Крымская война: история

3. Русская угроза

Голландский пароход вошел в доки Вулвича поздним вечером в субботу, 1 июня 1844 года. Единственными пассажирами были «граф Орлов», — псевдоним царя Николая, — и его свита, путешествующие инкогнито из Санкт-Петербурга. С момента жестокого подавления Россией польского восстания в 1831 году Николай жил в страхе перед убийством польскими националистами, противостоящими русскому правлению на своей родине, поэтому он путешествовал под чужим именем. В Лондоне проживала большая община польских изгнанников и поэтому были опасения за безопасность царя с самого первого момента, когда визит начал обсуждаться британским правительством в январе. Ради безопасности Николай не сказал никому о плане поездки. Остановившись ненадолго в Берлине, экипажи царя помчались дальше через континент, так, что никто в Британии не знал о его неминуемом прибытии до тех пор, пока он не сел на борт парохода в Гамбурге 30 мая, менее чем за два дня до прибытия в Вулвич.

Даже барон Брунов, русский посол в Лондоне, не был поставлен в известность о подробностях маршрута царя. Не зная о том, когда прибудет пароход, Брунов провел всю субботу в доках Вулвича. Наконец в 10 часов вечера пароход причалил. Царь сошел на берег, едва узнаваемый в сером пальто, которое он носил во время турецкой кампании 1828 года, и поспешил вместе с Бруновым в русское посольство Эшбернэм Хаус и Вестминстере. Несмотря на поздний час, он послал записку принцу-консорту, прося о встрече с королевой настолько рано, насколько это будет удобно. Привыкший вызывать своих министров в любое время дня и ночи, ему не пришло в голову, что было бы грубо будить принца Альберта в столь ранний час^{70}.

Это не был первый визит царя в Лондон. У него сохранились приятные воспоминания от его предыдущего визита в 1816 году, в возрасте двадцати лет и все еще в статусе великого князя, он имел огромный успех у женской половины английской аристократии. Леди Шарлотта Кэмпбелл, известная красавица и фрейлина принцессы Уэльской, она говорила о нем: «Какое милое создание! Он дьявольски красив! Он станет самым красивым мужчиной в Европе». Из того путешествия Николай вынес впечатление, что он приобрел союзника в лице английской монархии и аристократии. Как деспотичный властитель самого большого государства в мире Николай не осознавал ограничений конституционной монархии. Он полагал, что прибыв в Британию он может решить все дела внешней политики непосредственно с королевой и её самыми высокопоставленными министрами. Это «великолепно», он сказал Виктории на их первой встрече, «встречаться иногда лично, так как нельзя всегда полагаться только на дипломатов». Подобные встречи создавали «ощущение дружбы и интереса» между правящими монархами и можно было бы достичь большего «единственной беседой для объяснения чувств, взглядов и мотивов, чем ворохом сообщений и писем». Царь думал, что он может достичь «джентльменского соглашения» с Британией о действиях в случае падения Оттоманской империи^{71}.

Это не было первой попыткой Николая найти поддержку другой державы в его планах по разделу Оттоманской империи. В 1829 году он предлагал австрийцам двустороннее разделение европейских территорий для предотвращения хаоса, могущего последовать за падением и которого он опасался, но они отклонили его предложение ради сохранения Европейского концерта. Затем осенью 1843 года он снова обратился к австрийцам, воскрешая идею Греческой империи при содействии России, Австрии и Пруссии (тройственный альянс 1815 года — Священный союз) для предотвращения дележа добычи от падения Оттоманской империи между британцами и французами. Настаивая на том, что Россия не желает расширения на Балканы, Николай предлагал австрийцам все турецкие земли между Дунаем и Адриатикой и тогда Константинополь будет открытым городом под австрийской протекцией. Но ничто из того, что он предлагал не могло развеять глубокое недоверие Вены к амбициям России. Австрийский посол в Санкт-Петербурге верил в том, что царь пытается выстроить такую ситуацию, где Россия могла бы найти предлог для защиты Турции и вмешаться в её дела и решить дело разделения территорий военной силой. То, что хочет царь, настаивал посол, это не Греческая империя при поддержке трех держав, а «государство, связанное с Россией интересами, принципами и религией, управляемое русским князем… Россия никогда не оставит эту цель. Это необходимое условие для исполнения её судьбы. Современная Греция будет поглощена этим новым государством»^{72}. С такими серьезными подозрениями австрийцы не стали бы строить планов по разделу без соглашения с британцами и французами. Поэтому Николай теперь прибыл в Лондон в надежде переманить Британию на свою сторону.

На первый взгляд, ничего не говорило о том, что Николай сможет создать новый союз с Британией. Британцы придерживались своих планов на либеральные реформы для спасения Оттоманской империи и считали русские амбиции за главную опасность. Однако царя ободряло дипломатическое сближение между Россией и Британией, установившееся в последние годы, имевшее общее основание в тревоге за растущее участие Франции в делах на Среднем Востоке.

В 1839 году французы поддержали второе восстание египетского властителя Мехмета Али против султанского правления в Сирии. С французской поддержкой египтяне нанесли поражение оттоманской армии, опять возбуждая опасения, что они двинутся на турецкую столицу, как они это уже делали шесть лет назад. Молодой султан Абдул-Меджид выглядел слишком слабо для того, чтобы оказать сопротивление обновленным требованиям Мехмета Али на наследственную династию в Египте и Сирии, особенно после того, как оттоманский флот перешел на сторону Египта в Александрии и Порта опять была вынуждена просить об иностранной поддержке. В 1833 году чтобы спасти Оттоманскую империю вмешались русские, но во втором кризисе турки работали с британцами ради восстановления правления султана. Их целью было встать между британцами и французами.

Как и русские, британцы были встревожены ростом французского вмешательства в Египте. Именно в Египте Наполеон попробовал нанести поражение Британской империи в 1798 году. Франция очень много инвестировала в выращивание хлопка и промышленность Египта начиная с 1830-х годов. В египетскую армию и флот были посланы советники. С французской поддержкой египтяне не только становились главной угрозой турецкому правлению, как лидер могущественного движения за исламское возрождение против вмешательства христианских наций в Оттоманской империи Мехмет Али еще и вдохновлял мусульманских повстанцев против царского правления на Кавказе.

Вследствие этого Россия, Британия с Австрией и Пруссией убедили Мехмета Али уйти из Сирии и принять условия соглашения с султаном. Эти условия, закрепленные на Лондонской конвенции 1840 года и ратифицированные четырьмя державами и Оттоманской империей, позволили Мехмету Али установить наследственную династию в Египте. Для обеспечения отзыва войск британский флот отправился в Александрию, а англо-австрийский десант отправился в Палестину. Некоторое время Египетский правитель упирался в ожидании французской поддержки; даже возникла угроза европейской войны, когда французское правительство отвергло условия соглашения предложенные четырьмя державами и уверяло в своей поддержке Мехмета Али. Но в конце концов французы не желая быть втянутыми в войну, уступили и Мехмет Али ушел из Сирии. По условиям следующей Лондонской конвенции 1841 года, которую французы нехотя подписали, Мехмет Али признавался как наследственный правитель Египта и обмен на признание суверенитета султана над остальной Оттоманской империей.

Важность конвенции 1841 года простиралась намного дальше гарантий сдачи Мехмета Али. Было также достигнуто соглашение закрыть турецкие проливы для всех военных кораблей за исключением кораблей союзников султана в военное время, очень крупная уступка от русских, из-за потенциальной возможности получить британский флот в Черном море, где он мог бы напасть на уязвимые южные границы. Подписав конвенцию русские отказались от привилегированной позиции в Оттоманской империи от контроля проливов в надежде на улучшение отношений с Британией и Францией.

С точки зрения царя, поддержка власти султана могла быть лишь временной мерой. С ослаблением французов из-за их поддержки внутреннего бунта Россия достигла, как думал Николай, нового понимания с британцами на Среднем Востоке. Он решил, что Лондонская конвенция открыла новые возможности для формального альянса между Россией и Британией. Появление правительства консерваторов, возглавляемого сэром Робертом Пилем в 1841 году дало царю дополнительные надежды на подобный исход, ибо тори были менее враждебны России нежели предыдущее правительство вигов лорда Мельбурна (1835–41). Царь был убежден, что правительство тори будет благосклонно к его предложению, по которому Россия и Британия должны принять на себя лидерство в Европе и решить судьбу Оттоманской империи. В 1844 году, уверенный в том, что он сможет обсудить свои планы раздела во время своей поездки, царь отбыл в Лондон.

Внезапность его июньского приезда удивила всех. Смутные разговоры о его визите циркулировали с весны. Пиль приветствовал идею на банкете в честь Русской торговой компании в Лондон Таверн второго марта и три дня спустя лорд Абердин, министр иностранных дел, послал формальное приглашение через барона Брунова, уверяя царя, что его присутствие «развеет все польские предрассудки» против России в Британии. «Для такого сдержанного и нервного человека как Абердин очень важно говорить на эту тему настолько уверенно», написал Брунов Нессельроде. Что касается королевы, поначалу она смотрела на визит царя с неохотой, на основании его долго тянущегося конфликта с её дядей Леопольдом, королем ставшей не так давно независимой Бельгии, который принимал многих польских изгнанников в свою армию в 1830-х годах. Николай, решительно настроенный держаться законных принципов Священного союза, хотел восстановить монархии, поверженные французской и бельгийской революциями 1830 года, и ему в этом помешало лишь начало польского восстания в Варшаве в ноябре того года. Его угрозы вмешательства заработали ему лишь недоверие западноевропейских либералов, которые окрестили его «жандармом Европы», когда польские повстанцы бежавшие за границу после подавления восстания находили убежище в Париже, Брюсселе и Лондоне. Такое развитие событий беспокоило королеву Викторию, но в конце концов её муж, принц Альберт (бывший племянником короля Леопольда), убедил ее, что визит царя может помочь исправить отношения между правящими домами на континенте. В своем приглашении царю Виктория написала, что она будет рада принять его в конце мая или начале июня, но твердой даты установлено не было. В середине мая все еще не было ясно, прибудет ли Николай. В конце концов, королева узнала о его приезде лишь за несколько часов до прибытия его парохода в Вулвич. её служащие впали в панику, еще и потому, что они ожидали еще и прибытия короля Саксонии в тот же день и было необходимо что-то срочно импровизировать для принятия царя^{73}.

Внезапный визит царя был одним из многих признаков его все возрастающей поспешности в действиях. После восемнадцати лет на троне он начал терять качества, которые характеризовали его раннее правление: осторожность, консерватизм, сдержанность. Все более подверженный наследственному психическому заболеванию, которое беспокоило Александра в его последние годы, Николай становился нетерпеливым и порывистым, склонным к импульсивности, включая его поспешную поездку в Лондон, чтобы своей волей склонить британцев на свою сторону. Его эксцентричная натура была подмечена принцем Альбертом и королевой, которая писала своему дяде Леопольду: «Альберт думает, что он человек склонный давать слишком много воли порыву и чувству, из-за чего он часто ведет себя неправильно»^{74}.

На следующий день после приезда, королева приняла царя в Букингемском дворце. На встрече присутствовали герцоги Кембриджский, Веллингтон и Глостер, затем последовала поездка по фешенебельным улицам лондонского Вест Энда. Царь рассматривал строительные работы в здании Парламента, который в то время реставрировался после пожара 1834 года, и посетил недавно законченный Риджент парк. Вечером царственные особы отправились поездом в Виндзор, где они провели последующие пять дней. Царь удивил слуг своими спартанскими привычками. Первым делом после того как царю показали ему его спальню в Виндзорском замке, он послал слуг на конюшню за сеном, чтобы набить кожаный мешок, который служил ему матрасом на военной раскладушке, на которой он всегда спал^{75}.

Из-за того, что королева была на последних месяцах беременности и Саксен-Кобурги были в трауре по отцу принца Альберта, королевского бала в честь Николая не проводили. Однако было множество других развлечений: охота, военные парады, выезд на скачки в Аскот (где Золотой кубок был переименован в Кубок Императора в честь царя[10]), вечер с королевой в опере, и блистательный банкет где более чем шестидесяти гостям было подано пятьдесят три разных блюда, поданных на Великом сервизе, возможно самой утонченной коллекции столового позолоченного серебра в мире. В последние два вечера были даны большие ужины с мужчинами одетыми в военную форму, по пожеланию царя, который ощущал себя некомфортно во фраке и признался королеве, что смущается, будучи не в военной форме^{76}.

Среди праздной публики визит царя имел громадный успех. Женщины общества были очарованы и восхищены его внешностью и манерами. «Он до сих пор большой поклонник женской красоты», отметил барон Штокмар, «и своим бывшим поклонницам он выказывал огромное внимание». Королева также смягчила свое отношение к нему. Ей нравились его «достойное и изящное» поведение, его доброта к детям, и его откровенность, хотя она думала о нем, как о печальном человеке. «На меня и Альберта он производит впечатление человека который несчастлив и на котором лежит ноша его бесконечной силы и его положение сильно и болезненно давит на него», написала она Леопольду 4 июня. «Он редко улыбается, и когда он это делает, это не выглядит счастливо». Неделей позже, ближе к концу визита, она снова написала своему дяде пронзительную оценку характера царя:

Лорд Мельбурн, один из наиболее антирусски настроенных вигов, очень хорошо поладил с Николаем на завтраке в Чизвик Хаус, центре истеблишмента вигов.

Даже Палмерстон, бывший спикер вигов по внешней политике, который был хорошо известен за жесткую линию против России, думал, что это было важно ради того, чтобы создать у царя «положительное впечатление об Англии». «Он очень могущественен и может действовать как на пользу там так и во вред, это зависит от того, насколько хорошо или враждебно он к нам расположен»^{77}.

Во время своего пребывания в Англии царь несколько раз вел беседы на политические темы с королевой и принцем Альбертом, с Пилем и Абердином. Британцы были удивлены откровенностью его взглядов. Королева даже думала, что он был «слишком откровенен, так как он настолько открыто общается с людьми, что ему не следует делать, он с трудом сдерживает себя», писала она Леопольду. Царь пришел к заключению, что открытость может быть единственным способом преодолеть британское недоверие и предрассудки относительно России. «Я знаю, что меня принимают за актера», говорил он Пилю и Абердину, «но это не так, я совершенно прямолинеен, я говорю, что я думаю и то, что я обещаю, я исполняю»^{78}.

По вопросу Бельгии царь заявил, что он желал бы исправить отношения с Леопольдом, но «пока на службе короля состоят польские офицеры, это совершенно невозможно». Обмениваясь взглядами с Абердином, «не как император с министром, а как два джентльмена», он объяснил свое понимание, озвучивая свое недовольство двойным западным стандартам против России:

Когда дело дошло до Франции, Николай хотел, чтобы Британия присоединилась к России в политике сдерживания. Взывая к их недоверию к французам после Наполеоновских войн, он сообщил Пилю и Абердину, что Франции «никогда не должно быть позволено создавать беспорядок и посылать свои армии за пределы своих границ». Он надеялся на их общий интерес против Франции, Британия и Россия могли бы стать союзниками. «С помощью нашей дружеской беседы», с чувством говорил он, «я надеюсь уничтожить предрассудки между нашими странами. Ибо я очень ценю мнение англичан. То, что обо мне говорят французы, мне безразлично. Плевать на это»^{79}.

Николай особенно разыгрывал британский страх перед Францией на Среднем Востоке, главной темой его бесед с Пилем и Абердином. «Турция — умирающий человек», он сказал им:

Царь доказывал, что пришло время для европейских держав, ведомых Россией и Британией вмешаться и провести раздел турецких территорий во избежание хаотичной борьбы за её раздел, возможно включающий в себя национальные революции и континентальную войну, в тот момент когда султанская империя окончательно рухнет. Он внушал Пилю и Абердину его твердое убеждение, что Оттоманская империя скоро отступит и России и Британии следует действовать совместно для планирования этого события, хотя бы только для того, чтобы не дать французам захватить Египет и восточное Средиземноморье, самая болезненная проблема для британцев в то время. Как Николай сказал Пилю:

Пиль и Абердин были готовы согласиться на необходимости спланировать заранее возможный раздел Оттоманской империи, но только тогда, когда эта необходимость возникнет и они пока еще этой необходимости не видели. Секретный меморандум, содержащий выводы по результатам бесед был подготовлен Бруновым и был утвержден, хотя и не подписан, Николаем и Абердином.

Царь покинул Англию с твердым убеждением, что беседы проведенные с Пилем и Абердином были политическими заявлениями и что он может теперь рассчитывать на партнерство с Британией с целью создать скоординированный план раздела Оттоманской империи когда бы это не возникла необходимость защиты интересов обеих держав. Это не было нерациональным предположением, с учетом секретного меморандума, демонстрирующего его усилия в Лондоне. Но на самом деле это была фатальная ошибка Николая, думать, что он достиг «джентльменского соглашения» с британским правительством по Восточному вопросу. Британцы рассматривали беседы не более чем обмен мнениями по важным для обеих держав предметам, а не как обязывающие к чему-либо в формальном смысле. Убежденный в том, что значение имели только точка зрения королевы и её главных министров, Николай не мог осознать влияние Парламента, оппозиционных партий, общественного мнения и прессы на внешнюю политику британского правительства. Это непонимание сыграет ключевую роль в дипломатических ошибках совершенных Николаем накануне Крымской войны.

Визит царя в Лондон не смог разрушить британское недоверие к России, которое накапливалось десятилетиями. Несмотря на тот факт, что угроза России британским интересам была минимальной, и торговые и дипломатические отношения между двумя странами не были в плохом состоянии в годы перед Крымской войной, русофобия (даже более чем франкофобия) возможно была одной из самых важных составляющих британского взгляда на окружающий мир. По всей Европе настроения к России формировались в основном из страхов и фантазий, и Британия не была в этом смысле исключением. Быстрое расширение территорий Российской империи в восемнадцатом веке и демонстрация её военной мощи против Наполеона оставила глубокий след в европейских умах. В начале девятнадцатого века в Европе вышел целый ворох публикаций на тему «русской угрозы» континенту: памфлеты, записки путешественников, политические трактаты. Они создавали образ азиатской инаковости, порождающую угрозу свободами и цивилизации Европы, также как и другие существующие или выдуманные угрозы. Стереотип России, который возникал из таких фантазийных сочинений содержал образ дикой мощи, агрессивной и экспансионистской по природе, при этом достаточно хитрой и обманчивой, строящей планы против Запада совместно с «невидимыми силами» и постепенно проникающей в западное общество[11].

Документальной основой для «русской угрозы» был так называемое «Завещание Петра Великого», широко цитировавшееся русофобскими писателями, политиками, дипломатами и военными как свидетельство prima facie русских устремлений по господству над миром. Согласно этого документа цели Петра для России были мегаломанскими: расширение на Балтийском и Черном морях, союз с австрийцами для изгнания турок из Европы, завоевание Леванта и контроль над торговлей с Индиями, распространение инакомыслия и смятения в Европе, чтобы в итоге стать хозяином европейского континента.

Завещание было подделкой. Оно было написано примерно в начале восемнадцатого века различными польскими, венгерскими и украинскими авторами имевшими связи с Францией и оттоманами и оно прошло через несколько различных редакций прежде чем попасть во французское министерство иностранных дел в 1760-х годах. По причинам, связанным с внешней политикой французы были склонны поверить в подлинность Завещания: их основные союзники в Восточной Европе (Швеция, Польша и Турция) были все ослаблены Россией. Вера в то, что Завещание отражало цели России, формировало французскую внешнюю политику в течение восемнадцатого и в начале девятнадцатого века^{81}.

Наполеон I в особенности подпал под влияние Завещания. Его главные советники по внешней политике широко цитировали идеи и фразеологию, заявляя, по словам Шарля Мориса де Талейрана, министра иностранных дел Директории и Консульства (1795–1804), что «вся система (Российской империи) постоянно придерживается идеи со времен Петра I… стремится вновь сокрушить Европу и наводнить её варварами». Подобные идеи высказывались даже более открыто Александром д’Отривом, влиятельной фигурой в министерстве иностранных дел, которому доверял Бонапарт:

Завещание было опубликовано французами в 1812 году, в год их вторжения в России и с этого момента оно широко воспроизводилось и цитировалось по всей Европе как убедительное свидетельство экспансионистской внешней политики России. Его снова печатали накануне каждой войны на Европейском континенте, в котором участвовала Россия: в 1854, 1878, 1914 и 1941 годах, и цитировалось во время Холодной войны для объяснения агрессивных намерений Советского Союза. В момент советского вторжения в Афганистан в 1979 году его цитировали Крисчен Сайенс Монитор, журнал Тайм и в Палате представителей в качестве объяснения происхождения целей Москвы^{83}.

Нигде влияние этого документа не было так заметно как в Британии, где фантастические страхи перед русской угрозой, не только для Индии, были журналистским штампом. «Крайне общее убеждение уже давно пестуется русскими, что им предопределено править миром, и эта идея не раз появляется в публикациях на русском языке», заявляла Морнинг Кроникл в 1817 году. Даже серьезные журналы поддались мнению, что поражение нанесенное Россией Наполеону было началом курса на господство над миром. Обращаясь к событиям последних лет Эдинбург Ревью писал в 1817, что «было бы гораздо менее экстравагантно предсказать взятие русской армией Дели или даже Калькутты, нежели их взятие Парижа»^{84}. Британские страхи поддерживались любительскими мнениями и впечатлениями писателей-путешественников в Россию и на Восток, литературный жанр, переживавший некоторый бум в начале девятнадцатого века. Эти записки путешественников не только господствовали над публичным восприятием России, но и обеспечивали большое количество практического знания, на основании которого Уайтхолл формировал свою политику по отношению к стране.

Одними их самых ранних и наиболее спорных из таких записок были «Зарисовка о военной и политической силе России в год 1817» сэра Роберта Вильсона, ветерана Наполеоновских войн, который некоторое время служил (британским) комиссаром в русской армии. Вильсон сделал несколько экстравагантных заявлений, которые не было возможно ни продемонстрировать, ни опровергнуть, которые он представил как плод своего знания царского правительства изнутри: что Россия намерена выгнать турок из Европы, завоевать Персию, двинуться в Индию и господствовать над миром. Домыслы Вильсона были такими буйными, что кое где их высмеивали (Таймс предположила, что Россия собирается двинуться на мыс Доброй Надежды, Южный полюс и на Луну), но крайности его доводов гарантировали внимание к памфлету, он широко обсуждался и критиковался. Эдинбург Ревью и Куортерли Ревью, самые читаемые и уважаемые в правительственных кругах журналы, соглашались, что Вильсон переоценил текущую опасность России, но тем не менее хвалили его за то, что он поднял проблему и полагали, что политика этой страны должны быть подвергнута «тщательному разбору с сомнением»^{85}. Другими словами общая предпосылка взглядов Вильсона, то что русский экспансионизм был опасностью для мира, теперь была принята.

С этого момента фантомная угроза России входит в политический оборот Британии как реальность. Идея о том, что у России есть план по господству над Ближним Востоком и потенциально завоевания Британской империи, начинает появляться в памфлетах, которые, в свою очередь, позже цитируются как объективное свидетельство русофобскими пропагандистами в 1830-х и 1840-х годах.

Самым влиятельным из подобных памфлетов был «О планах России», уже упомянутый ранее, авторства будущего командира Крымской войны Джорджа де Лейси Эванса, который первым изложил опасности исходящие от России в Малой Азии. Однако этот памфлет был также важен и по другой причине: в нём де Лейси Эванс предложил самый ранний подробный план расчленения Российской империи, программа, которая будет принята кабинетом во время Крымской войны. Он отстаивал идею превентивной войны против России для предупреждения её агрессивных намерений. Он предлагал атаковать Россию в Польше, Финляндии, на Черном море и на Кавказе, там где она была наиболее уязвима. Его план из восьми пунктов выглядит практически как крупномасштабный проект Британии против России во время Крымской войны:

Дэвид Уркварт, известный туркофил, тоже отстаивал идею превентивной войны против России. Никакой другой писатель не сделал больше для подготовки британской публики к Крымской войне. Шотландец изучавший классические языки и литературу в Оксфорде впервые столкнулся с Восточным вопросом в 1827 году, когда в возрасте 22 лет, он записался в группу добровольцев, желавших сражаться за греческое дело. Он много путешествовал по европейской Турции, влюбился в добродетели турок, выучил турецкий язык и современный греческий, стал одеваться по-турецки и вскоре приобрел репутацию эксперта по Турции благодаря своим отчетам об этой стране, которые публиковались в Морнинг Курьер в течение 1831 года. Используя фамильные связи с сэром Гербертом Тейлором, личным секретарем короля Вильгельма IV, Уркварт смог попасть в миссию Стратфорда Каннинга в Константинополе для переговоров об окончательной границе Греции в ноябре 1831 года. В это время он приобрел уверенность в наличии угрозы, представляемой русским вмешательством в Турции. Поддерживаемый своими покровителями при дворе, он написал книгу «Турция и её ресурсы» (1833), в которой он отрицал возможность скорого развала Оттоманской империи и подчеркивал коммерческие возможности ожидающие Британию, в том случае если она поможет Турции и защитит её от русской агрессии. Успех книги принес Уркварту благосклонность лорда Палмерстона, министра иностранных дел в правительстве лорда Грея (1830–34), и новое назначение в турецкую столицу участником секретной миссии для оценки возможностей британской торговли на Балканах, в Турции, Персии, на юге России и в Афганистане.

В Константинополе Уркварт стал близким политическим союзником британского посла, лорда Джона Понсонби, ярого русофоба, которого нельзя было поколебать в его убеждении, что целью России является покорение Турции. Понсонби призвал британское правительство послать военные корабли в Черное море и помочь мусульманским племенам Кавказа в их борьбе против России (в 1834 он даже добился от Палмерстона дискреционного приказа, позволявшего ему вызывать британские военные корабли в Черное море когда он считал это необходимым, но этот приказ был вскоре отменен герцогом Веллингтоном, который передумал давать слишком много возможностей для ведения войны такому известному русофобу). Под влиянием Понсонби Уркварт в своей деятельности все больше и больше погружался в политику. Он не прекращал писать, но и делал другие вещи, которые увеличивали вероятность войны с русскими. В 1834 году он посетил черкесские племена, обещая им британскую поддержку в их войне против русской оккупации, провокационное действие, после которого Палмерстон был вынужден отозвать его в Лондон.

Там Уркварт начал свою кампанию за британское военное вмешательство против России в Турции. Памфлет, который он написал вместе с Понсонби, «Англия, Франция, Россия и Турция», был опубликован в декабре 1834 года. Он был переиздан пять раз в течение года и получил очень позитивные отзывы. На волне этого успеха в ноябре 1835 года Уркварт запустил журнал Портфолио, в котором он озвучивал свои русофобские взгляды, для которых было типично следующее: «Невежество русского народа отделяет их_от всего сообщества восприятием их других наций и приготовляет их рассматривать каждое разоблачение несправедливости их правителей как атаку на них самих и правительство уже объявило своими законами решимость не поддаваться на моральное влияние, которое могло бы воздействовать на них снаружи»^{87}.

В другой своей попытке провокации Уркварт опубликовал в Портфолио то, что должно было быть копиями дипломатических документов, захваченных в дворце Великого князя Константина, губернатора Польши, во время варшавского восстания в ноябре 1830 года и переданное польскими эмигрантами Палмерстону. Большая часть, если не все, из этих документов были сфабрикованы Урквартом, включая «исключенную часть речи» в которой царь Николай якобы заявил, что Россия не прекратит репрессии до тех пор, пока не достигнет полного подчинения Польши и «Декларацию независимости» предположительно провозглашенную черкесскими племенами. Но в таком климате русофобии эти документы были приняты британской прессой как подлинные^{88}.

В 1836 году Уркварт вернулся в Константинополь секретарем посольства. Его растущая слава и влияние в британских и дипломатических кругах вынудило Палмерстона вернуть его на службу, хотя его роль в турецкой столице была достаточно ограничена. Снова Уркварт принялся за черкесское дело и попытался разжечь конфликт между Россией и Британией. Его самым отчаянным поступком был заговор с целью послать британскую шхуну Виксен в Черкесию с намеренным нарушением русского эмбарго, запрещающего иностранным судам судоходство у восточного берега Черного моря, наложенного как часть Адрианопольского договора. Шхуна Виксен принадлежала судоходной компании Джордж и Джеймс Белл из Глазго и Лондона, и уже имела конфликты с русскими из-за их препятствующих судоходству карантинных мер на Дунае. По документам Виксен перевозила соль, но на самом деле она была нагружена большим количество оружия для черкесов. Понсонби в Константинополе был проинформирован о предполагаемом маршруте судна и не сделал ничего чтобы воспрепятствовать ему, он не ответил на запросы Беллов о том, признает ли Форин Оффис эмбарго и будет ли Британия защищать свои права судоходства, как их убеждал в этом Уркварт. Русские знали о планах Уркварта: летом 1836 года царь уже жаловался британскому послу в Санкт-Петербурге, после того как один из последователей Уркварта посетил Черкесию и обещал британскую поддержку в войне против России. Виксен вышла в плавание в октябре. Как и ожидал того Уркварт, русский военный корабль перехватил её у кавказского побережья у Суджук-кале, вызвав волну бурного осуждения действий России и призывов к войне в Таймс и других газетах. Понсонби умолял Палмерстона послать флот в Черное море. Хотя он и с неохотой признавал русское эмбарго или их претензии на Черкесию, Палмерстон тем не менее был не готов к войне из-за Уркварта, Понсонби и британской прессы. Он признал, что шхуна Виксен нарушила русские предписания, которые британцы признают, но только в том, что касается Суджук-кале, но не всего кавказского побережья.

Вновь отозванный из Константинополя, Уркварт был уволен из министерства иностранных дел и обвинен в нарушении служебной тайны Палмерстоном в 1837 году. Уркварт всегда заявлял, что Палмерстон знал о его плане со шхуной Виксен. Долгие годы он держал глубокую обида на министра иностранных дел за то, что он его, по его мнению, предал. По мере того как Британия двигалась к соглашению с Россией, Уркварт все более разочаровывался и его русофобия становилась все жестче. Он призывал к более твердой антирусской позиции, не исключая войны, для защиты британской торговли и её интересов в Индии. Он даже обвинил Палмерстона в том, что ему платит русское правительство, обвинение поддержанное его сторонниками в прессе, включая Таймс, главный источник влияния на мнение среднего класса, которая присоединилась к лагерю Уркварта в оппозиции к «прорусской» внешней политике Палмерстона. В 1839 году длинная серия писем в Таймс от некоего «Англикуса», псевдоним Генри Париша, одного из приверженцев Уркварта, добившись практически статуса передовицы, предупреждала об опасностях любого компромисса с империей, нацеленной на господство в Европе и Азии.

Уркварт продолжал свои нападки на Россию в Палате общин, в которую он был избрал в 1847 году как независимый кандидат (приняв для себя зеленый и желтый цвета Черкесии). В это время Палмерстон был министром иностранных дел в правительстве вигов лорда Рассела, который стал премьер-министром в 1846 году, после раскола консерваторов из-за отмены импортных пошлин на зерно (Хлебные законы). Уркварт повторил свои обвинения против Палмерстона. В 1848 году он даже вел кампанию за смещение Палмерстона из-за его неспособности вести более агрессивную политику против России. В пятичасовой речи в Палате общин, главный союзник Уркварта, Томас Энсти, обвинил Палмерстона в постыдной внешней политике, которая подрывает национальную безопасность Британии из-за неспособности защитить свободу Европы от русской агрессии, в особенности конституционные свободы Польши, соблюдение которых было условием передачи Польского королевства под протекцию царя на Венском конгрессе в 1815 году. Жестокое подавление Россией Варшавского восстания 1831 года обязывало Британию вмешаться в Польше для поддержки повстанцев, даже ценой риска европейской войны против России, заявлял Энсти. В своей защите Палмерстон приводил доводы, почему было невозможно взяться за оружие ради поляков, в тоже время излагая общие принципы либерального интервенционизма, к которым он вновь призовет в момент когда Британия вступит в Крымскую войну:

Русофобия Уркварта может быть и была на ножах с британской внешней политикой в 1840-х годах, но она имела значительную поддержку в Парламенте, где существовало могущественное лобби политиков, поддерживавших его призывы к более жесткой линии против России, включая лорда Стэнли и Стратфорда Каннинга, который заменил Понсонби на посту посла в Константинополе в 1842 году. Вне Парламента его поддержка свободной торговли (основной вопрос реформ в 1840-х годах) дала ему многочисленных сторонников среди предпринимателей центральных и северных графств, кого он убедил своими частыми публичными выступлениями, что русские тарифы являются основной причиной британской экономической депрессии. Его также поддерживали влиятельные дипломаты и люди пера, включая Генри Бульвера, сэра Джеймса Хадсона и Томаса Уэнтворта Бомонта, сооснователя Британского и Иностранного Обозрения, который становился все враждебнее и враждебнее к России под влиянием Уркварта.

С течением десятилетия все возрастающая русофобия проникала даже в самые умеренные интеллектуальные круги. Интеллектуальные журналы, такие как Форин Куортерли Ревью, которые ранее игнорировали «алармистские» предупреждения о русской угрозе для свободы Европы и британских интересов на Востоке, поддались анти-русской атмосфере. Тем временем среди широкой публики, в церквях, тавернах, лекционных залах и чартистких конвентах, враждебность к России быстро становилась центральной темой политического дискурса о свободе, цивилизации и прогрессе, что помогало сформировать национальную идентичность.

Сочувствие к Турции, страхи за Индию, но ничего не питало русофобию так сильно как Польский вопрос. Преподносимое либералами по всей Европе как справедливая и благородная борьба за свободу против русской тирании, Польское восстание и его жестокое подавление, сделали гораздо больше чем что-либо другое для вовлечения британцев к делам на континенте и усугубления напряженности, которая привела к Крымской войне.

История Польши едва ли могла быть более мучительной. В течение предыдущей половины столетия огромная старая Речь Посполитая (королевство Польши объединенные с Великим княжеством Литовским) была поделена не менее трех раз, дважды (в 1772 и 1795 годах) всеми тремя граничащими державами (Россией, Австрией и Пруссией) и один раз (в 1792 году) русскими и пруссаками на основании того, что Польша стала оплотом революционных настроений. В результате этих разделов Польское королевство потеряло более двух третей своей территории. В отчаянии восстановить свою независимость поляки обратились в 1806 году к Наполеону, только для того, чтобы после его поражения быть поделенными еще раз. В 1815 году по Заключительному акту Венского конгресса европейские державы основали Царство Польское (область, грубо совпадающая с наполеоновским Герцогством Варшавским) и отдали его под протекцию царя на условиях поддержания конституционных свобод Польши. Но Александр никогда полностью не признавал политической автономии нового государства, это было слишком сложной задачей, совместить автократию России и конституционализм Польши, а удушающее правление Николая I еще более отдалило многих поляков. В течение 1820-х годов русские нарушали условия договора, отменяя свободу прессы, вводя налоги без согласования с польским парламентом и используя особые меры для преследования либералов, стоящих в оппозиции царскому правлению. Последней соломинкой в ноябре 1830 года стал указ, выпущенный наместником Царства Польского, братом царя, великим князем Константином, приказывающий призвать польские войска к подавлению революций во Франции и Бельгии.

Восстание началось когда группа польских офицеров из Русской военной академии в Варшаве восстала против приказа великого князя. Захватив оружие в своем гарнизоне офицеры атаковали Бельведерский дворец, место пребывания великого князя, который успел сбежать (переодетый в женскую одежду). Восставшие заняли Варшавский арсенал и поддержанные вооруженными горожанами вынудили русские войска отступить из польской столицы. Польская армия присоединилась к восстанию. Было создано временное правительство, возглавленное князем Адамом Чарторыйским, был созван сейм. Радикалы, которые получили контроль объявили войну за независимость против России и на церемонии низложения Николая объявили о независимости Польши в январе 1831 года. Через несколько дней после объявления русские войска пересекли польскую границу и двинулись на столицу. Войска вел генерал Иван Паскевич, ветеран войн против турок и кавказских племен, чьи безжалостные методы подавления превратили его имя в синоним русской жестокости в польской национальной памяти. 25 февраля польская армия в 40 000 человек отбила 60 000 русских на Висле для спасения Варшавы. Но вскоре к русским прибыли подкрепления и они постепенно начали преодолевать польское сопротивление. Они окружили город, где голодные горожане вскоре начали грабить и бунтовать против временного правительства. Варшава пала 7 сентября после тяжелых уличных боев. Вместо того чтобы сдаться русским, остатки польской армии, около 20 000 человек нашли спасение в Пруссии, где их разоружило прусское правительство, другой правитель аннексированных польских территорий и союзник России. Князь Чарторыйский добрался до Британии, тогда как многие другие повстанцы бежали во Францию и Бельгию, где их приветствовали как героев.

Реакция британской публики было такой же сочувственной. После подавления восстания проходили массовые демонстрации, общественные встречи, подавались петиции протеста против русских действий и требования вмешательства Британии. К призывам к войне против России присоединились многие издания, включая Таймс, которая спрашивала в 1831 году: «Как долго будет еще позволено России безнаказанно вести войну против древней и благородной нации поляков, союзников Франции, друзей Англии, естественных, и проверенных веками победоносных защитников Европы от турецких и московских варваров?». Ассоциации друзей Польши появились в Лондоне, Ноттингеме, Бирмингемем, Халле, Лидсе, Глазго и Эдинбурге и начали организовывать поддержку польскому делу. Радикальные члены парламента (многие из них ирландцы) призывали Британию к действиям для защиты «растоптанных поляков». Чартистские группы рабочих, мужчин и женщин (борющихся за демократические права) заявили о своей солидарности с польской борьбой за свободу, иногда даже заявляя о готовности отправиться на войну ради защиты свободы как дома так и за границей. «Если английская нация не проснется», заявлял Чартистский северный освободитель, «мы увидим отвратительное действо в виде русского флота, вооруженного до зубов, и набитое солдатами, отважившееся пересечь Английский канал и возможно бросить якорь у Спитхэда или в Плимутском проливе!»^{90}.

Борьба за свободу Польши захватила воображение британской публики, которая с готовностью ассоциировала себя с идеалами которые ей нравилось считать «британскими», в частности любовь к свободе и готовность защищать «маленького человека» от «задир» (принцип, за который британцы по их собственному мнению пошли воевать в 1854, 1914 и 1939 годах). Во времена либеральных реформ и новых свобод британского среднего класса, эта ассоциация с польской борьбой возбудила очень сильные чувства. Вскоре после принятия парламентской реформы в 1832 году редактор Манчестер Таймс сказал на одном из собраний Ассоциации друзей Польши, что британцы и поляки ведут одну и ту же борьбу за свободу:

Присутствие князя Чарторыйского, «некоронованного короля Польши» в Лондоне только увеличивало британское сочувствие полякам. Тот факт, что изгнанник-поляк был ранее русским министром иностранных дел придавало еще больше веса его предупреждениям о русской угрозе Европе. Чарторыйский поступил на службу во внешнеполитическое ведомство царя Александра I в возрасте 33 лет в 1803 году. Он думал, что Польша сможет заново получить независимость и заметную часть её земель через культивирование хороших отношений с царем. Как член Тайного совета царя он однажды подал обширный меморандум нацеленный на полное изменение карты Европы: Россия будет защищена от Австрии и Пруссии восстановлением воссоединенного королевства Польского под протекцией царя, европейская Турция станет балканским королевством с господством греков с Россией контролирующей Константинополь и Дарданеллы, славяне получат независимость от австрийцев под протекцией России, Германия и Италия станут независимыми национальными государствами, организованными по федеральным принципам Соединенных Штатов, тогда как Британия и Россия будут поддерживать баланс на континенте. План был нереалистичным (никакой царь не согласился бы на восстановление старой Речи Посполитой).

После того как польские национальные устремления были перечеркнуты поражением Наполеона, Чарторыйский оказался изгнанником в Европе, но вернулся в Польшу во время ноябрьского восстания. Он присоединился к революционному исполнительному комитету, был избран президентом временного правительства, и созвал национальный Сейм. После подавления восстания он бежал в Лондон, где он и другие польские эмигранты продолжали борьбу против России. Чарторыйский пытался убедить британское правительство вмешаться в Польше и, если необходимо, начать европейскую войну против России. Насущная проблема сейчас, он говорил Палмерстону, это неизбежное столкновение между либеральным Западом и деспотическим Востоком. Его громко поддерживали некоторые влиятельные либералы и русофобы, включая Джорджа де Лейси Эванса, Томаса Аттвуда, Стратфорда Каннинга и Роберта Катлара Фергюсона. Все они произнесли свои речи в Палате общин призывая к войне против России. Палмерстон сочувствовал польскому делу и присоединился к осуждению действий царя, но, с учетом позиций австрийцев и пруссаков, которые бы вряд ли пошли против России, так как они тоже обладали частями Польши, он не думал, что это «благоразумно поддерживать позицию Англии силой оружия» и рисковать «вовлечением Европы во всеобщую войну». Назначение антирусски настроенного Стратфорда Каннинга послом в Санкт-Петербурге (назначение отвергнутое царем) это было все, на что было готово британское правительство в демонстрации своего неприятия действий русских в Польше. Разочарованный британским бездействием Чарторыйский уехал в Париж осенью 1832 года. «Им теперь плевать на нас», писал он, «они заботятся лишь о своих собственных интересах и для нас не сделают ничего»^{92}.

Чарторыйский поселился в отеле Ламбер, центре польской эмиграции в Париже и во многом местом заседания неофициального правительства Польши в изгнании. Группа сформировавшаяся вокруг отеля Ламбер продолжала поддерживать конституционные убеждения и культуру эмигрантов собиравшихся там, среди них были поэт Адам Мицкевич и композитор Фредерик Шопен. Чарторыйский поддерживал близкие отношения с британскими дипломатами и политиками, призывая к войне с Россией. В особенности у него установились крепкие дружеские отношения со Стратфордом Каннингом, и без сомнения он повлиял на его все возрастающие русофобские взгляды в 1830-х и 1840-х годах. Главным агентом Чарторыйского в Лондоне был Владислав Замойский, бывший адъютант великого князя Константина, который был одним из главных действующих лиц польского восстания и который поддерживал связи с Понсонби и лагерем Уркварта, он даже помог с финансированием авантюры со шхуной Виксен. Нет сомнений, что через Стратфорда Каннинга и Замойского, Чарторыйский влиял на эволюцию взглядов Палмерстона в 1830-х и 1840-х годах, когда будущий британский вождь Крымской войны постепенно пришел к идее европейского альянса против России. Чарторыйский также культивировал свои близкие отношения с либеральными лидерами июльской монархии во Франции, в особенности с Адольфом Тьером, премьер-министром в 1836–39 годах, Франсуа Гизо, министром иностранных дел в 1840-е годы и последним премьером июльской монархии с 1847 по 1848 годы. Оба французских государственных деятеля осознавали ценность польской эмиграции в качестве дружелюбно настроенного звена, связывающего их с британским правительством и общественным мнением, которое в те времена по отношению к Франции было прохладным. В этом смысле, своими усилиями в Париже и Лондоне Чарторыйский сыграл значительную роль в построении Англо-Французского альянса, который приведет к войне с Россией в 1854 году.

Чарторыйский и польские изгнанники в отеле Ламбер также сыграли значительную роль в подъеме французской русофобии, которая набрала силу в два десятилетия перед Крымской войной. До 1830 года французские взгляды на Россию были относительно умеренными. Достаточное количество французов были вместе с Наполеоном в России и вернулись с положительными впечатлениями о характере людей для противодействия работам русофобов, таких как католический публицист и государственный деятель Франсуа-Мари де Фроман, который предупреждал об опасностях русского экспансионизма в «Observations sur la Russie»[12] (1817), или священник и политик Доминик-Жорж-Фредерик де Прадт, который представлял Россию как «азиатский враг свободе в Европе» в его полемической работе «Parallèle de la puissance anglaise et russe relativement à l’Europe»[13] (1823)^{93}. Но оппозиция царя к июльской революции 1830 года сделала его ненавидимым либералами и левыми, тогда как традиционные союзники русских, легитимные сторонники династии Бурбонов, были слишком католиками, что отдаляло их от русских по вопросу Польши.

Образ Польши как народа-мученика твердо устоялся в католическом французском воображении после серии работ по польской истории и культуры в 1830-х годах, самой влиятельной из них была книга Мицкевича «Livre des pèlerins polonais»[14], переведенная с польского с предисловием крайнего католического публициста Шарля Монталамбера, и опубликованная с добавлением «Гимна Польши» священника и писателя Фелисите де Ламенне^{94} Французская поддержка польского национального освобождения была подкреплена религиозной солидарностью, которая распространялась на католиков-русинов (униатов) Беларуси и западной Украины, территории на которой когда-то господствовала Польша и где католики были насильно переведены в православную веру после 1831 года. Религиозное преследование русинов привлекло внимание во Франции в 1830-х годах, но когда преследование распространилось на территорию Царства Польского в начале 1840-х, католическая общественность вознегодовала. Памфлеты призывали к священной войне для защиты «пяти миллионов» польских католиков, которых Россия принуждает отказаться от собственной веры. Вдохновленные папским манифестом «О преследовании католической религии в Российской империи и Польше» вышедшем в 1842 году французская пресса единодушно осудила Россию. «С нынешнего дня все, что осталось от Польши, это католическая вера, царь Николай принялся за нее», заявил влиятельный Журнал дебатов в редакционной статье в октябре 1842 года.

«Он желает уничтожить католическую веру как последний и самый сильный источник польской национальности, как последнюю свободу и признак независимости который остался у этих несчастных, и как последнее препятствие к единению закона и морали, идей и веры его обширной империи»^{95}.

Гнев французов из-за преследования царем католиков достиг пика в 1846 году, когда появились сообщения о жестоком обращении с монахинями в Минске. В 1839 году Полоцкий собор в Белоруссии объявил о роспуске греко-католической церкви, чье пролатинское духовенство деятельно поддерживало польское восстание 1831 года, и издал приказ о переводе всей собственности в Русскую православную церковь. Глава Полоцкого собора епископ Семашко, который ранее был капелланом в монастыре в Минске в котором состояло 245 монахинь. Одним из его первых жестов в роли епископа был приказ монахиням перейти в Русскую церковь. По сообщениям, которые добрались до Европы Семашко велел арестовать монахинь после их отказа. С руками и ногами закованными в железо монахинь выслали в Витебск, где пятьдесят из них были заключены в тюрьму, принуждены к тяжелым работам в кандалах и подвергались чудовищным издевательствам и избиению охраной. Затем, весной 1845 года, четыре сестры смогли бежать. Одна из них, аббатиса монастыря, мать Макрена Мечиславска, уже в возрасте 61 года, пробралась в Польшу, где ей помог архиепископ Познани, и затем церковные деятели переправили её в Париж. Она пересказывала свою ужасающую историю польским эмигрантам в отеле Ламбер. Макрена потом донесла известия о её злоключениях в Рим и встретилась там с папой Григорием XVI прямо перед визитом царя в Ватикан в декабре 1845 года. Говорили, что Николай вышел после аудиенции у папы покрытый стыдом и смущением, после того как его отрицание преследования католиков-русинов было опровергнуто документами, в которых он лично превозносил «святые деяния» Семашко.

История «монахинь-мучениц «Минска была впервые опубликована во французской газете Ле Корреспондан в мае 1846 года и пересказана многократно в популярных памфлетах. Она быстро распространилась по католическому миру. Русские дипломаты и агенты правительства в Париже пытались дискредитировать версию Макрены, но медицинское заключение папских властей подтвердило, что её действительно избивали много лет. Эта история оказала мощное и длительное воздействие на французских католиков как иллюстрация того, как царь «распространяет православие на Запад» и обращает католиков «силой оружия»^{96}. Эта идея радикально повлияла на французское мнение на спор с Россией о Святых Землях[15].

Страх религиозного преследования сочетался со страхом перед колоссальной Россией, сметающей европейскую цивилизацию. Один из товарищей Чарторыйского по изгнанию, граф Валериан Красиньский, был автором серии памфлетов предупреждающих о Российской империи простирающейся от Балтийского и Адриатического морей до Тихого океана и её опасностях для Запада. «Россия это агрессивная держава», писал Красиньский в одной из своих широко циркулировавших книг, «и один только взгляд на приобретения, которые она сделала за последний век, достаточно для установления этого факта безо всяких споров». Со времени Петра Первого, утверждал он, Россия проглотила более половины Швеции, территории Польши равные по площади Австрийской империи, турецкой земли более чем площадь королевства Пруссии и земли Персии, равные по размеру Великобритании. Со времен первого раздела Польши в 1772 году, Россия передвинула свою границу на 1370 километров к Вене, Берлину, Дрездену, Мюнхену и Парижу, на 520 километров к Константинополю, на расстояние нескольких километров от шведской столицы и захватила столицу Польши. Единственный способ обезопасить Запад от русской угрозы, заключал он, состоит только в восстановлении сильной и независимой Польши^{97}.

Восприятие русской агрессии и угрозу было усилено во Франции маркизом Кюстином, чьи путевые записки «La Russie en 1839» (Россия в 1839 году) сделали для формирования мнений в Европе о России больше чем какая-либо другая публикация. Отчет о впечатлениях и размышлениях дворянина о путешествии в Россию впервые появился в Париже в 1843 году, переписывался несколько раз и быстро стал международным бестселлером. Кюстин ездил в Россию с конкретной целью написать популярную книгу о путешествии, чтобы добыть себе славу писателя. Ранее он пробовал свою руку на романах, пьесах и драмах без какого-либо успеха, поэтому литература о путешествиях была его последним шансом заработать себе репутацию.

Маркиз был ревностным католиком и имел много друзей среди группы отеля Ламбер. Через свои польские контакты, у одного из которых сводная сестра состояла при русском дворе он получил право на доступ в высшие круги санкт-петербургского общества и даже удостоился аудиенции у царя, гарантия интереса к книге на Западе. Польские симпатии Кюстина сразу же настроили его против России. В Санкт-Петербурге и Москве он провел очень много времени в компании либеральной знати и интеллектуалов (некоторые из которых перешли в Римскую церковь), которые были глубоко разочарованы реакционной политикой Николая I. После подавления польского восстания, которое произошло через шесть лет после победы над восстанием декабристов в России, эти люди отчаялись уже увидеть свою страну на западном конституционном пути. Без сомнения, их пессимизм оставил свой след на мрачных впечатлениях Кюстина о современной России. Все вокруг наполняло француза презрением и ужасом: деспотизм царя, раболепие аристократии, которая по сути тоже была рабами, их показные европейские манеры, тонкий налет цивилизации чтобы спрятать свое азиатское варварство от Запада, недостаток индивидуальных свобод и достоинства, притворство и презрение к правде которое казалось пронизывает общество. Как и многие путешественники в Россию до него, маркиз был поражен масштабом всего, что построило правительство. Сам Санкт-Петербург был «памятником созданным продемонстрировать прибытие России в мир». Он видел этот размах как знак стремления России овладеть Западом и подчинить его. Россия завидовала и ненавидела Европу, «как раб ненавидит господина», утверждал Кюстин, и внутри лежала опасность агрессии:

Россия появилась на земле по Провидению, для того, чтобы «подвергнуть наказанию коррумпированную цивилизацию Европы через новое вторжение», утверждал Кюстин. Это служило предостережением и уроком Западу, и Европа падет перед её варварством «если наши причуды и несправедливости заслуживают наказания». Кюстин закончил своей знаменитой фразой свою книгу таким образом:

За последующие несколько лет после публикации, «Россия в 1839 году» переиздавалась по меньшей мере шесть раз во Франции, в Брюсселе вышло несколько пиратских изданий, её перевели на немецкий, датский и английский, и сокращенную до формата памфлета на других языках Европы. Всего было продано несколько сотен тысяч экземпляров, придав работе статус самой популярной и влиятельной работе иностранца о России в канун Крымской войны. Ключ к успеху заключался в озвучивании страхов и предрассудков о России, которые в то время бродили по Европе.

По всему континенту возникало серьезное беспокойство из-за быстрого роста и военной мощи России. Русское вторжение в Польшу и в дунайские княжества наряду с растущим влиянием России на Балканах, породило страх перед славянской угрозой западной цивилизации, что и выразилось книга. В немецких землях, в особенности там, где книга Кюстина была хорошо принята, в памфлетах широко обсуждалось, задумывает ли Николай стать императором славян всей Европы, и что немецкое единство невозможно без войны для преодоления русского влияния. Подобные идеи еще получили новый импульс после выхода «Russland und die Zivilisation»[16], памфлета появившегося анонимно в различных немецких изданиях в начале 1830-х годов и переведенного на французский графом Адамом Гуровским в 1840 году. В качестве одного из первых выражений панславянской идеологии памфлет вызвал большую дискуссию на континенте. Гуровский утверждал, что европейская история до настоящего времени знала две цивилизации, латинскую и германскую и что Провидение наделило Россию священной миссией даровать миру третью цивилизацию, славянскую. Под германским влиянием славянские народы (чехи, словаки, сербы, словены и другие) находились в состоянии упадка. Но они будут объединены и получат новую жизнь под русским руководством и будут господствовать над континентом^{99}.

В 1840-х годах западные страхи перед панславянством фокусировались в основном на Балканах, где, как это казалось, росло русское влияние. Австрийцы становились все более подозрительны к русским намерениями в Сербии в дунайских княжествах, с ними заодно были и британцы, которые открыли консульства в Белграде, Брэиле и Яссах для развития британской торговли и сдерживания России. Особую озабоченность вызывало русское вмешательство в сербскую политику. В 1830 году Сербия получила автономию под оттоманским суверенитетом, с князем Милошем из семьи Обреновичей в качестве наследственного князя. «Русская партия» в Белграде, славянофилы, которые желали от России, чтобы она вела более агрессивную внешнюю политику по поддержке балканских славян, быстро набрала силу среди сербской знати, духовенства, армии и даже среди двора князя, который был недоволен его диктаторской политикой. Британцы ответили на это поддержкой режима Милоша, на том основании, что пробританский деспот выглядит для них предпочтительнее нежели управляемая русскими олигархия сербской аристократии, и давили на князя, чтобы он упрочил свои позиции через конституционные реформы. Однако Россия использовала свое влияние, чтобы запугать Милоша восстанием и добиться от оттоманских властей в 1838 году Органического статута как альтернативы британской конституционной модели. Статут давал гражданские свободы, но устанавливал назначаемых пожизненно советников из аристократии взамен выборных ассамблей в противовес власти князя. Так как большинство советников были прорусскими, царское правительство получило рычаг для серьезного давления на сербское правительство в течение 1840-х годов^{100}.

Трудно сказать, каковы были истинные мотивы царя на Балканах. Он настаивал на том, что он противник панславянских и националистических движений, которые бросали вызов легитимным суверенам на континенте, оттоманам и включая Милоша. Целью его вмешательства на Балканах было подавить любую возможность национальной революции, которая может распространиться на другие славянские народы под его владычеством (особенно на поляков). Дома он открыто осуждал панславян как опасных либералов и революционеров. «Под прикрытием сочувствия славянам в других странах», писал он, «они скрывают бунтарскую идею союза с этими племенами, несмотря на их законное гражданство в соседних и союзных государствах, и они ожидают, что это будет совершенно не по воле Бога, а через насилие, что разрушит саму Россию»^{101}. Николай считал «русскую партию» главной угрозой и держал её под пристальным надзором Третьего отделения, политической полиции, в 1830-х и 1840-х годах. В1847 году Кирилло-Мефодиевское Братство, центр панславянского движения в Киеве, было закрыто полицией^{102}.

И все же царь оставался прагматичным в своей приверженности законным принципам. Он применял их к христианским государствам, но не обязательно к мусульманским, если это означало принятие стороны против православных христиан, что продемонстрировала его поддержка греческого восстания против Оттоманской империи. С годами Николай придавал больше важности защите православной религии и интересов России, что по его мнению было практически синонимично Европейскому концерту или международными принципам Священного союза. Таким образом, несмотря на то, что он разделал реакционную идеологию Габсбургов и поддерживал их империю, это не останавливало его от поддержки национальных чувств сербов, румын и украинцев в Австрийской империи, так как они были православными. Его отношение к католическим славянам под управлением Габсбургов (чехам, словенам, словакам, хорватам и полякам) было не таким выраженным.

Что касается славян в Оттоманской империи, то начальное нежелание Николая поддерживать их освобождение постепенно ослабло, по мере того, как он убедился в неизбежности падения европейской Турции и создание альянсов со славянскими народами заранее было в интересах России перед неизбежным разделом. Перемена во взглядах царя было изменением стратегии, нежели фундаментальным изменением идеологии: если Россия не вмешается в дела на Балканах, западные державы сделают это за нее, как это произошло в Греции и оборотят христианские народы в западно-ориентированные государства настроенные против России. Однако существуют свидетельства того, что в течение 1840-х годов Николай начал проявлять определенную симпатию религиозным и национальным чувствам славянофилов и панславян, чьи мистические идеи о Святой России как империи православных, все больше находили отклик у царя, в его понимании его международной миссии:

Ведущим идеологом панславянства был Михаил Погодин, профессор Московского университета и редактор и основатель влиятельного журнала Московитянин. Погодин имел доступ ко двору и высоким официальным кругам через министра образования Сергея Уварова, который отстаивал его политику перед полицией и убедил много своих коллег по министерству в идее Погодина, что России следует поддерживать освобождение славян по религиозным мотивам. При дворе Погодин имел поддержку графини Антонины Блудовой, дочери высокопоставленного имперского чиновника. Он также нашел благодарного слушателя в лице великого князя Александра, наследника престола. В 1838 году Погодин изложил свои идеи в меморандуме царю. Отстаивая тот факт, что история движется средством последовательности избранных, он утверждал, что будущее принадлежит славянам, если только Россия примет на себя миссию Провидения по созданию славянской империи и поведет её к её судьбе. В 1842 году он писал ему снова:

Официально Николай оставался противником подобных идей. Его министр иностранных дел, Карл Нессельроде, был непреклонен в том, что любые поощряющие знаки в сторону балканских славян оттолкнут австрийцев, старейших союзников России, и разрушат согласие с западными державами, изолировав таким образом Россию. Но судя по заметкам царя на полях сочинений Погодина, кажется, что лично, по меньшей мере, от симпатизировал его идеям.

Западные страхи перед Россией усилились из-за её неистовой реакции на революции 1848 года. Во Франции, где революционная волна началась в феврале с падения июльской монархии и установления Второй республики, левых объединял страх перед русскими армиями, могущими прийти на помощь контрреволюционным правым и восстановлением «порядка» в Париже. Все ожидали русского вторжения. «Я учу русский», писал драматург Проспер Мериме другу в Италию. «Возможно это может мне общаться с казаками в Тюильри». По мере того как весной демократические революции распространялись по германским и габсбургским землям, многим казалось (как однажды сказал Наполеон), что вся Европа либо станет республиканской либо её наводнят казаки. Казалось, что континентальные революции были обречены на борьбу не на жизнь, а на смерть с Россией и царем Николаем, «жандармом Европы». В Германии, недавно избранные депутаты франкфуртской национальной ассамблеи, первого германского парламента, призывали к союзу с Францией и за создание европейской армии для защиты континента от русского вторжения^{105}.

Для германцев и французов Польша была первой линией защиты против России. Весной 1848 года в Национальной Ассамблее в Париже раздавались декларации поддержки и призывы к войне для восстановления независимой Польши. 15 мая Ассамблею наводнили участники демонстрации возмущенные слухами (которые оказались правдой), что Альфонс де Ламартин, министр иностранных дел, достиг понимания с русскими по поводу Польши. Под крики из толпы «да здравствует Польша!» радикальные депутаты сменяли друг друга с заявлениями своей страстной поддержки войны за независимость и восстановление Польши в её границах до разделов и изгнание русских с польской земли^{106}.

Тогда, в июле, русские двинули войска на подавление румынской революции в Молдавии и Валахии, что еще больше распалило Запад. Революция в княжествах была с самого начала анти-русской. Румынские либералы и националисты были в оппозиции администрации в которой преобладали русские, оставшиеся там после окончании оккупации царскими войсками Молдавии и Валахии в 1829–34 годах. Либеральная оппозиция концентрировалась вокруг боярских собраний, чьи политические права были серьезно урезаны Органическим регламентом, навязанным русскими перед тем как вернуть суверенитет оттоманам. Правители княжеств, к примеру, более не избирались собраниями, а назначались царем. В течение 1840-х годов, когда умеренные лидеры подобные Иону Кампинеану находились в изгнании, национальные движения перешли в руки молодого поколения активистов, многие из них дети бояр, получившие образование в Париже, они собирались вместе в тайные революционные общества, созданные по подобию карбонариев и якобинцев.

Самым крупным из этих тайных обществ было Фратья или «Братство», которое ворвалось на арену весной 1848 года. В Бухаресте и Яссах начались публичные встречи, призывающие к восстановлению старых прав, аннулированных Органическим регламентом. Формировались революционные комитеты. В Бухаресте Фратья организовала огромные демонстрации, вынудившие Георге Бибеску отречься от власти в пользу временного правительства. Была объявлена республика и провозглашена конституция взамен Органического регламента. Русский консул бежал в австрийскую Трансильванию. Румынский триколор пронесли по улицам Бухареста под приветственные крики толпы, чьи лидеры призвали к объединению княжеств в независимое национальное государство.

Встревоженные таким ходом событий и в опасениях, что дух восстания перекинется на другие их территории русские в июле оккупировали Молдавию армией в 14 000 человек для предотвращения установления революционного правительства подобного бухарестскому. Также к границам Валахии было переброшено 30 000 солдат готовых выступить против временного правительства.

Революционеры в Бухаресте обратились к Британии за поддержкой. Британский консул Роберт Колхаун активно поддерживал национальную оппозицию против России, не потому что министерство иностранных дел желало румынской независимости, но потому что он хотел отодвинуть границу русского влияния назад и восстановить турецкий суверенитет на более либеральной основе, так чтобы британские интересы могли бы получить развитие в княжествах. Консульство в Бухаресте было одним из мест сбора революционеров. Британия даже тайно переправляла польских эмигрантов для организации антирусского движения, объединяющего поляков, венгров, молдаван и валахов под британским наставничеством^{107}.

Понимая, что единственной надеждой для валашской независимости было сдерживание русской интервенции, Колхаун действовал как посредник между революционными лидерами и оттоманскими властями в надежде заполучить турецкое признание временного правительства. Он заверял оттоманского комиссара Сулейман-пашу, что правительство Бухаресте останется лояльным султану (рассчитанный обман), и что его ненависть к русским сослужит в будущем Турции хорошую услугу в войне против России. Сулейман принял доводы Колхауна и произнес речь перед толпой в Бухаресте, в которой он приветствовал «румынский народ» и говорил о возможности «союза между Молдавией и Валахией как кинжале в спину России»^{108}.

На русских это подействовало как красная тряпка для быка. Владимир Титов, русский посол в Константинополе, потребовал от султана прекращения переговоров с революционерами и восстановление порядка в Валахии или Россия будет вынуждена вмешаться. Этого оказалось достаточно, чтобы полностью изменить турецкую позицию в начале сентября. Новый комиссар, Фуад Эфенди, был назначен с заданием положить конец восстанию при помощи русского генерала Александра Дюгамеля. Фуад пересек границу Валахии и встал лагерем рядом с Бухарестом во главе армии в 12 000 турецких солдат, тогда как Дюгамель привел 30 000 русских войск, мобилизованных в Бессарабии. 25 сентября они совместно двинулись на Бухарест и легко сломили сопротивление небольших групп восставших в уличных боях. Революция закончилась.

Русские овладели городом и произвели серию массовых арестов, вынудив тысячи румын бежать за границу. Были арестованы и британские граждане. Восстановленное на штыках оккупационных войск правительство запретило митинги. Запрещалось писать на политические темы, даже личная переписка перлюстрировалась полицией. «Была установлена система шпионажа», докладывал Колхаун, «никому нельзя говорить о политике, немецкие и французские газеты запрещены… Турецкий комиссар почел за должное присоединиться и воздерживается от разговоров на политические темы на публике»^{109}.

Восстановив порядок в княжествах царь потребовал за свои услуги новой конвенции с оттоманами для увеличения русского контроля над территориями. В этот раз его требования были грабительскими: русская военная оккупация продолжается семь лет, две державы совместно назначат правителей в княжествах, русские войска получают право на проход через Валахию для подавления текущего венгерского восстания в Трансильвании. Подозревая русских в том, что они намереваются ни много ни мало аннексировать княжества Стратфорд Каннинг призывал турок стоять на своем. Но он не смог пообещать британскую поддержку в случае войны между Турцией и Россией.

Без поддержки Британии турецкому правительству не оставалось ничего кроме как пойти на переговоры с русскими. По Балта-Лиманской конвенции, подписанной в апреле 1849 года, царь получил большую часть своих требований: правители княжеств выбирались совместно русскими и турками, боярские собрания были заменены полностью советами, назначаемыми и курируемыми обеими державами, русская оккупация продолжается до 1851 года. Положения договора приводили к восстановлению русского контроля и существенному сокращению ранее существовавшей автономии княжеств, даже под ограничениями Органического регламента^{110}. Царь решил, что теперь княжества являются областью под русским влиянием, и что турки обладают властью только с его позволения, и что даже после 1851 года он снова сможет ввести свои войска и получить еще больше уступок от Порты.

Успех русской интервенции в дунайских княжествах повлиял на решение царя ко вмешательству в Венгрии в июне 1849 года. Венгерская революция началась в марте 1848 года, когда вдохновленные событиями во Франции и Германии, венгерский парламент ведомый блестящим оратором Лойошем Кошутом провозгласил венгерскую автономию от Габсбургской империи и принял серию реформ, отменяющих крепостное право и установление венгерского контроля над национальным бюджетом и венгерскими полками в имперской армии. Перед лицом народной революции в Вене австрийское правительство поначалу приняло венгерскую автономию, но как только революция в столице была подавлена, имперские власти приказали распустить венгерский парламент и объявили войну Венгрии. Поддержанные словацким, германским и русинским меньшинствами в Венгрии и большим количеством польских и итальянских добровольцев, которые в равной степени находились в противостоянии правлению Габсбургов, венгры оказались более чем значительной силой против австрийцев и в апреле 1849 года, после серии нерешительных военных столкновений объявили войну за независимость от Австрии. Недавно занявший трон восемнадцатилетний император Франц-Иосиф обратился за помощью к царю.

Николай согласился выступить против революции без каких-либо условий. Для него это был вопрос солидарности со Священным союзом, падение Австрийской империи имело бы серьезные последствия для европейского баланса сил, но кроме этого, у России имелся свой интерес. Царь не мог позволить себе стоять в стороне и наблюдать как революционные движения расползаются по центральной Европе, что могло бы привести к новому восстанию в Польше. Венгерская армия приняла в свои ряды многих польских эмигрантов. Некоторые из её лучших генералов были поляками, включая генерала Юзефа Бема, одного из ведущих руководителей польского восстания 1830 года и в 1848–49 годах командующего победоносными венгерскими силами в Трансильвании. Если не подавить венгерскую революцию, тогда была бы опасность распространения её на Галицию (в основном польскую территорию под контролем Австрии), что в свою очередь опять бы подняло Польский вопрос в Российской империи.

В июне 1849 года 190 000 русских войск пересекли венгерскую границу в Словакии и Трансильвании. Командовал ими генерал Паскевич, руководитель карательной кампании против поляков в 1831 году. Русские жестоко расправлялись с местным населением, но и сами несли огромные потери из-за болезней, в особенности холеры, в кампании которая продлилась всего лишь восемь недель. Большая часть венгерской армии сдалась русским, много превосходящих их числом у Вилагоша 13 августа. Но примерно 5000 человек, включая 800 поляков, бежали в Оттоманскую империю, в основном в Валахии, где некоторые турецкие части сражались с русской оккупацией несмотря на Балта-Лиманскую конвенцию.

Царь был склонен к прощению венгерских лидеров и был против жестоких репрессий проводимых австрийцами. Но он был решительно настроен преследовать польских эмигрантов, в особенности польских генералов в венгерской армии, которые могли бы стать лидерами нового восстания за освобождение Польши от России. 28 августа русские потребовали от турецкого правительства выдачи поляков, которые были подданными царя. Австрийцы потребовали выдачи венгров, включая Кошута, который был дружелюбно принят турками. Международный закон требовал выдачи преступников, но турки не рассматривали изгнанников в этих терминах. Они с удовольствием приняли у себя антирусски настроенных военных и дали им политическое убежище, также как западные государства обошлись с польскими изгнанниками в 1831 году. Поддерживаемые британцами и французами, турки отказывались прогнуться перед угрозами русских и австрийцев, которые разорвали свои отношения с Портой. В ответ на турецкие призывы о помощи британцы выслали с Мальты эскадру в бухту Бешик, рядом с Дарданеллами, где к ним позже присоединился французский флот. Западные державы были на краю войны с Россией.

В этот момент британская общественность была полностью на стороне венгерских беженцев. Их героическая борьба против мощной царской тирании захватила британское воображение и снова разожгла её неприязнь к России. В прессе венгерская революция анализировалась как зеркало Славной революции 1688 года, когда британский парламент лишил трона короля Якова II и установил конституционную монархию. В Кошуте видели «британский тип» революционера, либерального джентльмена и проводника просвещенной аристократии, борца за принципы парламентского правления и конституционного правительства (два года спустя он будет принят огромными толпами как герой, когда приедет в Британию с серией выступлений). Венгерские и польские беженцы рассматривались как романтические борцы за свободу. Карл Маркс, который уехал в Лондон политическим беженцем, начал кампанию против России как врага свободы. Отчеты о подавлении и зверствах русских войск в Венгрии и дунайских княжествах читались с отвращением, британская общественность была рада услышать от Палмерстона, что он посылает корабли в Дарданеллы на помощь туркам в их противостоянии с царем. Это был тот тип внешней политики, готовность вмешиваться в любой точке мира в защиту британских либеральных ценностей, который средний класс ожидал от правительства, что в скором времени продемонстрирует случай с Доном Пасифико[17].

Мобилизация британского и французского флотов убедила Николая достигнуть компромисса с турецкими властями по вопросу беженцев. Турки пообещали убрать польских беженцев от русской границы, уступка, данная в широких рамках понимания политического убежища, признаваемого западными государствами, а царь отказался от требований экстрадиции.

Но как только было достигнуто соглашение, из Константинополя прибыло известие о том, что Стратфорд Каннинг увидел в Конвенции 1841 года свою трактовку, которая позволила британскому флоту войти в Дарданеллы в случае сильных ветров в бухте Бешик, и именно это и произошло когда корабли прибыли в бухту в октябре. Николай был взбешен. Титову было приказано проинформировать Порту, что Россия имеет такие же права на Босфор, какие британцы заявляют на Дарданеллы. Это был блестящий ответ, так как из Босфора русские корабли могли бы напасть на Константинополь задолго до того как британский флот сможет достичь их с далеко отстоящих Дарданелл. Палмерстон уступил, извинился перед Россией, и подтвердил приверженность своего правительства Конвенции. Союзные флоты ушли домой и угроза войны спала, в очередной раз.

Но еще до прибытия извинений от Палмерстона царь прочитал лекцию британскому посланнику в Санкт-Петербурге. То, что он сказал ему, раскрывает ход мыслей царя за четыре года до того, как началась война с западными державами:

17 декабря царь проинструктировал адмирала Путятина подготовить план для внезапной атаки на Дарданеллы в случае очередного кризиса из-за русского присутствия в княжествах. Он хотел быть уверен, что черноморский флот сможет не допустить британский флот в Дарданеллы в следующий раз. В качестве жеста подтверждающего его решительность он дал одобрение на строительство четырех новых дорогих военных пароходов, которых требовал план^{111}.

Решение Палмерстона отступить и избежать конфликта было серьезным ударом для Стратфорда Каннинга, который желал решительных военных мер для сдерживания царя от его подрыва турецкого суверенитета в княжествах. После 1849 года Каннинг стал еще более настроен на укрепление оттоманской власти в Молдавии и Валахии посредством ускорения либеральных реформ в этих областях, несмотря на его все возрастающие сомнениях в реформах Танзимат в целом, и укреплением турецких вооруженных сил для противодействия возрастающей угрозе от России. Важность, которую он придавал княжествам, все больше разделял и Палмерстон, который после кризиса 1848–49 годов стал настроен на более агрессивную защиту турецких интересов от России.

В следующий раз когда царь вторгнется в княжества для подчинения Турции своей воле из-за спора вокруг Святых Земель, это приведет к войне.