхом мести со стороны русских после отбытия союзных войск. Уже случились ответные репрессии за зверства в Керчи, с массовыми арестами, конфискацией имущества и массовыми казнями «подозрительных» татар русскими военными. Жители Байдара подали петицию Кодрингтону с просьбой помочь покинуть Крым, опасаясь, что с ними случится тоже самое, если их деревни попадут в русские руки, «так как наш прошлый опыт дает нам мало надежд на хорошее обращение». Написанная и переведенная на английский местным татарским писцом, их мольбы звучали так:

Кодрингтон не предпринял ничего, чтобы помочь татарам, несмотря на то, что они обеспечивали союзников продовольствием, шпионами и транспортом всю войну. Сама мысль защитить татар от русских репрессий даже не возникла в головах союзных дипломатов, которые могли бы включить в мирный договор более весомый пункт. Статья V Парижского соглашения обязывала все воюющие стороны «дать полное прощение тем из их подданных, кто может быть виновен в активном участии в военных действиях противника» — пункт, который должен был защитить не только крымских татар, но и болгар и греков Оттоманской империи, которые были на стороне русских во время Дунайских кампаний. Но граф Строганов, генерал-губернатор Новороссии нашел способ обойти этот пункт, заявив, что татары потеряли это право из-за того, что они покинули места своего проживания без получения предварительного разрешения у военных властей — десятки тысяч из них были вынуждены это сделать во время войны. Другими словами любой татарин, который покинул свой дом без печати в паспорте был предателем в глазах русского правительства, и подлежал ссылке в Сибирь^{561}.

Вместе с началом эвакуации союзных армий из Крыма уехала первая из больших групп татар. 22 апреля 4500 татар отплыли из Балаклавы в Константинополь веря в то, что турецкое правительство пригласило их перебраться в Оттоманскую империю. Взволнованные массовым отъездом, который угрожал крымскому сельскому хозяйству, местные русские чиновники искали совета в Санкт-Петербурге, не следует ли им остановить исход татар. Зная о том, что татары массово сотрудничали с противником, царь ответил что не следует ничего делать, добавив, что на самом деле «это было бы благоприятно, избавить полуостров от этого вредного населения» (концепция повторенная позже Сталиным во время второй мировой войны). Передавая слова Александра своим чиновникам Строганов интерпретировал их как прямой приказ к изгнанию мусульманского населения из Крыма, заявляя, что царь сказал, что это «необходимо» (а не «благоприятно») заставить татар уехать. Для принуждения к отъезду использовались разные способы давления: были слухи о планируемой массовой депортации на север, о казацких рейдах по татарским деревням, кампании принуждения обучать татар русскому языку в крымских школах, или обратить их в христианство. Татарским крестьянам увеличили налоги, и татарские деревни лишали доступа к воде, вынуждая их продавать землю русским землевладельцам.

Между 1856 и 1863 годом примерно 150 000 крымских татар и вероятно 50 000 ногайских татар (примерно две трети всего татарского населения Крыма и южной России) эмигрировали в Оттоманскую империю. Точные цифры определить трудно и некоторые историки заявляют даже намного большие цифры. Обеспокоенные недостатком рабочих рук в регионе, в 1867 году русские власти пытались по полицейской статистике разобраться, сколько же татар покинуло полуостров после окончания войны. Были названы следующие цифры: 104 211 мужчин и 88 149 женщин уехали из Крыма. Было брошено 784 деревень и осталось 457 оставленных мечетей^{562}.

Помимо удаления татарского населения русские власти после 1856 года проводили политику христианизации Крыма. Более чем когда-либо, как прямое следствие Крымской войны, полуостров рассматривался как религиозное пограничье между Россией и мусульманским миром, над которым надо установить твердый контроль. До войны, относительно либеральный губернатор князь Воронцов, противился распространению христианских институтов в Крыму на том основании, что они «зародят среди местного населения необоснованные опасные мысли о возможности отклонить их от ислама и обратить в православие». Но Воронцов покинул свой пост в 1856 году, а вместо него пришел агрессивный русский националист Строганов, который активно поддерживал христианизационные намерения Иннокентия, архиепископа Херсонского и Таврического, в чью епархию входил Крым. К концу Крымской войны, проповеди Иннокентия широко ходили в русских войсках в виде памфлетов и лубков. Иннокентий изображал конфликт как «священную войну» за Крым, центр национальной православной идентичности, откуда христианство пришло на Русь. Подчеркивая древнее наследие греческой церкви на полуострове, он рисовал Крым как «русский Афон», святое место в «священной Российской империи», связанной религиозно с монастырским центром на полуострове горы Афон в северо-восточной Греции. При поддержке Строганова Иннокентий курировал создание отдельной епархии для Крыма и основание нескольких новых монастырей на полуострове после Крымской войны^{563}.

Для поддержки христианских переселенцев в Крыму царское правительство приняло в 1862 году закон, дающий особые права и субсидии колонистам из России и из-за границы. Земля покинутая татарами была оставлена для продажи иностранцам. Наплыв нового христианского населения в 1860-е и 1870-е годы преобразил этническую карту Крыма. Там где когда-то были татарские поселения, теперь они были населены русскими, греками, армянами, болгарами, даже немцами и эстонцами — все их притягивали обещания дешевой и плодородной земли или особые права для попадания в городские гильдии и корпорации, обычно недоступные новоприбывшим. Армяне и греки превратили Севастополь и Евпаторию в главные торговые центры, тогда как старые татарские города, такие как Кефе (Феодосия), Гёзлеве и Бахчисарай пришли в упадок. Многие из сельских иммигрантов были болгарами или другими христианскими беженцами из Бессарабии, территории, уступленной русскими турками после Крымской войны. Они были расселены правительством в 330 деревнях ранее бывших татарскими и им помогли деньгами, чтобы перестроить мечети в церкви. А татары, которые бежали из Крыма в свою очередь были поселены на землях, которыми ранее владели христиане в Бессарабии^{564}.

По всему побережью Черного моря из-за Крымской войны снимались с места и переселялись национальные и религиозные группы. Их пути пересекались в районе конфессиональной разделительной линии, разделяющей Россию от мусульманского мира. Греки эмигрировали десятками тысяч из Молдавии и Бессарабии в южную Россию. В обратную сторону, из России в Турцию, десятки тысяч польских переселенцев и солдат воевавших в Польском легионе (так называемые «оттоманские казаки») против России в Крыму и на Кавказе. Они были поселены Портой на турецких землях в области Добруджи в дельте Дуная, в Анатолии и других местах, часть осела в Адамполе (Полонезкое) польском поселении, основанном Адамом Чарторыйским, лидером польской эмиграции, на окраине Константинополя в 1842 году.

На другой стороне Черного моря десятки тысяч армян-христиан покинули свои дома в Анатолии и эмигрировали в контролируемую Россией Транскавказию после Крымской войны. Они боялись, что турки будут видеть в них союзников русских и отплатят им за это. Европейская комиссия назначенная Парижским соглашением для демаркации русско-оттоманской границы обнаружила, что армянские деревни «населены наполовину» и церкви находятся в состоянии «далеко зашедшего запустения»^{565}.

Параллельно с этим еще большие по численности черкесы, абхазы и другие мусульманские племена были изгнаны с родных земель русскими, которые после Крымской войны активизировали военную кампанию против Шамиля, проводя целенаправленную политику, которую бы сейчас можно было определить как «этнические чистки» для христианизации Кавказа. Кампания была в основном мотивирована стратегическими соображениями, созданными Парижским соглашением в регионе Черного моря, где теперь Королевский флот мог оперировать свободно и у русских не было никакой защиты от него в уязвимых прибрежных областях, где мусульманское население было настроено враждебно к России. Русские сфокусировались на плодородных землях Черкесии на западном Кавказе — территориях близкорасположенных к побережью Черного моря. Мусульманские деревни подвергались нападениям русских войск, мужчин и женщин убивали, дома и строения разрушали, вынуждая жителей либо уходить либо умирать от голода. Черкесам дали выбор — либо перебираться на север на Кубанские равнины, достаточно далеко от берега моря, чтобы представлять какую-либо угрозу в случае вторжения — либо эмигрировать в Оттоманскую империю. Десятки тысяч переехали на север, но такое же число черкесов было препровождено в черноморские порты, где они иногда неделями ждали возможности уехать в жутких условиях возле доков, откуда они грузились на турецкие корабли и отправлялись в Трапезунд, Самсун и Синоп в Анатолии. Оттоманские власти не были готовы к такому наплыву беженцев и несколько тысяч из них умерло от болезней в первые месяцы после прибытия в Турцию. К 1864 году мусульманское население Черкесии было полностью расселено. Британский консул Ч[арльз]. Х[анмер]. Диксон заявлял, что можно идти целый день по территории бывшей Черкесии и не встретить ни одной живой души^{566}.

После черкесов дошла очередь до абхазских мусульман, в то время живших в районе Сухум-Кале, компания русских по их выдавливаю с обжитых земель началась в 1866 году. Тактика в целом оставалась такой же как против черкесов за тем исключением, что русские теперь оставляли здоровых мужчин, и изгоняли их женщин, детей и стариков. Британский консул и арабист Уильям Гиффорд Палгрейв, который проехал по Абхазии, чтобы собрать информацию об этнических чистках, оценивал, что три четверти мусульманского населения было вынуждено эмигрировать. В целом, с учетом черкесов и абхазов, примерно 1,2 миллиона мусульман были изгнаны с Кавказа за десятилетие после Крымской войны, большинство их них осело в Оттоманской империи, и к концу девятнадцатого века на одного мусульманина в этих областях приходилось по десять новых христианских переселенцев^{567}.

В качестве символического жеста, в намерении даровать религиозную толерантность, султан в феврале 1856 года посетил два бала иностранцев в турецкой столице, один в британском посольстве, другой во французском. Это был первый случай в Оттоманской империи, когда султан принимал приглашения на христианские развлечения в домах иностранных послов.

Абдулмеджид прибыл в британское посольство с орденом Подвязки, врученном ему за несколько недель до события, чтобы отметить союзную победу. Стратфорд Каннинг, посол, встретил султана у двери кареты. Когда султан вышел, был подан электрический сигнал британскому флоту, стоящему на якоре в Босфоре, который дал салют многочисленными залпами из пушек. Это был костюмированный бал, поэтому там были принцы и принцессы, мушкетеры, поддельные черкесы и пастушки. Леди Хорнби записала свои впечатления на следующий день:

На балу во французском посольстве султан появился с медалью Почетного легиона, которая была дарована ему Тувнелем, французским послом. Его приветствовали отдавая честь по-военному, он побеседовал с заграничными сановниками и двинулся вдоль танцующих, которые импровизировали под турецкие марши, исполняемые военным оркестром^{568}. Одна из вещей, которая доставила султану наибольшее удовольствие было явление европейских женщин, чье наряды, как он утверждал, он предпочитает гораздо больше, чем одежду мусульманских женщин. «Если общение с этими дамами выглядит так же как их внешний вид», сказал он австрийскому врачу, «тогда я определенно завидую вам европейцам». Поощряемые султаном, женщины в его дворце и жены высших чиновников начали перенимать больше элементов из западной одежды — корсеты, шелковые накидки и прозрачные вуали. Они стали появляться в обществе и чаще общаться с мужчинами.

Домашняя культура в домах оттоманской элиты в Константинополе тоже вестернизировалась, с появлением европейских застольных манер, столовых приборов и фарфора, мебели и декоративных стилей^{569}.

Почти в каждой сфере жизни Крымская война стала водоразделом, открывшим и вестернизировавшим турецкое общество. Массовый исход беженцев из Российской империи стал лишь одной из многих причин, по которым Оттоманская империя стала поддаваться внешнему влиянию. Крымская война внесла новые идеи и технологии в оттоманский мир, ускорила турецкую интеграцию в глобальную экономику, многократно увеличила количество контактов между турками и иностранцами. За время и сразу после войны в Константинополь прибыло больше европейцев, чем за все время до этого; множество дипломатов, финансистов, военных советников и солдат, инженеров, туристов, торговцев, миссионеров и священников оставили глубокий след в турецком обществе.

Война привела к заметному увеличению иностранных инвестиций в Оттоманскую империю и вместе с этим увеличила финансовую зависимость Турции от западных банков и правительств (иностранные займы для финансирования войны и Танзимата взлетели с примерно 5 миллионов фунтов в 1855 году до невообразимых 200 миллионов в 1877). Она простимулировала развитие телеграфа и железных дорог, ускорила появление того, что будет названо турецким общественным мнением с помощью газет и нового типа журнализма, который появился напрямую как результат огромной востребованности информации во время Крымской войны. С появлением Новых оттоманов (Yeni Osmanlilar), рыхлой группы из журналистов и будущих реформаторов, которые собрались на некоторое время в некое подобие политической партии в 1860-е годы, война породила и ответную реакцию на некоторые из этих изменений и обеспечила появление первого оттоманского (турецкого) национального движения. Вера Новых оттоманов в принятие западных институтов в рамках мусульманской традиции сделала их во многом «духовными отцами» Младотурок, создателей современного турецкого государства^{570}.

Новые оттоманы были против растущего вмешательства европейских держав в дела Оттоманской империи. Они были против реформ, которые, по их мнению, были навязаны Турции западными правительствами, чтобы продвигать особые интересы христиан. В особенности они не одобряли декрет 1856 года Хатт-и-Хумаюн, который действительно был навязан европейскими державами. Декрет был написан Стратфордом Каннингом вместе с Тувнелем и затем представлен Порте как необходимое условие для продолжения предоставления иностранных кредитов. Он повторял принципы религиозной толерантности сформулированные в Хатт-и-Шарифе 1839 года, но описывал их четче в западных юридических терминах, без ссылок на Коран. Помимо обещаний терпимости и гражданских прав для немусульман, он вводил некоторые новые принципы для управления навязанные британцами: строгие ежегодные бюджеты правительства, основание банков, кодификация уголовного и гражданского права, реформы турецких тюрем, смешанные суды для рассмотрения большинства дел с участием мусульман и немусульман. Это была широкомасштабная программа вестернизации Оттоманской империи. Новые оттоманы поддерживали принципы Хатт-и-Шарифа 1839 года как необходимый элемент реформ Танзимат, но в отличие от декрета 1856 года, он имел внутренние корни и не подвергал опасности привилегированное положение ислама в Оттоманской империи. Они видели в Хатт-и-Хумаюне особую милость к немусульманам, уступку под давлением великих держав, и они опасались того, что он подорвет интересы ислама и турецкого суверенитета.

Иностранное происхождение и терминология Хатт-и-Хумаюна вызвала еще большее неприятие среди мусульманского духовенства и консерваторов. Даже старый сторонник реформ Танзимат Мустафа Решид — который на непродолжительное время вернулся на должность Главного визиря, после того как Стратфорд настоял на его переназначении в ноябре 1856 года — думал, что он заходит слишком далеко в уступках христианам. Возмущенные Хатт-и-Хумаюном, группа мусульманских теологов и студентов спланировала заговор против султана и его министров, но они были арестованы в 1859 году. На допросах их лидеры признались, что Хатт-и-Хумаюн противоречит шариату из-за того, что дает христианам равные права с мусульманами. Шейх Ахмет, один из главных заговорщиков, заявил, что христиане получили эти права только при помощи иностранных держав, и что уступки будут означать окончание привилегированного места ислама в Оттоманской империи^{571}.

Их взгляды разделялись многими власть предержащими и бенефициарами старой мусульманской иерархии — местными пашами, губернаторами, землевладельцами и знатью, клириками и чиновниками, сборщиками податей и ростовщиками — которые все опасались, что лучше образованные и более активные христианские меньшинства вскоре станут доминировать на политической и социальной арене, если им дать полное гражданское и религиозное равноправие. Веками мусульманам империи твердили, что христиане это люди второго сорта. Перед возможностью потерять свое привилегированное положение, мусульмане все больше пропитывались бунтарскими настроениями. Происходили беспорядки и нападения мусульман на христиан в Бессарабии, в Наблусе и в Газе в 1856 году, в Яффе в 1857 году, в Хиджазе в 1858 году, в Ливане и Сирии, где 20 000 христиан-маронитов были вырезаны друзами и мусульманами в 1860 году. В каждом случае конфессиональное и экономическое разделение взаимно усиливали друг друга: средства к существованию мусульман, занятых в сельском хозяйстве и мелкой торговле, находились в прямой угрозе из-за импорта европейских товаров через христианских посредников. Бунтовщики нападали на христианские лавки и дома, иностранные церкви и миссионерские школы, даже посольства, как их подстрекали мусульманские клирики выступавшие против Хатт-и-Хумаюна.

В Наблусе, для примера, беспорядки начались 4 апреля, вскоре после того, как исламские лидеры осудили Хатт-и-Хумаюн на пятничных молитвах. В Наблусе проживало 5000 христиан, в городе с населением в 10 000 человек, и до Крымской войны они мирно жили с мусульманами. Но война увеличила напряжение между ними. Поражение России воспринималось как «мусульманская победа» местными палестинцами, чья религиозная гордость была уязвлена новыми законами о религиозной терпимости Хатт-и-Хумаюна. Для христиан, в свою очередь, это была союзный триумф. Они вывешивали на своих домах в Наблусе французские и британские флаги и повесили новый колокол над протестантской миссионерской школой. Это было провокацией в адрес исламских чувств. На пятничных молитвах улемы осудили эти символы западного превосходства, доказывая, что вскоре мусульман скоро будут призывать молитву в английский колокол, если они не поднимутся и не уничтожат христианские церкви, которые, что, как они говорили, станет «правильной формой молитвы богу». Призывая к джихаду, толпы вышли на улицы Наблуса, многие собрались у протестантской миссии, где они сорвали британский флаг.

Среди такого накала страстей, насилие было спровоцировано странным инцидентом с преподобным мистером Лайдом, протестантским миссионером и членом колледжа Иисуса в Кембридже, который случайно выстрелил в попрошайку, пытавшегося украсть его пальто. «Чаша фанатизма переполнилась и одна капля разлила ее», писал Джеймс Финн, британский консул в Иерусалиме, который описывал происшествие. Лайд нашел спасение в доме городского управляющего, Махмуд Бека, который успокоил семью убитого и предложил похоронить его. Но улемов уже было не успокоить. Собравшись на совет, они запретили похороны и прекратили публичные молитвы в мечетях «до тех пор пока цена исламской крови не будет искуплена». С призывами «месть христианам!» огромная толпа собралась у дома управляющего и потребовала выдать Лайда, который сам согласился пожертвовать собой, но Махмуд Бек отказал толпе. Тогда толпа начала громить город, грабя и уничтожая все, что попадалось им на пути. Дома, школы и церкви христиан были разграблены и сожжены. Несколько сотрудников прусского консульства были убиты, вместе с дюжиной греков, со слов Финна, который также сообщил, что «одиннадцать женщин родили преждевременно под воздействием страха». Порядок был в итоге восстановлен вмешательством султанских войск, 21 апреля Лайд предстал перед судом в турецком суде в Иерусалиме, где смешанное мусульманско-христианское жюри оправдало его, но присудило выплатить большую сумму компенсации семье попрошайки[112]. Лайд вернулся в Англию в невменяемом состоянии: у него были галлюцинации, что он Христос. Зачинщики мусульманских погромов не предстали перед судом, нападения на христиан в этой области продолжались еще несколько месяцев. В августе 1856 года насилие выплеснулось из Наблуса в Газу. В феврале 1857 года Финн писал, что 300 христиан «все еще живут в состоянии страха в Газе», ибо «никто не может контролировать мусульманских фанатиков», и что христиане не дают показаний из-за страха расправы^{572}.

Перед вероятностью вспышек насилия такого рода практически повсеместно оттоманские власти не спешили с проведением новых законов о религиозной терпимости Хатт-и-Хумаюна в жизнь. Стратфорд Каннинг все больше разочаровывался в Порте. «Турецкие министры очень мало расположены к исполнению требований правительства её Величества относительно религиозных преследований», писал он Кларендону. «Они делают вид, что их впечатляют опасения народного недовольства среди мусульман, если они уступят». Турецкое участие в Крымской войне привело к возрождению «мусульманского триумфализма», докладывал Стратфорд. В результате войны турки сильнее озаботились собственным суверенитетом и стали больше возмущаться западным вмешательством в их внутренние дела. Во главе правительства встало новое поколение реформаторов Танзимата и они были более уверены в своей личной позиции и меньше зависели от патронажа других стран и послов, нежели поколение реформаторов Решида перед Крымской войной; они могли позволить себе быть осторожнее и практичнее в проведении реформ, исполняя экономические и политические требования западных держав, но не торопясь в исполнении религиозных обязательств входящих в Хатт-и-Хумаюн. Весь последний год в качестве посла Стратфорд пытался принудить турецких лидеров подойти серьезнее к защите христиан в Оттоманской империи: он говорил им, что это цена, которую Турция должна заплатить за британскую и французскую поддержку в Крымской войне. Особенно его беспокоили продолжающиеся казни мусульман за их переход в христианство, несмотря на все обещания султана защитить христиан от религиозных преследований и отменить «варварскую практику казней отступников». Перечисляя многочисленные случаи изгнания и убийств новообращенных христиан, Стратфорд писал Порте 23 декабря 1856 года:

И все же, ко времени его возвращения в Лондон в следующем году, Порта практически ничего не сделала, чтобы удовлетворить требования европейских правительств. «Среди христиан», докладывал Финн в июле 1857 года, «растет сильное чувство недовольства из-за неповоротливости турецкого правительства в исполнении религиозной терпимости».

В сельских районах Палестины, по словам Финна, Хатт-и-Хумаюн не соблюдался еще долгие годы. Местные правители были коррумпированы, недисциплинированны и тесно связаны с мусульманской знатью, духовенством и чиновниками, которые ограничивали христиан, а Порта была слишком далека и слаба, чтобы ограничить их самоволие, не говоря уж о том, чтобы принудить их исполнять новые законы о равенстве^{574}.

Но для Оттоманской империи самые долговременные последствия неисполнения реформ Портой будут на Балканах. По всему балканскому региону христианские крестьяне будут восставать против своих мусульманских землевладельцев и чиновников, начиная с Боснии в 1858 году. Существование системы миллетов даст импульс росту национальных движений, которые вовлекут оттоманов и европейские державы в длинную серию балканских войн, которая достигнет своей кульминации в Первую мировую войну.

Парижское соглашение не привело к каким-либо заметным территориальным изменениям на карте Европы. Для многих в то время итоги войны, в которой погибло столько людей, не казались соответствующими потерям. Россия уступила южную Бессарабию Молдавии. Но во всех других отношениях статьи договора были принципиальными заявлениями: независимость и целостность Оттоманской империи подтверждалась и гарантировалась великими державами (первый раз мусульманское государство было признано международным законом, Венский конгресс намеренно исключил Турцию из Европейских держав, подпадающих под действие международных законов); защита немусульманских подданных султана гарантировалась подписантами соглашения, таким образом аннулируя претензии России на защиту христиан в Оттоманской империи; протекторат России над Дунайскими княжествами был обнулен автономией этих двух княжеств под оттоманским суверенитетом; и, наиболее унизительная для русских, статья XI объявляла Черное море нейтральным, открытым для коммерческого судоходства, но закрытого для всех военных кораблей в мирное время, таким образом лишая Россию военных портов и арсеналов на её ключевом южном побережье^{575}.

Но если Парижское соглашение и не внесло изменений в карту Европы, то оно стало переломным в международных отношениях и политике, покончив с балансом сил, в котором Австрия и Россия контролировали континент на двоих, и породив новые построения, которые проложат путь к появлению национальных государств в Италии, Румынии и Германии.

Хотя Парижское соглашение наказывало Россию, в долгосрочной перспективе больше всех от Крымской войны теряла Австрия, несмотря на то, что она практически не принимала участия в ней. Потеряв консервативный союз с Россией, которая так и не простила её за вооруженный нейтралитет в пользу союзников в 1854 году, ей также в равной степени не доверяли либеральные западные державы, за её реакционную политику и «мягкие к России» мирные инициативы во время войны, Австрия попала во все возрастающую изоляцию на континенте после 1856 года. Следствием этого будет потери в Италии (в войне против французов и пьемонтцев в 1859 году), в Германии (в войне против пруссаков в 1866 году) и на Балканах (где она будет постоянно отступать с 1870-х по 1914 год).

Ничего из этого еще не стало заметным в апреле 1856 года, когда Австрия объединилась с Францией и Британией в Тройственный союз для защиты Парижского соглашения. Три державы подписали договор о том, что любое нарушение Парижского соглашения является причиной для войны. Палмерстон считал союз «хорошим дополнением к безопасности и узами союза» против России, от которой он ожидал со временем восстановления статуса главной угрозы континенту. Он хотел расширить соглашение в анти-русскую лигу европейских государств^{576}. Наполеон не был так уверен. С момента падения Севастополя шло постоянное сближение между французами и русскими. Наполеону Россия была нужна для воплощения в жизнь своих планов против австрийцев в Италии. А для русских, тем временем, в особенности для их нового министра иностранных дел Александра Горчакова, который сменил Нессельроде в 1856 году, Франция представляла самую вероятную силу, которая поможет им избавиться от унизительных условий относительно Черного моря. И Франция и Россия были ревизионисткими державами: если Россия хотела пересмотра соглашения 1856 года, то Франция желала снять с себя остатки обязательств соглашений 1815 года. И между ними была заключена сделка.

В отличие от Нессельроде, неутомимого сторонника Священного союза и его легитимистких принципов, Горчаков смотрел на роль России на континенте прагматично. По его мнению Россия не должна вступать в союзы, отстаивающие общие принципы, какие как защита легитимных монархий, как это было до Крымской войны. Война продемонстрировала России, что нельзя полагаться на солидарность легитимных европейских монархий. Политика Нессельроде сделала Россию уязвимой к провалам чужих правительств, в особенности Австрии, держава которую Горчаков презирал со времен работы послом в Вене. Вместо этого Горчаков верил в то, что Россия должна сосредоточить свою дипломатию на собственных национальных интересах и для отстаивания своих интересов вступать в союзы с другими странами независимо от их идеологии. Это был новый тип дипломатии, Realpolitik, которую позже будет использовать Бисмарк.

Русские сразу же принялись проверять Парижский договор на прочность, фокусируясь на незначительных вопросах, где бы они могли попытаться внести раскол в крымский союз. В мае 1856 года они заявили суверенитет над маяком на крошечном острове Змеином, в турецких водах недалеко от дельты Дуная, и оставили там жить семь человек во главе с офицером. Валевский был склонен уступить русским этот незначительный остров, но Палмерстон настаивал, что их надо изгнать, на том основании, что они нарушают турецкий суверенитет.

Когда капитан британского корабля связался с турками на Змеином острове, ему сказали, что они не возражают против русских там: они рассматривали их как гостей и были ради продать им припасы. Палмерстон настаивал на своем. «Нам следует избежать фатальной ошибки сделанной Абердином оставляя предварительные шаги и сигналы русской агрессии не замеченными и не наказанными», писал он Кларендону 7 августа. Был отдан приказ отправить канонерки и устранить русских физически, но Джон Вудхаус, британский посланник в Санкт-Петербурге, сомневался, что у Британии есть права на это, и королева разделяла его сомнения, поэтому Палмерстону пришлось отступить и использовать вместо этого дипломатическое давление. Горчаков настаивал на том, что русские владели островом с 1833 года, и взывал к французам, которые таким образом попали в положение международного медиатора между Британией и Россией^{577}.

Русские параллельно предприняли еще одну атаку на Парижское соглашение в отношении границы между русской Бессарабией и контролируемой турками Молдавией. Из-за ошибки на картах и путаницы в названиях, союзники нарисовали границу к югу от старой деревни под названием Болград, в 3 километрах к северу от Нового Болграда, рыночного города, расположенного на берегах озера Ялпуг, которое имеет сток в Дунай. Русские воспользовались недостатком ясности, заявив, что теперь они должны получить оба Болграда, и таким образом совместный доступ к озеру Ялпуг. Палмерстон настаивал, что граница должна пройти у старой деревни — целью договора было лишить русских доступа к Дунаю. Он давил на французов, чтобы они не поддавались и выступали единым фронтом против русских, которые в ином случае будут использовать их разногласия. Но французы были рады уступить русскому требованию в качества жеста доброй воли, хотя затем они предложили, что граница должна пройти по узкой полоске земли между рыночным городом и озером, таким образом передавая русским больше территории, но при этом лишая их доступа к озеру. И опять французы действовали как посредники между Россией и Британией.

К середине ноября маркиз де Морни убедил Горчакова отказаться от притязаний на остров Змеиный, при том условии что Россия получил Новый Болград, но без доступа к озеру, и эта территориальная компенсация была в некотором роде решением французского императора. Сделка была привязана к предложению царя и Горчакова (составленному при помощи де Морни в Санкт-Петербурге) по поводу франко-русской конвенции для обеспечения нейтральности Черного моря и Дунайских княжеств, как это было определено в Парижском соглашении, но теперь требовалось, как заявляли русские, «из-за того факта, что соглашение было нарушено Англией и Австрией», которые «пытались обмануть» русских с их законными владениями в районе Дуная. Морни рекомендовал русское предложение Наполеону и передал французскому императору обещание данное ему Горчаковым: Россия поддержит французские приобретения на Европейском континенте, если Франция подпишет конвенцию. «Отметьте», писал Морни, «Россия единственная держава которая одобрит территориальные приобретения Франции. Меня уже заверили в этом. Попробуйте добиться того же от англичан! И кто знает, с нашим требовательным и капризным народом, может быть придется когда-то обратиться к России ради их удовлетворения». Детали отношения русских к французским территориальным приобретениям были обрисованы в секретных инструкциях графу Киселеву, бывшему губернатору Дунайских княжеств, который стал послом во Франции после Крымской войны: протокол требовал, чтобы высокое официальное лицо представляло новую политику царя о дружбе с Францией. Если Наполеон обратит свое внимание на Итальянский полуостров, было сказано Киселеву, Россия «заранее одобрит воссоединение Ниццы и Савойи с Францией, равно как и объединение Ломбардии с Сардинией». Если его амбиции будут направлены на Рейн, то Россия «применит свое доброе влияние» для помощи французам, но продолжая соблюдать её обязательства перед Пруссией^{578}.

Конференция представителей держав в Париже быстро приняла решения по двум спорам в январе 1857 года: был подтвержден турецкий суверенитет над островом Змеиным, с международной комиссией по управлению маяком; новый Болград был передан Молдавии, а Россия получила территориальную компенсацию в другом месте Бессарабии. Выглядело так, что русским пришлось уступить по обоим вопросам, но они добились политической победы ослабив связи внутри Крымского альянса. Французы четко сигнализировали, что целостность Оттоманской империи была для них второстепенным вопросом и они были готовы заключать новые сделки с русскими ради изменений карты Европы.

В последующие восемнадцать месяцев целый ряд высокопоставленных русских посещало Францию. В 1857 году Великий князь Константин, младший брат царя и адмирал, ответственный за так необходимые после Крымской войны реформы во флоте, посетил Париж, где было принято решение, что соглашение с Францией будет наилучшим способом получить техническую помощь, необходимую для модернизации её отсталого флота (он отдал французам все заказы, которые не могли быть реализованы русскими кораблестроителями). Во время своего путешествия он остановился в заливе Виллафранка, рядом с Венецией, где он достиг соглашения с Кавуром об аренде угольной базы для Одесской экспедиции[113] у туринского правительства, таким образом получив базу в Средиземноморье[114]. Наполеон устроил ему шикарный прием в Париже и приватно беседовал с ним о будущем Европы. Французский император знал, что Великий князь пытается утвердиться на почве русской внешней политики и что он панславист по взглядам и из-за этого на ножах с Горчаковым, поэтому он подогревал его политические амбиции. Наполеон особенно отметил возможность восстания в Италии против австрийцев и будущее объединение страны под руководством Пьемонта, говорил о вероятностях христианских восстаний в Оттоманской империи, теме интересовавшей Константина, предлагая, что в обоих случаях в их общих интересах поддерживать формирование небольших национальных государств^{579}.

Воодушевленный Великим князем, Наполеон вошел в прямой контакт с царем, чтобы добиться от него поддержки во франко-пьемонтской войне против австрийцев в Италии. Встретившись с царем в Штутгарте в сентябре 1857 года, Наполеон был настолько уверен в его поддержке, что когда он встретился с Кавуром в июле следующего года в Пломбьере, чтобы составить планы войны, он заверил пьемонтского премьер-министра, что у него есть торжественное обещание Александра в поддержке их планов в Италии: после поражения австрийцев в Ломбардии-Венеции, увеличившийся в размерах Пьемонт станет Королевством северной Италии (как он уже однажды был в 1848–49 годах) и объединиться с Тосканой, уменьшенной Папской областью и Королевством обеих Сицилий в Итальянскую конфедерацию; а за свою поддержку итальянцев Наполеон получит в Награду Ниццу и Савойю для Франции. Кавур возлагал свои надежды для Италии на франко-британский альянс. Именно поэтому он отправил сардинские войска на Крымскую войну. На Парижском конгрессе он завоевал симпатии британцев и французов благодаря закулисному влиянию и хотя он не добился тогда ничего значительного, никто не дал ему твердых обещаний в его поддержке идеи объединенной Италии, он продолжал верить, что западные державы были его единственной надеждой. Едва поверив в то, что русский царь дал согласие на национальную революцию, Кавур тут же отправился в близлежащий курорт Баден-Баден, где собирались «захудалые короли и принцы» Европы, чтобы проконсультироваться с Великой княгиней Еленой Павловной (либеральной влиятельной теткой Александра), которая подтвердила, что на Россию можно рассчитывать. «Великая княгиня сообщила мне», писал Кавур генералу Мармора (Marmora), «что, если Франция выступит в союзе с нами, то общественное мнение вынудит русское правительство принять участие»^{580}.

Однако на самом деле царь вовсе не стремился к участию к каким-либо войнам. В ответ на французские обещания оставить поддержку статей Парижского соглашения касательно Черного моря, Александр обещал лишь вооруженный нейтралитет, выставив крупную армию на границе с Галицией, чтобы удержать австрийцев от отправки войск в Италию. Австрийцы уже использовали вооруженный нейтралитет на стороне союзников в Крымской войне и решение Александра следовать такой же тактике давало ему возможность отплатить Австрии той же монетой за их предательство. Наполеон же, в свою очередь, не был готов давать твердые обещания относительно Черного моря, опасаясь навредить своим отношениям с Британией, поэтому никаких формальных договоренностей с Россией достичь было невозможно. Однако существовало джентльменское соглашение между императорами, подписанное в марте 1859 года, в котором русские занимают позицию «благожелательного нейтралитета» в случае франко-австрийской войны в обмен за «добрые услуги» в «будущем»^{581}.

На этом основании французы и пьемонтцы начали свою войну против Австрии в апреле 1859 года, зная о том, что русские разместят армию в 300 000 человек вдоль австрийской границы, тогда как они атакуют в Италии. Лишь спустя несколько лет Россия предоставит военную поддержку Австрии против других французских попыток ревизии Венского договора. Крымская война изменила всё.

Под командованием Наполеона III и Виктора-Эммануила, франко-пьемонтская армия одержала ряд быстрых побед, уничтожив австрийские силы под командованием императора Франца-Иосифа в битве при Сольферино 24 июня, последней крупной битве в истории, в которой армиями командовали правящие монархи. К этому времени Наполеон уже опасался германских государств, которые могут взять в руки оружие в поддержку Австрии; поэтому не сообщая ничего пьемонтцам он заключил с австрийцами перемирие в Виллафранке, по которому большая часть Ломбардии, включая её столицу Милан, переходила французам, которые тут же передали её Пьемонту, по договоренности Наполеона и Кавура в Пломбьере. Сделка в Виллафранке восстановила монархов центральноитальяских государств (Пармы, Модены и Тосканы), которых свергли народные восстания, которые начались вместе с войной — сделка, которая взбесила пьемонтцев, но удовлетворила русских, которых сильно взволновало итальянское движение, которое стало принимать революционные формы. Пьемонтская армия аннексировала центральные государства. Савойя и Ницца перешли к Франции, как награда за помощь итальянцам. Этому противился революционный генерал Джузеппе Гарибальди, герой войны с австрийцами, который родился в Ницце. Весной 1860 года он повел тысячу краснорубашечников в экспедицию на завоевание Сицилии и Неаполя, чтобы объединить их с остальной Италией под эгидой Пьемонта.

Революционное движение Гарибальди привело к напряженности в отношениях между царем и Наполеоном. Он понял, что поддержка политику французского императора может привести к опасным последствиям. Теперь ничто не стояло между волной национализма, которая начала распространяться на территории Габсбургов, и оттуда далее в Польшу и другие русские территории. В октябре 1860 года Россия порвала отношения с Пьемонтом в качестве протеста против аннексии Неаполя. Горчаков осуждал Пьемонт за поддержку революции и обещал противостоять территориальным изменениям в Италии, если их только не одобрит международный конгресс, и дал знать австрийцам в Италии о своей поддержке (такого конечно же не могло случиться, чтобы русские отправились воевать за Габсбургов в Венеции, единственной части полуострова, которая вместе с Папской областью все еще не была под контролем первого итальянского парламента, который собрался в Турине в 1861 году). Когда Виктор-Эммануил принял титул короля Италии, русские и австрийцы договорились не признавать его, несмотря на давление британцев и французов. Когда британцы попросили Горчакова использовать его влияние на пруссаков, чтобы они признали короля, русский министр иностранных дел отказался. Казалось, что Священный союз еще не умер. Оправдывая свой отказ сотрудничать с Британией и её планом для Италии, Горчаков настаивал, что Австрия и Турция могут пострадать от революционных движений, если державы не удержат в узде национальные восстания, начатые пьемонтцами. Возможно с иронией, с учетом того как британцы обосновывали свое участие в Крымской войне, Горчаков проинформировал лорда Нейпира, британского посла в Санкт-Петербурге: «у нас две основных цели: сохранение Турции и сохранение Австрии»^{582}.

Польское восстание 1863 года было поворотной точкой для России в политике дружбы с Францией. Вдохновленные Гарибальди, польские студенты начали демонстрации в 1861 году, вынудив генерала Ламберта, наместника в Польше, ввести военное положение. Польские лидеры собирались тайно, некоторые из них поддерживали народную демократическую революцию, объединив крестьян и рабочих, другие же, ведомые Чарторыйским, более консервативные, искали возможность поднять национальное движение ведомое дворянами и интеллектуалами. Восстание началось как спонтанный протест против призыва в русскую армию. Отдельные группы восставших сражались с могущественной русской армией из оплотов партизан, в основном в лесах Литвы, Польши, Беларуси и западной (католической) Украины. Некоторые из них сражались против русских в Крымскую войну, включая многих «зуавов смерти», организованных Франсуа Рошбрюном, который служил офицером во французских зуавах в Крыму и принимал участие в англо-французской экспедиции в Китай во время Второй Опиумной войны в 1857 году, перед тем как осесть в Кракове в австрийской Польше, где он основал школу фехтования. Одетые в черную форму с белым крестом и красной феской, многие из них вооруженные винтовками Минье еще с Крымской войны, польские зуавы поклялись умереть нежели сдаться русским.

Тайное революционное правительство собралось в Варшаве. Оно объявило «всех сынов Польши свободными и равными гражданами», дав крестьянам право владения землей, и взывая к помощи к нациям Европы. Папа Пий IX повелел читать специальные молитвы за победу католической Польши над православной Россией, и вел активную деятельность по возбуждению сочувствия польским повстанцам в Италии и Франции. Наполеон хотел высадить войска на Балтике для поддержки поляков, но его удержали британцы, которые не хотели возобновления Крымской войны. В конце концов, конкурирующее с восстанием вторжение Франции в Мексику, помешало отправке войск. Дипломатическое вмешательство западных держав на стороне Польши только озлобило русских, которые видели в этом предательство, особенно Франции в особенности. Это только добавило решительности в подавлении польского восстания. Русская армия сжигала города и деревни. Десятки тысяч польских мужчин и женщин были сосланы в Сибирь, сотни повстанцев были публично повешены.

Разочарованные последствиями своей профранцузской политики, русские отдалились от Франции после польского восстания и вернулись к своему старому альянсу с Пруссией, второй владелицей польской территорией и единственной, которая поддержала их против поляков (военное соглашение позволило русским перевозить войска на прусских поездах). Для Александра, который всегда лелеял сомнения относительно либеральной Франции, Пруссия казалась более надежным консервативным союзником, и противовесом растущему влиянию и мощи Франции на континенте. Русские обеспечили значительную поддержку Отто фон Бисмарку, прусскому премьер-министру, чей консерватизм был замечен царем в его бытность послом в Санкт-Петербурге между 1859 и 1862 годами. Бисмарк сам ставил высшим приоритетом хорошие отношения с Россией, которая последовательно поддерживала войны Пруссии против Дании (1864), Австрии (1866) и Франции (1870). После поражения Франции и при объединенной поддержке благодарной Германии, объединенной Бисмарком, в 1871 году Россия смогла наконец избавиться от статьи XI Парижского соглашения, что позволило возродить Черноморский флот. События происходили так быстро в пятнадцать лет после соглашения, международный ландшафт полностью изменился: Наполеон III оказался в изгнании в Англии, после свержения войсками Третьей республики, Австрия и Франция растеряли силу и престиж, появление Германии и Италии как новых государств, проблемы и страсти Крымской войны быстро ушли со сцены.

Если говорить о территории, то Россия не понесла потерь, но она была унижена Парижским соглашением. Помимо потери Черноморского флота и Бессарабии, она потеряла престиж на Балканах и утратила все достижения, достигнутые в Восточном вопросе с восемнадцатого века. Россия не восстановит свою позицию в Европе до самого 1945 года.

Демилитаризация Черного моря была самым сильным ударом для России, которая больше не могла защитить свое уязвимое побережье против британцев или любого другого флота, если султан объявит им войну. Уничтожение Черноморского флота, Севастополя и других морских баз было унижением. Никогда ранее великая держава не подпадала под принудительное разоружение, даже Франция после Наполеоновских войн. То как обошлись с Россией это был беспрецедентный случай для Европейского концерта, который подразумевал, что никакая великая держава не должна быть унижена другими. Но союзники даже не задумывались об этом, что они имели дело с европейской державой в России. Они относились к ней как к полуазиатскому государству. Во время переговоров на Парижском конгрессе Валевский спросил британских делегатов, не будет ли слишком унизительно для русских, если западные державы отправят консулов в черноморские порты для наблюдения за демобилизацией. Коули настаивал, что нет, отмечая, что такое же условие было выдвинуто против Китая в Нанкинском договоре после Первой Опиумной войны^{583}.

В самой России поражение в Крымской войне уронило престиж армии и подчеркнуло необходимость модернизации средств обороны страны, не только в чистом военном смысле, но в целом, через постройку железных дорог, индустриализации, здоровые финансы и так далее. Военный министр потерял то положение которое он имел в правительстве Николая I и его затмили министры финансов и внутренних дел, хотя он неизбежно получал львиную долю государственных расходов.

Образ страны в головах русских, которые они себе создали — крупнейшей, богатейшей и самой сильной страны в мире внезапно рухнул. Отсталость России вышла наружу. Призывы к реформам слышались изо всех слоев общества. Теперь все было под вопросом. Крымская катастрофа выявила недостатки во всех институтах России — не только коррупцию и некомпетентность военного командования, технологическую отсталость армии и флота, неадекватность дорог и недостаток железных дорог, которые были виноваты в проблемах снабжения, но и в плохом состоянии крепостных и неграмотности крепостных, из которых состояла армия, неспособность крепостной экономики поддерживать войну против индустриальных держав, провалы самой автократии. Критики концентрировались на Николае I, чья высокомерная и своенравная политика довела страну до разорения и такого количества человеческих жертв. «Общественное мнение теперь очень презрительно к памяти Николая», отметила Тютчева в своем дневнике.

Даже среди правящей элиты признавали банкротство николаевской системы. «Боже мой, сколько жертв!» писал царский цензор Александр Никитенко в своем дневнике. «Одного мановения безумной воли, опьяневшей от самовластья и высокомерия, достаточно было, чтобы с лица земли исчезло столько цветущих жизней, пролито столько крови и слез, родилось столько страданий…. Мы не два года ведем войну — мы вели её тридцать лет, содержа миллион войска и беспрестанно грозя Европе. К чему все это? Какие выгоды и какую славу приобрела от того Россия?» Несколькими годами ранее Никитенко отметил, что панслависты-националисты в Москве проповедовали, что Запад в упадке, что новая славянская цивилизация под русским руководством займет её место. «А вот теперь Европа доказывает нашему невежеству, нашей апатии, нашему высокомерному презрению её цивилизации, как она сгнила. О, горе нам!»^{584}.

Одним из голосов призывающих к реформе был Толстой, чьи «Севастопольские рассказы» принесли ему литературную славу. Опыт Толстого на Крымской войне сформировал его взгляды на жизнь и литературу. Он видел от первого лица некомпетентность и испорченность многих офицеров и их часто жестокое обращение с солдатами и матросами, чья храбрость и стойкость вдохновляла его. В его дневнике за время кампании он впервые сформулировал собственные идеи радикальных реформ и поклялся бороться с несправедливостью своим пером. На пути из Одессы в Севастополь в ноябре 1854 года, лоцман лодки рассказал ему о перевозке солдат: «как солдат в проливной дождь лег на мокрое дно лодки и заснул. Как офицер прибил солдата за то, что он почесался, и как солдат на перевозе застрелился от страху, что просрочил 2 дня, и как его бросили без похорон». Контраст с тем как с солдатами обращались в западных армиях зародил в нём идею о необходимости изменений. «Я часа два провел, болтая с ранеными Французами и Англичанами», отметил он в своем дневнике в Эски-Орде, недалеко от Симферополя, тем же месяцем:

Сомнительно, что многие рядовые во французской или британской армии были озабочены искусством. При всем русском восхищении «Западом», в оценке Толстого была большая доля наивности, но подобные идеи придали энергии его реформистскому рвению.

После смерти Николая I Толстой составил набросок «Проекта о переформировании армии» и представил его графу Остен-Сакену[115], тогдашнему командующему севастопольским гарнизоном, в надежде, что он передаст его новому царю Александру, который по слухам был за более гуманную политику.

На волне этих слухов Толстой начинает свой проект с громкого объявления о принципе, который был частично правдой, но вряд ли он был честным по отношению к храбрым защитникам Севастополя:

Толстой решительно осуждал жестокое обращение с крепостными солдатами. В ранней версии своего проекта он даже зашел так далеко, что утверждал, что в «каждом побитом солдате» таится «чувство отмщения», которое было «слишком подавлено, чтобы являться реальной силой», но оно ждало своего времени, чтобы вырваться наружу («и боже мой, какие ужасы ожидают наше общество, если такое случиться»). Позже он удалит это провокационное предложение, с расчетом на то, чтобы пустить свои идеи в правительственные круги. Толстой призывал к прекращению телесных наказаний в армии, виня жестокость к солдатам в неудовлетворительных результатах России в Крымской войне. Он предлагал проекты по реформе артиллерии, которая оказалась неэффективна против винтовок Минье. Предлагая свои идеи как улучшить управление, он обрушил уничижительную критику на офицеров в Крыму, описывая их как жестоких и коррумпированных, озабоченных лишь мелочами солдатской формы и муштрой, служащих в армии лишь потому, что более они ни на что не способны. Но он опять удалил это пламенное предложение — в котором он заявлял, что главнокомандующие были придворными, выбранными царем не за компетентность — из-за того, что оно уменьшало шансы на его проект быть рассмотренным. Уже ходили слухи, что анонимный автор сатирической песни об армии, в которой в поражениях в Крыму обвинялись некомпетентные офицеры с самыми большими эполетами. Баллада широко распространилась в армии и обществе, отчего Толстой, как предполагаемый автор, получил замечание от Великого князя Михаила Николаевича, брата царя, который заявил, что стихи уничтожают мораль солдат[117]. Хотя авторство Толстого так и не было установлено точно, его продвижение по службе остановилось на поручике, звании которое он получил еще до приезда в Севастополь^{586}.

Опыт, который Толстой вынес из Крымской войны, привел его к вопросу не только о более справедливой системе в армии. Поэт Афанасий Фет, который впервые встретил Толстого на квартире Тургенева в Санкт-Петербурге зимой 1855 года, заметил в молодом человеке «невольную оппозицию всему общепринятому в области суждений». Живя в Крыму бок о бок с рядовыми солдатами Толстой открыл для себя простые радости крестьянства; это послужило отправной точкой его беспокойных поисков новой правды, как жить морально русскому дворянину и землевладельцу при всех несправедливостях крепостничества. Он уже касался этой темы ранее. В «Утре помещика» (1852) он писал о помещике (надо читать «о Толстом»), который находится в поисках счастья и справедливости в деревне, и понимает, что этого можно достигнуть лишь постоянным трудом ради других, менее счастливых нежели он. Примерно в тоже самое время, он предложил снизить барщину в своем имении в Ясной Поляне, но крепостные заподозрили его в неблаговидных намерениях (они не привыкли к такой благожелательности) и отказались принять его предложение. Но лишь в Крыму Толстой начал ощущать свою близость к крепостным, одетым в военную форму — эти «простые и добрые люди, чья доброта становится ясной во время войны». Он с отвращением смотрел на свою прежнюю жизнь — игра в карты, волокитство, чрезмерность в еде и выпивке, смущение из-за богатства, и отсутствие какого-либо реального труда в его жизни. И после войны он отправился жить крестьянской жизнью, «честной жизнью» с новообретенной уверенностью^{587}.

Ко времени возвращения Толстого в армии уже царил дух реформ. Среди наиболее либеральных и образованных дворян в целом созрело мнение о необходимости освобождения крепостных. По словам Сергея Волконского, известного декабриста и одного и дальних родственников Толстого, которого вернули и его сибирской ссылки в 1856 году, отмена крепостного права была «самым малым, что государство могло сделать для признания жертв крестьянства принесенных в две последние войны: пришло время признать в русском крестьянине гражданина». Крестьяне-солдаты в Крыму шли в бой ожидая получить свободу. Весной 1854 года тысячи крестьян явились на рекрутские станции услышав слухи о том, что царь дарует свободу каждому, что запишется в армию или на флот, после того как их отправили обратно были столкновения с солдатами и полицией. Ожидание освобождения после Крымской войны только выросло. За первые шесть лет правления Александра случилось 500 крестьянских восстаний и стачек против помещиков^{588}.

Новый царь считал, что освобождение крестьян было необходимой мерой для предотвращения революции. «Лучше отменить крепостное право сверху, чем дожидаться того времени, когда оно само собою начнет отменяться снизу», сказал он группе московских дворян в 1856 году. Поражение в Крымской войне убедило Александра, что Россия не может конкурировать с западными державами пока она не откажется от крепостной экономики и не модернизируется. Помещики имели мало представления о том, как зарабатывать на своих поместьях. Большинство из них не знало практически ничего о сельском хозяйстве или счетоводстве. И все же они продолжали расточать по прежнему, как они это всегда делали, влезая во все возрастающие долги. К 1859 году одна треть поместий и две трети крепостных находившихся в частных руках были заложены государству или дворянским банкам. Экономическая необходимость в отмене стала неоспоримой, и многие помещики волей-неволей постепенно переходили на свободные отношения с крестьянами, нанимая их. Так как выкупные платежи крестьянства должны были обнулить долги помещиков, экономические основания становились неопровержимыми[118].

В 1858 году царь созвал особую комиссию для формулирования предложений для освобождения крестьян в сотрудничестве с провинциальными дворянскими комитетами. Из-за стремления самых консервативных помещиков ограничить реформу или переформулировать правила передачи земли в свою пользу, комиссия погрязла в политических склоках практически на два года. В итоге, реакционные помещики проиграли и умеренные реформисты взяли верх, не в малой степени из-за личного вмешательства царя. Указ об освобождении крестьян был подписан Александром 19 февраля 1861 года и был зачитан крестьянам их приходскими священниками. Он был далек от того, что ожидалось. Указ дал помещикам значительное пространство для маневра, где бы они могли выбирать какую землю они могли передавать крестьянам, и какие выкупные платежи должна заплатить община, тогда как крестьяне надеялись получить землю без платы за нее[119]. Во многих местах начались восстания, иногда после слухов о том, что опубликованный закон вовсе не тот «Золотой манифест», по которому вся земля отдавалась бы крестьянам, который был подписан царем, а подменен дворянством и чиновниками, которые не хотели никакого освобождения.

Несмотря на разочарование крестьян, отмена крепостного права стала переломным моментом. Определенная свобода, на самом деле на практике ограниченная, была предоставлена массе людей, и появились основания к национальному возрождению. Писатели приравнивали указ к крещению Руси в десятом веке. Они говорили о необходимости молодой России освободить себя от грехов прошлого, чьи богатства были накоплены потом и кровью народа, о необходимости помещика и крестьянина преодолеть старые обиды и примириться в единой национальности. К примеру, Федор Достоевский писал в 1861 году «всякий русский прежде всего русский»^{589}.

Вместе с освобождением крестьян, поражение в Крымской войне ускорило планы царя по реформированию армии. Толстой был далеко не единственным, кто предлагал проекты реформ во время Крымской войны. Летом 1855 года граф Федор Ридигер, главнокомандующий гренадерским и гвардейскими корпусами, подал царю меморандум где были учтены многие из замечаний Толстого относительно офицерского корпуса. Перекладывая ответственность за неизбежное поражение России на крайнюю некомпетентность высшего командования и армейского управления, Ридигер рекомендовал обучение офицеров военной науке вместо парадов и смотров, и самым талантливым из них необходимо давать больше свободы на поле боя. Вскоре после этого подобные идеи были предложены другим высокопоставленным членом военного истеблишмента, генерал-адъютантом В.А. Глинкой, который также критиковал армейскую систему обеспечения. Были поданы проекты по строительству железных дорог, недостаток которых, по общему мнению, привел к проблем с поставками военным во время Крымской войны^{590}.

Царь учредил Комиссию для улучшения по военной части под руководством генерала Ридигера, но затем начал колебаться в исполнении предложенных реформ, не смотря на то, что он симпатизировал им, хотя планы по развитию сети железных дорог, связывающих Москву и Санкт-Петербург с основными сельскохозяйственными центрами и границами были одобрены царем еще в январе 1857 года. Александр опасался возможной реакции аристократии в то время, когда ему нужна была их поддержка в освобождении крестьян. Но поставил во главе военного министерства человека хорошо известного своей лояльностью и некомпетентностью, генерала Николая Сухозанета, который занимался малозначительными реформами, в основном мелочами, включая изменения в гвардейской форме, но включавшей две инициативы, которые имели некоторое значение: ревизия военного уголовного кодекса, по которому было снижено максимальное количество ударов в телесных наказаниях с 6000 до 1500 (число все равно достаточно большое, чтобы убить любого солдата); и меры по повышению грамотности и военной выучки солдат-крестьян, которые практически все были неграмотны и негодны к современной войне, как это показала Крымская война.

Одним из результатов улучшения образования в армии стало создание «Военного сборника». Его целью было донесение до офицеров и солдат живых статей о военной науке и делах, рассказов, поэм и статей об обществе, написанных в либеральном духе реформ. Исключенный из военной цензуры, он был похож в концепции на «Военный листок», который Толстой предлагал создать в 1854 году.

Его литературная часть редактировалась Николаем Чернышевским, редактором очень влиятельного демократического журнала «Современник», в котором выходили работы Толстого и его собственные. Чернышевский сам стал автором романа «Что делать?» (1862), который вдохновлял несколько поколений революционеров, включая Ленина. К 1860-м «Военный сборник» конкурировал по тиражам с «Современником» с более чем 5000 подписчиков, демонстрируя, что идеи реформ нашли свою аудиторию в русской армии после Крымской войны.

Идея основать «Военный сборник» происходила от Дмитрия Милютина, главной движущей силе военных реформ после Крымской войны. Профессор Военной академии, где он преподавал после тяжелого ранения в кампании 1838 года против Шамиля на Кавказе, Милютин был блестящим военным аналитиком, который быстро учел опыт поражения в Крыму: необходимость реформ и модернизации армии по моделям западных армий, которые так успешно разбили отсталую крепостную армию России. Вскоре он смог применить свои идеи на практике в продолжающейся войне на Кавказе.

В 1856 году царь назначил своего давнего доверенного князя А.И. Барятинского наместником на Кавказе, с чрезвычайными полномочиями, чтобы покончить с войной против Шамиля. Барятинский был сторонником расширения влияния России на Кавказе и в Центральной Азии, как противоядия от потери влияния в Европе после Крымской войны. Он смог убедить в этом Александра. Еще до того, как было объявлено о Парижском соглашении, царь объявил о намерении усилить кампанию против мусульманских повстанцев на Кавказе. Он исключил Кавказ из общей демобилизации, мобилизовал новые полки, и приказал купить за границей 10 000 винтовок Минье, чтобы отправить из Барятинскому, который к концу 1857 года контролировал одну шестую военного бюджета и 300 000 человек. Барятинский назначил Милютина своим начальником штаба, для проведения военных реформ, которые он видел необходимыми на Кавказе: если они станут успешными на Кавказе, тогда это укрепит его доводы в пользу реформ во всей русской армии. Пользуясь западными источниками в военной науке и предложениями генерала Ридигера, Милютин предложил рационализировать иерархию управления, предоставив больше инициативы и ресурсов местным командирам, чтобы они могли использовать свою оценку обстановки в местных условиях, идея, которая требовала общего улучшения подготовки офицеров^{591}.

Окончание Крымской войны полностью деморализовало движение Шамиля. Без вмешательства западных держав и с практически отсутствующей поддержкой со стороны оттоманов, партизанское движение мусульманских племен практически уже не могло продолжать сражаться с русскими. Чеченцы устали от войны, которая шла уже сорок лет, и делегации со всей Чечни призывали Шамиля к миру с русскими. Шамиль хотел продолжать бороться. Но против такого резкого роста войск использованных Барятинским, он не смог уже продержаться долго и в итоге сдался русским 25 августа 1859 года[120].

После такого триумфа армии на Кавказе, по рекомендации Барятинского царю, Милютин был назначен военным министром в ноябре 1861 года. Как только Указ об освобождении крестьян вступил в действие, Александр почувствовал, что теперь пришло время приступить к военным реформам. Пакет законов подготовленный Милютиным для царя был основан на его ранних планах. Самым важным (вступившим в действие только в 1874 году) было введение общей воинской повинности, военная служба стала обязательной для всех мужчин в возрасте 20 лет. Организованная в территориальную систему военных округов для поддержания армии мирного времени, новая русская система была подобна современным ей призывным системам других европейских государств, хотя в царской России, где государственные финансы были в неадекватном состоянии, а классовые, религиозные и этнические иерархии продолжали влиять на любую политику, универсальный принцип так никогда и не был полностью применен. Основным пунктов законов Милютина была военная эффективность, но гуманитарные соображения никогда не принимались в расчет при проведении реформ. Его фундаментальной миссией было изменить армейскую культуру так, чтобы она брала в расчет солдата-крестьянина как не крепостного, а как гражданина. Были модернизированы военные школы, с большим упором на обучение военным наукам и технологиям. Начальное образование стало обязательным для всех рекрутов, таким образом армия стала важным средством образования крестьянства. Военная юридическая система была преобразовано, а телесные наказания отменены, по крайней мере в теории, ибо на практике русского солдата продолжали наказывать физически и иногда даже пороли за мелкие нарушения дисциплины. Армейская крепостная культура продолжала оказывать свое влияние на рядового солдата до 1917 года.

Крымская война укрепила в России давнее презрительное настроение к Европе. Ощущалось чувство предательства, от того что Запад принял сторону турок против России. В первый раз в истории европейский альянс воевал в большой войне на стороне мусульманской страны против другого христианского государства.

Никто ненавидел Европу более чем Достоевский. Во время Крымской войны он служил солдатом в Семипалатинской крепости в Центральной Азии после выхода из сибирского острога, куда он был сослан за участие в левом кружке Петрашевского в 1849 году. В своем единственном стихотворении, когда-либо опубликованном (а поэтические качества «На европейские события 1854 года» таковы, что понятно, почему это так), Достоевский выводит Крымскую войну как «распятие русского Христа». Но, как он предупреждает западных читателей в своей поэме, Россия воспрянет, и когда она это сделает, она повернет на Восток в её предопределенной миссии по крещению мира.

Потерпев поражение от Запада, Россия обратилась к Азии в её имперских планах. Для Барятинского и военного министерства поражение Шамиля на Кавказе послужило трамплином для русских завоеваний независимых ханств Центральной Азии. Горчаков и министерство иностранных дел не были так уверены, опасаясь, что экспансионистская политика помешает попыткам улучшения отношений с британцами и французами. Попав между этих двух полюсов, в 1856–57 годах царь решил, что судьба России лежит в Азии и только Британия стоит на пути исполнения этой судьбы. Под сильным влиянием климата взаимного недоверия между Россией и Британией после Крымской войны, эта точка зрения будет определять политику России в Большой игре, её имперское соперничество с Британией за господство в Центральной Азии.

Царь был озабочен растущим присутствием британцев в Персии после их победы в англо-персидской войне 1856–57 годов. По Парижскому соглашению от марта 1857 года, персы покинули Герат, город на северо-западе Афганистана, который они занимали при поддержке русских в 1852 и 1856 годах. Из корреспонденции с Барятинским очевидно, что Александр опасался того, что британцы могут использовать свое влияние в Тегеране, чтобы утвердиться на южных берегах Каспия. Он разделял мрачные взгляды Барятинского на то, что «появление британского флага на Каспии будет решающим ударом не только для влияния на Восток, не только для нашей международной торговли, но и для политической независимости Империи».

Александр заказал Сухозанету доклад, «О возможности неприязненного столкновения России с Англией в Средней Азии». Хотя отчет исключал идею о военной опасности со стороны британцев, царь настаивал на своих опасениях, что британцы могут использовать свою Индийскую армию для завоевания Центральной Азии и изгнать русских с Кавказа. Весной 1857 года британский пароход Кенгуру и несколько еще более мелких судов с военным грузом для Шамиля были перехвачены у черкесского побережья. У России более не было флота для того, чтобы предотвращать подобное вмешательство британцев в свои дела. Александр потребовал «категорических объяснений» от британского правительства, но не получил ответа. «Неупоминаемый позор», как он назвал дело парохода Кенгуру, только усилило веру царя, что Россия не будет в безопасности от британской угрозы пока Кавказ остается непокоренным, а центральноазиатские степи не находятся под её политическим контролем.

Во время Крымской войны русские рассматривали идеи нападения через Центральную Азию и Кандагар и Индию, в основном как средство отвлечения британских войск от Крыма. Хотя эти планы и были отвергнуты за непрактичность, слухи о русском вторжении в Индии ходили широко и в них верили, где подстрекающие памфлеты призывали мусульман и индусов воспользоваться истощением британцев в Крыму и поднимать восстания против их правления. Начало восстания сипаев в начале лета 1857 года, вернуло царя к мысли изменить планы относительно Центральной Азии. Королевский флот мог угрожать побережью Балтики, на Тихом океане и в Черном море, который остался беззащитным в результате навязанной Парижским соглашением демилитаризации. Единственное место где русские могли хотя бы создать видимость контр-угрозы была Индия. Британцы очень чувствительно относились к любой угрозе Индии, в основном из-за очень хрупкой базы налогообложения, и они не смели повышать налоги по политическим причинам. Мало кто из русских стратегов верил в осуществимость кампании против Индии, но действовать британцам на нервы было хорошей тактикой.

Осенью 1857 года царь заказал стратегический меморандум по Центральной Азии у молодого блестящего военного атташе Николая Игнатьева, которого заметили после того, как он представлял Россию по вопросу спорной границы с Молдавией на Парижском конгрессе. Рассматривая возможность возобновления войны с Британией, Игнатьев настаивал на том, что единственное место, где Россия имела шанс на победу была Азия. Сильная Россия в Центральной Азии была «лучшей гарантией мира», поэтому Россия может использовать кризис в Индии для укрепления своих позиций за счет Британии в «странах, которые отделяют Россию от британских владений». Игнатьев предлагал отправить экспедиции для разведки и составления карт «неоткрытой» степи Центральной Азии для развития русской торговли и военной разведки. Развивая торговые и дипломатические связи с ханствами Коканда, Бухары и Хивы, Россия может превратить их в буферные государства против британской экспансии. Одобрив план, царь отправил экспедицию в Хиву и Бухару под руководством Игнатьева, который заключил экономические соглашения с двумя ханствами летом 1858 года. Официально миссия была под эгидой министерства иностранных дел, но неофициально она также работала на военное министерство, собирая топографические, статистические и «общую военную информацию» о разных маршрутах в Центральную Азию. С самого начала российской инициативы существовала и более активная политика, поддерживаемая сторонниками Барятинского в Военном ведомстве, по созданию протекторатов и военных баз в ханствах для завоевания Туркестана и Центральной Азиатской степи прямо до границ Афганистана^{593}.

Русское продвижение в центральную Азию проходило под руководством двух ветеранов Крымской войны. Одним был Михаил Черняев, который сражался с турками на Дунае в 1853 году и отличился при Инкермане и Севастополе, перед тем как его перевели защищать русских поселенцев от набегов центральноазиатских племен в степях южного Оренбурга. Начиная с 1858 года Черняев сам начал осуществлять глубокие рейды на территорию Туркестана, уничтожая поселения киргизов и других враждебных племен и поддерживая восстания против ханств Хивы и Коканда других центральноазиатских племен, которые были готовы объявить лояльность России. Военные инициативы Черняева молчаливо поддерживаемые, но не поощряемые официально военным министерством, привели к тихой аннексии Туркестана. В 1864 году Черняев повел отряд в тысячу человек через степи Туркестана, чтобы занять Чимкентскую крепость. Соединившись со вторым отрядом из Семипалатинска, они захватили Ташкент, в 130 километрах к югу, таким образом подчинив российской власти этот важный центра центральноазиатской торговли хлопком. Черняев был награжден Георгиевским крестом и назначен военным губернатором Туркестана в 1865 году. После яростных протестов британцев, которые опасались, что войска русских могут двинуться их Ташкента в Индию, русское правительство отказалось признавать ответственность за операцию проведенную Черняевым. Генерала вынудили уйти в отставку в 1866 году. Но неофициально в России его принимали как героя. Националистическая пресса объявила его «Ермаком девятнадцатого века»[121].

А тем временем завоевание центральноазиатских степей продолжилось под руководством генерала Кауфмана, второго ветерана Крымской войны, который руководил саперами при осаде Карса, до того как стал руководителем инженеров в военном министерстве при Милютине. Кауфман заменил Черняева на посту военного губернатора Туркестана. В 1868 году он завершил завоевание Самарканда и Бухары. Через пять лет Хива так же пала перед русскими, за ней последовал Коканд в 1876 году. Власть осталась в руках соответствующих ханов, насколько дело касалось внутреннего управления, но теперь русские контролировали внешнюю политику, Бухара и Хива фактически стали протекторатами, похожими на княжества в Британской Индии.

Черняев и Игнатьев стали важными фигурами панславянского движения в 1860-х и 1870-х годах. Вместе с поворотом России на восток, панславянство стало другим ответом русских на поражение в Крымской войне, их обида на Европу привела к взрыву националистких чувств. При ослабленной цензуре вследствие либеральных реформ царя, множество новых панславянских журналов яростно критиковали русскую внешнюю политику перед Крымской войной. В особенности они нападали на легитимистские принципы Николая I, из-за которых он принес в жертву балканских христиан ради интересов Европейского концерта. «Для равновесия Европы», писал Погодин в первом номере панславянского журнала Парус в январе 1859 года, «десять миллионов славян должны стонать, страдать и мучиться под игом самого дикого деспотизма, самого необузданного фанатизма и самого отчаянного невежества»^{594}. После того как Горчаков отбросил легитимистские принципы панславяне с новой силой стали призывать правительство к освобождению балканских славян от турецкого владычества. Некоторые даже доходили до того, что заявляли, что Россия должна защитить себя от враждебного Запада объединив всех славян Европы под русским руководством — идея, впервые выдвинутая Погодиным во время Крымской войны, теперь повторялась все настойчивее в его работах.

Вместе с ростом популярности панславянских идей среди русских интеллектуальных и правительственных кругов, возникло множество филантропических организаций для продвижения панславянских идей через отправку денег балканским славянам на школы и церкви, приглашение в Россию студентов. Московский славянский благотворительный комитет был основан в 1858 году с появлением отдельных филиалов в Санкт-Петербурге и Киеве в 1860-х годах. Существующий на частные пожертвования и за счет министерства образования он объединил вместе чиновников и военных (многие из них были ветеранами Крымской войны, которые сражались на Балканах) с академиками и писателями (включая Достоевского и Тютчева, оба они принадлежали к Санкт-Петербургскому комитету).

В первые послевоенные годы панславяне избегали обсуждения более радикальных идей из разряда славянского политического объединения и не критиковали слишком сильно внешнюю политику правительства (взгляды Погодина привели к тому, что Парус был закрыт). Но в начале 186о-х, когда Игнатьев превратился в сторонника панславянства и стал важной фигурой в правительстве, они стали громче заявлять о своих взглядах. Растущее влияние Игнатьева во внешней политике основывалось в первую очередь на его крайне успешных переговорах по заключению русско-китайского договора в Пекине, в ноябре 1860 года, который отдал во владения России Амурскую и Уссурийскую области и Владивосток на Дальнем Востоке. В 1861 году Игнатьев стал директором Азиатского департамента в Министерстве иностранных дел, подразделения ответственного за политику России на Балканах. Через три года он был назначен царским посланником в Константинополе — пост, который он будет занимать до русско-турецкой войны 1877–78 годов. Все эти годы Игнатьев продвигал идею военного решения Восточного вопроса на Балканах: финансируемые русскими восстания славян против турецкого правления и вмешательство царской армии приведут к освобождению славян и созданию Славянского союза под русским руководством.

Панславянские амбиции на Балканах первоначально сосредотачивались на Сербии, где восстановление на троне в 1860 году европеизированного, но автократичного князя Михаила воспринималось как победа русского влияния и еще одного поражения австрийцев. Горчаков поддерживал сербское движение за освобождение от турок, опасаясь тем не менее того, что если сербы получат независимость самостоятельно, сербы могут попасть под австрийское или западное влияние. В письме русскому консулу в Бухаресте, министр иностранных дел подчеркивал, что «наше направление политики на Востоке главным образом содействовать укреплению материального и морального состояния Сербии, предоставляя ей возможность стать во главе движения на Балканах». Игнатьев пошел даже дальше, обосновывая немедленное решение Восточного вопроса военным способом. Приняв предложения от князя Михаила, он призывал русское правительство поддержать сербов в войне против турок и помочь им образовать конфедерацию с болгарами, к которой могли бы присоединиться Босния, Герцеговина и Черногория.

Под давлением панславян русский министр иностранных дел увеличил поддержку сербского движения. После турецкой бомбардировки Белграда в 1862 году русские созвали особую конференцию участников Парижского соглашения в Канлидзе недалеко от Константинополя и в итоге добились удаления последних турецких гарнизонов из Сербии в 1867 году. Это была первая дипломатическая победа после окончания Крымской войны. На волне успеха русские поддержали сербскую попытку создать Балканскую лигу. Сербия сформировала военный альянс с Черногорией и Грецией и заключила пакт о дружбе с румынским руководством, установила более тесные связи с хорватскими и болгарскими националистами. Русские финансировали сербскую армию, хотя миссия отправленная Милютиными на инспекцию, обнаружила её в ужасном состоянии. Затем осенью 1867 года князь Михаил отказался вступать в войну с турками, в ответ русские остановили военные кредиты. Убийство Михаила в июне следующего года покончило с русско-сербским сотрудничеством и привело к развалу Балканской лиги^{595}.

Следующие семь лет на Балканах были периодом относительного спокойствия. Имперские монархии России, Австро-Венгрии и Германии (Тройственный союз 1873 года) гарантировали соблюдение статус кво на Балканах. Официальная русская политика в эти годы основывалась на твердой приверженности европейскому балансу сил, и используя её Горчаков добился на конференции европейских держав в Лондоне в 1871 году важнейшей дипломатической победы, аннулировав статьи Парижского соглашения касающиеся Черного моря. Но неофициально политика России была направлена на развитие панславянских движений на Балканах — политика координировавшаяся Игнатьевым из русского посольства в Константинополе через сеть консульств в балканских столицах. В своих мемуарах, написанных в конце его долгой жизни в 1900-е годы, Игнатьев объяснял, что его целью на Балканах в 1860-х и 1870-х годах было разрушение Парижского договора, восстановление контроля над южной Бессарабией и турецкими проливами, либо напрямую через военные завоевания, либо косвенно, через договор с зависимой Турцией, какой она была накануне Крымской войны. «Вся моя деятельность в Турции и среди славян», писал он, «вдохновлялась… видом на то, что Россия одна могла бы править на Балканском полуострове и Черном море… Расширение Австро-Венгрии было бы остановлено и балканские народы, особенно славяне, направят свой взор исключительно на Россию и свяжут свое будущее с ней»^{596}.

Летом 1875 года восстания христиан против турецкого правления в Герцеговине распространилось на сервер в Боснию, а затем в Черногорию и Болгарию. Восстания были спровоцированы резким увеличением налогов для христианских крестьян турецким правительством, так как неурожаи привели Порту к финансовому кризису. Вскоре восстания приняли характер религиозной войны. Лидеры восстаний обратили взоры на Сербию и Россию. Подбадриваемые (или провоцируемые) Игнатьевым, сербские националисты в Белграде призвали свое правительство отправить войска на защиту славян против турок и объединить их в Великую Сербию.

В Болгарии восставшие были плохо вооружены и организованы, но их уровень ненависти к туркам был запредельным. Весной 1876 года восстание привело к резне мусульманского населения, которое сильно увеличилось со времени Крымской войны из-за иммиграции полумиллиона крымских татар и черкесов, спасающихся от русских в Болгарии. Напряженность в отношениях с христианами выросла, когда новоприбывшие вернулись к полукочевому образу жизни, устраивая набеги на христианские поселения, воруя скот, чего крестьяне ранее в этих районах не испытывали. Не имея достаточно регулярных войск для подавления болгар, оттоманские власти использовали башибузуков, нерегулярные части, в основном набранные из местного мусульманского населения, которые жестоко подавили своих христианских соседей, убив при этом около 12 000 человек. В горной деревушке Батак, где тысяча христиан укрылась в церкви, башибузуки подожгли здание, убив всех кроме одной старухи, которая выжила и смогла рассказать об этом^{597}.

Новости о зверствах в Болгарии разошлись по миру. Британская пресса заявляла о резне «десятках тысяч» беззащитных христианских жителей устроенной «фанатичными мусульманами». Британское отношение к Турции резко изменилось. Старая политика поддержки Танзиматских реформ, в надежде на то, что турки станут примерными учениками английского либерального управления была подвергнута сомнению, а для многих христиан полностью подорвана, болгарской резней. Гладстон, лидер либеральной оппозиции, чьи взгляды на внешнюю политику были тесно связаны с его англиканскими моральными принципами, возглавил общественную кампанию за британское вмешательство ради защиты балканских христиан от турецкого насилия. Гладстон очень осторожно поддерживал Крымскую войну. Он был враждебен идее присутствия турок в Европе по религиозным мотивам, и давно хотел использовать британское влияние для обеспечения большей автономии для христиан в Оттоманской империи. В 1856 году он даже выдвинул идею новой греческой империи на Балканах для обеспечения защиты христиан, не только от мусульман турции, но от русских и папы^{598}.

Самая сильная реакция на болгарскую резню была в России. Сочувствие к болгарам охватило все образованное общество на волне патриотических настроений, усиленных национальным желанием отмщения туркам за Крымскую войну. Призывы к вмешательству для защиты болгар слышались отовсюду: от славянофилов, таких как Достоевский, который видел в войне за освобождение балканских славян исполнение исторической судьбы России в объединении православных; от западников, таких как Тургенев, который считал освобождение угнетенной Болгарии долгом либерального мира. Это был золотой момент для панславян для реализации их мечты.

Официально Россия осудила христианские восстания на Балканах. Ей пришлось защищаться, так как западные правительства обвиняли её в подстрекании к мятежам. Но панславянское общественное мнение, в особенности газета Русский мир, владельцем и главным редактором которой был Черняев, бывший военный губернатор Туркестана, открыто поддержало балканских христиан и призывало правительство к тому же. «Скажи лишь одно слово, Россия», предрекал Русский Мир, «и не только все Балканы… но и все славяне… поднимутся с оружием в руках против своих угнетателей. В союзе с 25 миллионами православных братьев, Россия наведет страх на всю Западную Европу». Все зависело от действий Сербии, «Пьемонта Балкан», по словам Черняева. Царь и Горчаков предупредили руководителей Сербии от вмешательства в восстания, хотя частным образом они симпатизировали панславянам («делайте что хотите, при условии, что официально нам об этом ничего не известно», сказал барон Жомини, временно исполняющий функции главы русского министерства иностранных дел, членам Санкт-Петербургского комитета). Подстрекаемые Игнатьевым и русским консулом в Белграде, а также прибытием Черняева в качестве добровольца в апреле, руководители Сербии объявили Турции войну в июне 1876 года^{599}.

Сербы рассчитывали на военное вмешательство России. Черняев стал во главе их основной армии. С его присутствием и обещаниями, сербы поверили, что случится повторение балканской войны 1853–54 годов, когда Николай I отправил армию в Дунайские княжества в ожидании — и будучи совершенно разочарованным — что это послужит причиной войны за освобождение славян. Общественное мнение в России становилось все более воинственным. Националистическая пресса призывала армию защитить христиан от турок. Панславянские группы отправляли добровольцев сражаться на их стороне — примерно пять тысяч человек отправились в Сербию[122]. Были организованы подписки по сбору средств для славян. Прославянские настроения захлестнули общество. Люди обсуждали войну как крестовый поход — повторение войны против турок в 1854 году.

К осени 1876 года военная лихорадка распространилась по двору и правительственным кругам. Армия Черняева потерпела поражение. В ответ на его отчаянные мольбы о помощи царь отправил Порте ультиматум и мобилизовал свои войска. Этого хватило, чтобы турки остановили войну против сербов, которые в итоге заключили с ними мир. Бросив сербов, русские теперь переключили свое внимание на болгар и потребовали для них автономии, что было неприемлемо для турок. Уверенная в нейтралитете Австрии из-за обещаний ей Боснии и Герцеговины, Россия в апреле 1877 года объявила Турции войну.

С самого начала русского наступление на Балканах приобрело характер религиозной войны. Оно до крайней степени напоминало начальную русско-турецкую фазу Крымской войны. Когда русские пересекли Дунай под командованием Великого князя Николая, к ним присоединились славянские добровольцы, болгары и сербы, некоторые из них потребовали денег за то, что они будут сражаться, но большинство сражалось за национальную независимость против турок. Это был тот самый тип войны, которого хотел добиться Николай для своих войск, когда они пересекли Дунай в 1853–54 года. Под влиянием славянских восстаний Александр рассматривал даже взятие Константинополя и договор относительно Балкан на собственных условиях. Его побуждала к этому не только панславянская пресса, но его собственный брат, Великий князь Николай, который писал ему, после того как его армии заняли Андринополь, недалеко от Константинополя[123], в январе 1878 года: «мы должны дойти до центра, до Царьграда, и там завершить святое дело, за которое мы взялись». Панславянские ожидания были на своем пике. «Константинополь должен быть наш», писал Достоевский, который видел его завоевание русскими армиями никак не менее чем божественное разрешение Восточного вопроса и выполнение Россией её судьбы по освобождению православного христианства:

Взволнованные наступлением русских войск на Адрианополь, британцы приказали своему Средиземноморскому флоту войти в Дарданеллы и парламент согласился выделить 6 миллионов фунтов на военные цели. Это было повторением маневров приведших к Крымской войне. Под давлением британцев русские согласились на перемирие с оттоманами, но продолжали двигаться в сторону Константинополя, остановившись только ввиду Королевского флота у Сан-Стефано, деревушки сразу за пределами турецкой столицы, где 3 марта был подписан договор с турками. По договору Сан-Стефано, Порта соглашалась признать полную независимость Румынии, Сербии и Черногории, а также автономию большого Болгарского государства (включающего Македонию и часть Фракии). В обмен на узкую полоску земли к югу от Дуная Румыния уступала России южную Бессарабию обратно, территорию отнятую у русских по Парижскому договору. С восстановлением статуса Черного моря семь лет назад Россия успешно вернула все потери, которые она понесла после Крымской войны.

Сан-Стефанский мир был преимущественно успех Игнатьева. Он был осуществлением большинства из его панславянских мечтаний. Но для западных держав он оказался совершенно неприемлем, которые вступили в войну против русских в 1854 году, чтобы позволить им сделать это снова двадцать четыре года спустя. В Британии старые воинственные настроения выразились в джингоизме, новом агрессивном векторе решительной внешней политики, который описывает популярная песня пабов и мюзик-холлов того времени:

Опасаясь британского вмешательства и возможного повторения Крымской войны, царь приказал Великому князю отозвать войска к Дунаю. Пока они отступали, они параллельно приняли участие в мести мусульманам Болгарии, к которым присоединились христианские добровольцы, а иногда они были и зачинщиками: несколько сотен тысяч мусульман бежали из Болгарии в Оттоманскую империю в конце русско-турецкой войны.

Настоянные положить конец экспансии России на Балканах, великие державы собрались на Берлинский конгресс для пересмотра Сан-Стефанского мира. Основной претензией британцев и французов было образование большой Болгарии, которую рассматривали как русского троянского коня, угрожающего Оттоманской империи в Европе. С прямым доступом до Эгейского моря в Македонии, это большое болгарское государство с легкостью могло быть использовано русскими для нападения на турецкие проливы. Британцы вынудили русских согласиться на разделение Болгарии, вернув Македонию и Фракию под прямой оттоманский контроль. За неделю до Берлинского конгресса, Бенджамин Дизраэли, британский премьер-министр, заключил с оттоманами секретный союз против России, по которому Британия могла занять стратегически важный остров Кипр и перевезти войска из Индии. Когда о союзе стало известно и из-за угроз Дизраэли начать войну, русские уступили его требованиям.

Берлинский конгресс покончил с панславянскими надеждами России. Игнатьев был отставлен с поста посланника в Константинополе и ушел в отставку. Вернувшись домой героем, Дизраэли заявил, что он привез из Берлина «мир с честью». Перед Палатой общин он сказал, что Берлинский договор и Кипрская конвенция защитят Британию и её маршрут в Индию против русской агрессии на годы вперед. Но напряженность на Балканах не спала. Во многих отношениях конгресс посеял семена будущих балканских войн и Первой мировой войны, оставив неразрешенными многие конфликты. Прежде всего фундаментальная проблема Восточного вопроса, «больной человек Европы», Турция, осталась нерешенной. Как признался по возвращению из Берлина британский министр иностранных дел герцог Солсбери, «мы снова установим шаткое подобие турецкого правления на юге Балкан. Но это лишь передышка. В нём не осталось ни капли жизни»^{601}.

В Иерусалиме, где начались все эти международные конфликты, окончание Крымской войны было объявлено 14 апреля 1856 года. Салют из пушек известил о том, что паша получил информацию о мире и его войска собрались на общей площади за Яффскими воротами для благодарственных молитв, руководимых имамом. На той же самой площади они уже собирались в сентябре 1853 года, чтобы отправиться сражаться за своего султана против России^{602}. В Иерусалиме история сделала полный круг.

Двенадцать дней спустя, 26 апреля, старые конфессиональные распри начались снова. Вспыхнули схватки между греками и армянами во время церемонии снисхождения Благодатного огня в церкви Гроба Господня. За несколько дней до этой священной церемонии противоборствующие группы паломников пронесли различное оружие в церковь и спрятали его там. Других снабдили ножами и пиками через окно рядом с крышей монастыря св. Николая. Не ясно, как все началось, докладывал британский консул Финн три дня спустя, который стал свидетелем этого, но «во время схватки ракеты взлетели вверх и попали в галереи, разрушив ряды ламп и порвав церковные изображения представляющие самые святые символы церкви, стекло и масло полились на их головы, серебряные лампы на серебряных цепях были сорваны и исчезли». Паша оставил свое место на галерее и приказал своей охране разнять дерущихся. Но он был сильно ранен ударом по голове, и его унесли на руках — толпа в церкви была слишком плотная, чтобы выбраться оттуда иным образом, его секретаря избили. В конце концов, отряд солдат Паши изолировал бунтовщиков, церковные служители привели все в порядок, церемония снисхождения огня продолжилась как обычно, монахи стояли вокруг гроба господня, паства повторяла «господи, помилуй», пока не появился патриарх с зажженными свечами и, когда церковные колокола зазвонили, паломники потянулись вперед к нему, чтобы зажечь свои факелы от чудесного пламени^{603}.