Крымская война: история

Эпилог. Крымская война в мифах и памяти

Окончание Крымской войны отмечалось в Британии скромно. Царило общее разочарование от того, что войска так и не добились ни одной серьезной победы до заключения мира, чтобы сравнять счет с французами в Севастополе и что они не смогли провести более широкомасштабную войну против России. Замешанные на этом ощущении провала, негодование и национальный позор от ошибок правительства и военного руководства. «Должна признаться, этот мир стоит у меня поперек горла», отметила королева Виктория в своем дневнике 11 марта, «и вся нация испытывает тоже самое». В Лондоне не было большого парада победы, никакой церемонии по встрече войск, которые прибыли в Вулвич, выглядящие «очень загорелыми», со слов королевы. Наблюдая 13 марта за тем, как разгружаются лодки с солдатами, она думала, что «вид настоящих бойцов, таких прекрасных высоких сильных мужчин, некоторые поразительно красивые — все такие гордые, благородные, воинственные … У всех были длинные бороды, и они были нагружены огромными рюкзаками, с плащами и одеялами поверх, и флягами и мешками, со своими ружьями»^{604}.

Там где не было веселого празднования, были мемориальные службы — буквально сотни памятных табличек и монументов, в основном оплаченные в частном порядке группами или единолично, были установлены в память пропавшим и павшим на церковных кладбищах, в полковых бараках, госпиталях и школах, мэриях и музеях, на городских площадях и в деревнях по всей стране. Из 98 000 британских солдат отправленных в Крым, больше чем каждый пятый не вернулся: 20 813 человек умерли за кампанию, 80 процентов из них от болезней^{605}.

В ответ на такое ощущение потери и восхищение измученными войсками, правительство заказало Гвардейский мемориал (Мемориал Крымской войны) в память о героях Крымской войны. Массивный ансамбль Джона Белла — три фигуры гвардейцев (колдстримец, фузилер и гренадер), отлитые из захваченных русских пушек и стоящие на посту под классической фигурой Чести — был открыт на Ватерлоо Плейс на пересечение Нижней Риджент стрит и Пэлл-Мэлл в Лондоне в 1861 году. Мнения насчет художественной ценности монумента разделились. Лондонцы стали называть фигуру Чести как «игрок в кольца», потому что дубовые венки в вытянутых руках напоминали кольца, используемые в игре. Многие считали, что монументу не хватает изящности и красоты, необходимой для памятника такого значения (граф Глейхен позже отметит, что он лучше всего выглядит в тумане). Но его символическое значение было на тот момент непревзойденным. Это был первый военный мемориал в Британии, возносящий регулярные войска до уровня героев^{606}.

Крымская война вызвала волну перемен в отношении британцев к своим солдатам. Она заложила фундамент национального мифа, идеи о том, что солдат защищает национальную честь, право и свободу. До того идея военной чести формировалась аристократией. Храбрость и доблесть относились к высокорожденным лидерам, таким как Герцог Йоркский, сын Георга III и командующий британской армией против Наполеона, колонна в честь которого была воздвигнута в 1833 году, через пять лет после смерти герцога, за счет денег собранных вычитанием одного дня оплаты каждого солдата в армии. Батальные картины изображали героические подвиги отчаянных офицеров-аристократов.

А рядового солдата игнорировали. Возведение Крымского военного мемориала напротив колонны Герцога Йоркского символические отразило смещение викторианских ценностей. Оно бросало вызов лидерству аристократии, которая была крайне дискредитирована военными ошибками в Крыму. Если ранее британским военным героем был джентльмен, весь «в перьях и кружевах», то теперь, им стал солдат, «рядовой Смит» или «Томми» («Томми Аткинс») из народного фольклора, который мужественно сражался и побеждал в войнах Британии несмотря на ошибки его генералов. Этот нарратив прошел через британскую историю от Крымской войны к Первой и Второй мировым войнам (и далее, к войнам современности). Как написал рядовой Смит из Черной стражи (название 3-го батальона Королевского полка Шотландии, — Прим. пер.) в 1899 году, после поражения британской армии в Бурской войне:

Как написал американский писатель Натаниэль Готорн в своих «Английских тетрадях», 1854 год проделал «работу пятидесяти заурядных лет» в разрушении аристократии^{608}.

Плохое управление во время войны привело к новому наступлению со стороны средних классов, которые выступали за принципы профессиональной пригодности, предприимчивости, меритократии и самостоятельности в противовес привилегиям по праву рождения. Крымская война предоставила им достаточное количество примеров профессиональных инициатив, пришедших на помощь во время дурно управляемой военной кампании — сестринская работа Флоренс Найтингейл, кулинарная экспертиза Алексиса Сойера, балаклавская железная дорога Сэмюэла Пето, землекопы Джозефа Пакстона, которые отправились строить деревянные хижины, в которых британские солдаты провели вторую зиму на Севастопольских высотах. Благодаря прессе, в которую они отправляли свои практические советы и мнения, средние классы активно участвовали в буднях войны. Политически именно они оказались настоящими победителями, так как к окончанию войны, она велась уже на принципах профессионализма. Признаком их триумфа было то, что в последующие десятилетия все правительства вигов, консерваторов и либералов проводили реформы в пользу идеалов среднего класса: право голоса для классов профессионалов и ремесленников, свобода прессы, большая открытость и подотчетность правительства, меритократия, религиозная терпимость, общее образование, и более внимательное отношение к рабочим классам и «заслуживающие внимания бедняки», которые уходили своими корнями, помимо прочего, к озабоченности страданиями солдат во время Крымской войны. (Это озабоченность послужила толчком к серии военных реформ лорда Кардвелла, военного министра при Гладстоуне, между 1868 и 1871 годами. Покупка офицерских должностей была заменена на систему продвижения по службе, основанную на заслугах, порка была отменена в мирное время).

Новообретенную уверенность британского среднего класса воплощала Флоренс Найтингейл. Она вернулись из Крыма национальной героиней, и её образ широко использовался в памятных открытках, фигурках и на медальонах для общественности. «Панч» изобразил её в образе Британии, с лампой в руке, нежели щитом, ланцетом вместо копья, а стихи намекали, что она была более достойна восхищения нежели любой отважный офицер-аристократ:

В популярных пьесах и балладах для гостиных, преданность и профессионализм Найтингейл служил компенсацией за ущерб национальной гордости нанесенный глупостью и плохим управлением, которые вызвали великие страдания солдат более, чем смог сделать противник. В одной пьесе, «Война в Турции», поставленной в салоне Британия в Лондоне, к примеру, присутствовала целая серия комических сцен, высмеивающих некомпетентность британских властей, за ними следовала сцена, в которой являлась «мисс Бёрд» (Найтингейл)[125] и решала все накопившиеся проблемы. Сцена заканчивалась моральным уроком: «в этой молодой леди мы видим истинный героизм — сердце, которое бьется в её груди, способно на любой подвиг»^{610}.

Легенда о «леди с лампой» стала частью национального мифа Британии, пересказанная в бесчисленных историях, учебниках и биографиях Флоренс Найтингейл. Она включает в себя основные элементы идеалов викторианского среднего класса: христианский нарратив о женской заботе, хорошая работа и самопожертвование; моральность самосовершенствования и помощь бедным; домашняя тема чистоты, правильного ведения домашнего хозяйства и усовершенствования по дому; история личной решительности и настойчивость, которые взывали к профессиональным устремлениям; общественный нарратив о санитарных и больничных реформах, которым Найтингейл посвятит себя на всю оставшуюся длинную жизнь после возвращения из Крыма.

В 1915 году, когда Британия опять вела войну, в этот раз на стороне России, к Крымскому военному мемориалу была добавлена фигура Леди с лампой, который для этого был передвинут назад к Риджент стрит, чтобы вместить новую статую. К статуе Найтингейл добавилась еще одна, из военного министерства, задумчивого Сидни Герберта, военного министра, который отправил её в Крым^{611}. Это было запоздалое общественное признание человека, которого изгнали из правительства во время Крымской войны, частично за то, что у него были семейные связи в России.

Солнечным утром в пятницу 26 июня 1857 года королева и принц Альберт принимали парад крымских ветеранов в Гайд-парке. В прошлом январе по указу королевы была учреждена новая награда, крест Виктории за героизм военнослужащих независимо от их класса и звания. Другие страны уже давно имели подобные награды — у французов орден Почетного легиона с 1802 года, у голландцев военный орден Вильгельма, даже у русских была медаль за заслуги еще ранее 1812 года. Однако в Британии не было никакой системы военных почестей для признания героизма войск на основе заслуг, были лишь награды для офицеров. Военные репортажи Рассела из Таймс и других журналистов обратили внимание британской публики на многочисленные случаи храбрости среди низших чинов; они описывали страдания солдат героическими эпитетами, породив общее ощущение необходимости новой награды для признания их заслуг. Шестьдесят два крымских ветерана были отобраны для получения первых крестов Виктории — маленькой бронзовой медали, которые должны были отливаться из захваченных в Севастополе русских пушек[126]. На церемонии в Гайд-парке каждый по очереди делал поклон королеве когда лорд Пэнмюр зачитывал имена и краткое описание подвига. Среди первых получателей высшей британской награды было шестнадцать рядовых из армии, четыре артиллериста, один сапер, два матроса и три боцмана^{612}.

Учреждение креста Виктории не только подтвердило изменения понятия героизма; оно также подчеркнуло изменение в почитании войны и воинов. Солдаты получившие крест Виктории теперь попали в историю, с их подвигами зафиксированными в множестве послевоенных книг, которые превозносили храбрость человека с ружьем. Самая популярная «Наши солдаты и крест Виктории» была создана Сэмюэлом Битоном, который был хорошо известен как издатель книги своей жены, «Книга миссис Битон по управлению домашним хозяйством» в 1861 году. Написанная чтобы вдохновлять и обучать мальчиков, предисловие «Наших солдат» гласило:

Этот назидательный культ мужественности подчеркивали два заметных британских романа, чье действие происходит во время Крымской войны: Чарлза Кинглсли «Два года назад» 1857 года, и Генри Кингсли «Равеншо» 1861 года. Эта тема также пронизывала роман Чарльза Кингсли «На запад!» 1855 года, приключенческий роман о Новом свете и эпохе Великой Армады, который появился на волне милитаризма и ксенофобии Британии во время Крымской войны. Сам автор описывал роман в 1854 году как «самая безжалостная и кровожадная книга (прямо то, что сейчас нужно, я думаю)»^{614}.

Этот довод в пользу войн так же присутствует в очень влиятельном романе Томаса Хьюза «Школьные годы Тома Брауна» (1857), где самая известная сцена драки между Томом и драчуном Слоггером Уильямсом, которая очевидно предназначалась в качестве морального урока для публики о недавней войне с Россией:

Это было началом культа «христианства с кулаками» — идея «солдат Христа» сражающихся в праведных войнах определила викторианскую миссию империи. Это было то время, когда британцы начали петь в церкви:

Довод за «христианство с кулаками» впервые появился в рецензии на роман Кингсли «Два года назад» в 1857 году, когда идея «солдат Христа» получила свое подкрепление действиями британских войск по подавлению восстания сипаев. Но идея подготовки мальчиков к сражениям за христианские идеалы также была очень заметна в продолжении романа Хьюза «Школьных годов Тома Брауна», в «Том Браун в Оксфорде» (1861), где спорт превозносится как средство закалки характера, командной работы, соперничества и моральной стойкости — качества, благодаря которым британцы хорошо воюют. «Даже самый слабый из активных христиан придерживается старой рыцарской и христианской веры в то, что тело дано ему, чтобы его тренировать и подчинить его, а затем использовать для защиты слабых, борьбы за праведные дела и подчинения земли, которую Бог дал детям человеческим»^{616}. В центре этого идеала было сосредоточение на физической тренировке тела и управление им, как формы моральной закалки для целей священной войны. Это было качество ассоциировавшееся с перенесенными тяготами солдат в Крыму.

Но это страдание сыграло роль в трансформации образа британских войск. До войны респектабельные средние и высшие классы смотрели на нижних чинов не более как на развратный сброд — много пьющие и недисциплинированные, грубые и богохульники — набранные из самых низов общества. Но невзгоды солдат в Крыму открыли их христианские души и превратили их в объекты «добрых дел» и евангельской преданности. Религиозная деятельность направленная на низших чинов за время войны выросла в разы. Армия удвоила количество капелланов и каждому выдавали по бесплатной библии, благодаря взносам среднего класса в Общество распространения христианских знаний и Морское и военное библейское общество^{617}.

В глазах многих евангелистов солдат теперь представляли как святых, мучеников за святое дело. Среди них была Кэтрин Марш, чьи живое и сентиментальное жизнеописание, «Хроника капитана Хедли Викарса из девяносто седьмого полка» (1856), было продано более чем стотысячным тиражом в первые годы после публикации и потом было переработано в сокращенные и адаптированные для детей издания до самой Первой мировой войны. Основанное на дневниках Викарса и его письмах к матери из Крыма, «Хроника» посвящена «благородному идеалу солдата-христианина» и предлагала публике «свежее и красноречивое опровержение для тех, кто, перед лицом обратных примеров, все еще считает, что полное подчинение сердца Богу должно отвращать от множества обязанностей в жизни… и что быть хорошим христианином не позволит стать хорошим солдатом». Викарс изображен солдатом-святым, самоотверженным героем, который нес ношу за своих товарищей на Севастопольских высотах, деля с ними еду и палатку, заботясь о них и читая им Библию когда они были больны. Викарс вел их в «священную войну» против русских, которые описаны как «язычники», «неверные» и «дикари». Он был смертельно ранен во время вылазки 22–23 марта 1855 года, и его смерть была приравнена к мученичеству Христа в последней главе («Победа»), эпиграфом к которой был перевод Лонгфелло строфы из его перевода испанского поэта Хорхе Манрике:

Викарс был похоронен в Севастополе, но в церкви св. Георга на Бромли Роуд в Бекенхэме, в Кенте, есть белая мраморная табличка в форме списка с вложенным в ножны мечом позади него, с такими словами:

Помимо канонизации солдат и нового идеала мужчины, объединенные усилия во время войны казалось предлагают ту необходимую возможность для объединения нации и примирения, чтобы покончить с классовыми различиями и борьбой рабочих в 1830-х и 1840-х годах. В журнале Диккенса Домашнее чтение, вместе с публикацией по главам «Севера и юга» Элизабет Гаскелл в 1855 году, романа на тему об окончании классового конфликта, появилась серия поэм Аделаиды Энн Проктер, любимой поэтессы королевы Виктории, включая её «Уроки войны»:

Похожая идея присутствует в поэтической монодраме Теннисона «Мод» (1855), где «гражданская война» возникает из-за «страсти к наживе» дома и далее ведет к концовке, в которой повествующий смотрит на войну за границей как высшую и божественную:

Художники начали эксплуатировать эту тему. На акварели (к сожалению утерянной) Джона Гилберта «Ее величество королева инспектирует раненных колдстримских гвардейцев в зале Букингемского дворца» (1856), работе достаточно популярной, чтобы с неё сделали хромолитографию в 1903 году, присутствует трогательная острота встречи королевы с ранеными героями Крыма, которая предполагает возможность послевоенного единения между высшими и низшими классами страны. На картине Джерри Барретта «первый визит королевы Виктории к её раненым солдатам» (1856) тоже обыгрывается эта эмоция. Это сентиментальное изображение королевской семьи, посещающей крымских инвалидов в Чатэмском военном госпитале была настолько успешна после первого показа в галерее Томаса Эгню на Пикадилли, что с неё было сделано несколько тысяч репринтов, которые продавались в различных изданиях по цене от трех до десяти гиней^{620}.

Сама королева коллекционировала фотографии крымских ветеранов. Она заказала коммерческим фотографам, подобным Джозефу Кандоллу и Роберту Хаулетту сделать серию памятных портретов изувеченных и раненых солдат в разных госпиталях, включая Чатэм, для своей королевской коллекции в Виндзоре. Яркие фотографии Кандолла и Хаулетта вышли далеко за рамки коллекции. Посредством фотографических выставок и репродукций в иллюстрированной прессе, они отчетливо приблизили к публике степень страдания солдат и цену войны в человеческих жизнях. Эти новаторские фотографии очень сильно отличались от облагороженных образов Фентона. В фотографии Кандолла и Хаулетта «Три крымских инвалида» (1855), к примеру, раненые пехотинцы сидят на госпитальных койках, демонстрируя отсутствие конечностей. Их лица лишены эмоций, нет никакой романтики и сентиментальности в изображении, только документальное черно-белое свидетельство увечий полученных телами от выстрелов и обморожений. В своих комментариях в королевских архивах, Кандолл и Хаулетт обозначили людей на фотографии: Уильям Янг из 23-го полка, ранен у Редана 18 июня 1855 года, Генри Берланд из 34-го, обе ноги потеряны от обморожений в траншеях у Севастополя, и Джон Коннери из 49-го полка, потерял левую ногу от обморожения в траншеях^{621}.

Память о Крымской войне продолжала быть благодатной темой для британской культуры вплоть до 1870 годов. Самыми известными стали такие картины на крымскую тему как «Перекличка после схватки, Крым» (1874) Элизабет Томпсон, леди Батлер, которая стала сенсацией, когда была выставлена в Королевской академии. Толпы желающих посмотреть на неё были так велики, что к картине был приставлен полицейский для её защиты. Томпсон, уже к этому времени известная своими картинами на военную тему, создала «Перекличку» (как её стали называть) после начала реформ Кардвелла, когда тема армии стала заметной в обществе. На основе детальных скетчей крымских ветеранов она создана эффектную композицию, в которой остатки гренадеров, раненные, замершие и до крайней степени изможденные, собраны их конным офицером после сражения на перекличку. Картина совершенно отличается от привычных изображений войны, фокусирующихся на славных подвигах храбрых офицеров: помимо конного офицера, на картине двухметровой высоты полностью доминируют страдания нижних чинов. В ней нет героизма и она позволяет зрителю заглянуть в лицо войны. После выставки в Королевской академии картина отправилась в турне по стране, притягивая огромные толпы. В Ньюкасле картину рекламировала живая реклама, на которых был написано просто «Перекличка приезжает!». В Ливерпуле 20 000 человек посмотрели картину за три недели — огромное число для того времени. Люди выходили глубоко тронутые картиной, она очевидно затронула глубокие струны национальной души. Королева приобрела «Перекличку» у первоначального покупателя, манчестерского фабриканта, но издательская компания сохранила права на воспроизведение её в популярных изданиях гравюр. Томпсон в одночасье стала национальной героиней. Было продано четверть миллиона открыток с её фотографией, что поставило её на один уровень с Флоренс Найтингейл^{622}.

Крымская война оставила глубокий отпечаток на английской национальной идентичности. Для школьников, это был пример того, как Англия встала против Русского медведя на защиту свободы — простое сражение между Правдой и Силой, как в свое время это изобразил Панч. Концепция, когда Джон Буль приходит на помощь слабым против тиранов и агрессоров стала часть британского базового нарратива. Многие из тех эмоций, что привели Британию к участию в Крымской войне снова стали актуальны когда Британия вступила в войну с Германией в защиту «маленькой Бельгии» в 1914 году и Польши в 1939 году.

Сегодня названия Альмы, Балаклавы, Инкермана, Севастополя, Кардигана и Реглана продолжают жить в коллективной памяти — в основном через названия улиц и пабов. Десятилетия после окончания войны держалась мода давать девочками имена Флоренс, Альма, Балаклава, а мальчикам Инкерман. Ветераны войны разнесли эти названия по всему миру: в Южной Австралии есть город Балаклава и еще один в Квинсленде; Инкерманы есть Западной Вирджинии, Южной и Западной Австралии, Квинсенде, Виктории и Новом Южном Уэльсе в Австралии, а также в графстве Глостер в Канаде; Севастополи есть в Калифорнии, Онтарио, Новом Южном Уэльсе и Виктории, гора Севастополь есть в Новой Зеландии; четыре города Альма есть в Висконсине, один в Колорадо, два в Арканзасе и еще десять других по всем Соединенным Штатам; четыре Альмы и озеро и с тем же именем есть в Канаде; два города Альма в Австралии и река в Новой Зеландии.

Во Франции тоже можно было найти множество крымских названий, напоминаний о войне в которой участвовали 310 000 французов и один из каждых трех не вернулся домой. В Париже есть мост Альма, построенный в 1856 году и перестроенный в 1970-х, который теперь больше известен местом фатальной аварии принцессы Дианы в 1997 году. До того он был лучше известен из-за статуй зуавов (лишь одна из четырех осталась от старого моста), по которым парижане до сих пор измеряют уровень воды в реке (река объявляется закрытой для навигации если уровень воды превышает колени зуава). В Париже есть Пляс де л’Альма, бульвар де Себастополь, у обоих есть одноименные станции метро. Если целый пригород на юге Парижа, первоначально построенный как отдельный город, под названием Малакофф. Названный сперва «Новая Калифорния», Малакофф был построен в десятилетие после Крымской войны на дешевых землях карьеров в долине Ванв Александром Шовло, самым успешным застройщиком девятнадцатого века во Франции. Шавло заработал на краткой гиперпопулярности Крымской победы, построив сады развлечений в новом пригороде, чтобы повысить привлекательность для ремесленников и рабочих перенаселенного центра Парижа. Главной достопримечательностью садов была Малаховская башня, замок, построенный наподобие русского бастиона, расположенный в тематическом парке из траншей, холмов, редутов и гротов, вместе со сценой и театром под открытым небом, где собирались огромные толпы, чтобы посмотреть реконструкцию крымских сражений или на другие развлечения в летние месяцы. С одобрения Наполеона Новая Калифорния была переименована в 1858 году в Малакофф, в честь первой великой победы его режима. С участками под частную застройку пригород быстро развивался в 1860-е годы. Но после поражения Франции от Пруссии в 1870 году, Малаховская башня была снесена по приказу мэра Ванва, который считал, что теперь она служит жестоким напоминанием о более славном прошлом.

Малаховские башни строились в разных городах и деревнях по всей провинциальной Франции. Многие из них существуют до сих пор. Остались Малаховские башни в Сиври-Куртри (Сена и Марна), Тури-Люрси (Ньевр), Сермизель (Йонна), Нант и Сен-Арно-Монрон (Шер), даже в Бельгии (в Дизоне и Азар-Шератте под Льежем), Люксембурге и Германии (в Кельне, Бохуме и Ганновере), Алжире (Оране и Алжире) и Ресифе в Бразилии, городе колонизированном французами после Крымской войны. Во Франции почти в каждом городе есть улица Малакофф. Французы давали название Малакофф площадям и паркам, отелям, ресторанам, сырам, шампанским, розам и песням. Но несмотря на все аллюзии, война оставила намного меньший след в национальном французском сознании, нежели у британцев. Память о Крымской войне была вскоре перекрыта войной в Италии против австрийцев (1859), французской экспедицией в Мексику (1862–1866) и прежде всего поражением во франко-прусской войне. Сегодня Крымская война мало известна во Франции, это «забытая война».

В Италии и Турции, как и во Франции, Крымская война вскоре ушла в тень из-за последующих войн и быстро ушла из националистических мифов и нарративов, которые стали доминировать после того как эти страны реконструировали свои истории девятнадцатого века.

В Италии осталось очень мало топонимики, которая бы напоминала итальянцам об их участии в Крымской войне. Даже в Пьемонте, где можно было бы этого ожидать, очень мало что напоминает о 2166 солдатах погибших в сражениях и умерших от болезней, по официальной статистике, реальные цифры должны быть определенно выше. В Турине есть Корсо Себастополи и Виа Чернайа, в память о единственном крупном сражении в котором приняли участие итальянцы. Национальный художник Джероламо Индуно, который отправился в Крым вместе с сардинскими войсками и сделал там много военных зарисовок, написал несколько батальных полотен по возвращении в 1855 году, включая сражение на Черной речке, заказанную Виктором Эммануилом II, и «Взятие Малахова кургана», обе возбуждали патриотические чувства в Северной Италии несколько последующих лет. Но война 1859 года и все, что последовало после — экспедиция Гарибальди на юг, завоевание Неаполя, аннексия Венеции у австрийцев в войну 1866 года и последующее объединение Италии с занятием Рима в 1870 году вскоре заслонило Крымскую войну. Это были определяющие моменты Рисорджименто, народного «восстания» нации, в которой итальянцы увидели становление современной Италии. Чужая война с участием Пьемонта и Кавура, проблемной фигурой в популистской интерпретации Рисорджименто, кампания в Крыму не стоит большого почитания для итальянских националистов. Не было никаких народных демонстраций за войну, не было добровольческого движения, в Крыму не было великих побед или ярких поражений.

В Турции Крымская война даже не забыта, а стерта из национальной исторической памяти, хотя она там была, когда она началась, а турецкие потери достигли 120 000 человек, почти половина от всех задействованных войск, по официальной статистике. В Стамбуле есть монументы союзным солдатам сражавшимся на войне, но нет ни одного туркам. Практически до нашего времени война практически полностью игнорировалась турецкой историографией. Она не вписывалась в националистическую версию турецкой истории, и попала в период между «золотым веком» Оттоманской империи и более поздней историей Ататюрка и рождением современного турецкого государства. На самом деле, несмотря на победный итог для турок, война воспринималась как позорный период в оттоманской истории, поворотная точка в закате империи, когда государство погрузилось в огромные долги и стало зависимо от западных держав, которые оказались ложными друзьями. Учебники истории в большинстве турецких школ приписывают упадок исламских традиций растущему вмешательству Запада в Турции как результата Крымской войны^{624}. Официальная турецкая военная история считает также, как, к примеру опубликованная Генеральным штабом в 1981 году, которая содержит показательное заключение, отражающее многие аспекты глубокого неприятия Запада националистами и мусульманами в Турции:

Постэффекты войны в Британии могли быть сравнимы только с Россией, где эти события сыграли значительную роль в формировании национальной идентичности. Но эта роль была противоречивой. Конечно война была ужасным унижением, породившая глубокое ощущение обиды на Запад за то, что они приняли сторону Турции. Но она дала ощущение национальной гордости за защитников Севастополя, ощущение, что жертвы, которые они принесли и христианские мотивы, за которые они боролись превратили поражение в моральную победу. Эта идея была артикулирована царем в манифесте к русским на падение Севастополя:

Героический статус Севастополя во многом был обязан влиянию «Севастопольских рассказов» Толстого, которые были прочитаны практически всей публикой умеющей читать в 1855–56 годах. «Севастопольские рассказы» зафиксировали в национальном воображении идею города как микрокосма, где особый «русский» дух выдержки и отваги, которые всегда спасали страну, когда в неё вторгались иноземные захватчики. Как Толстой писал в последних абзацах в «Севастополе в декабре месяце», написанном в апреле 1855 года, на пике осады:

Итак, вы видели защитников Севастополя на самом месте защиты и идете назад, почему-то не обращая внимания на ядра и пули, продолжающие свистать по всей дороге до разрушенного театра, — идете с спокойным, возвысившимся духом. Главное, отрадное убеждение, которое вы вынесли, — это убеждение в невозможности взять Севастополь, и не только взять Севастополь, но поколебать где бы то ни было силу русского народа, — и эту невозможность видели вы не в этом множестве траверсов, брустверов, хитросплетенных траншей, мин и орудий, одних на других, из которых вы ничего не поняли, но видели её в глазах, речах, приемах, в том, что называется духом защитников Севастополя. То, что они делают, делают они так просто, без особого напряжения и усилий, что, вы убеждены, они еще могут сделать во сто раз больше… они всё могут сделать. Вы понимаете, что чувство, которое заставляет работать их, не есть то чувство мелочности, тщеславия, забывчивости, которое испытывали вы сами, но какое-нибудь другое чувство, более властное, которое сделало из них людей, так же спокойно живущих под ядрами, при ста случайностях смерти вместо одной, которой подвержены все люди, и живущих в этих условиях среди беспрерывного труда, бдения и грязи. Из-за креста, из-за названия, из угрозы не могут принять люди эти ужасные условия: должна быть другая, высокая побудительная причина. И эта причина есть чувство, редко проявляющееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души каждого, — любовь к родине. Только теперь рассказы о первых временах осады Севастополя, когда в нём не было укреплений, не было войск, не было физической возможности удержать его и все-таки не было ни малейшего сомнения, что он не отдастся неприятелю, — о временах, когда этот герой, достойный древней Греции, — Корнилов, объезжая войска, говорил: «Умрем, ребята, а не отдадим Севастополя», — и наши русские, неспособные к фразерству, отвечали: «Умрем! ура!» — только теперь рассказы про эти времена перестали быть для вас прекрасным историческим преданием, но сделались достоверностью, фактом. Вы ясно поймете, вообразите себе тех людей, которых вы сейчас видели, теми героями, которые в те тяжелые времена не упали, а возвышались духом и с наслаждением готовились к смерти, не за город, а за родину. Надолго оставит в России великие следы эта эпопея Севастополя, которой героем был народ русский..^{627}.

Эпическая оборона Севастополя превратила поражение в национальный триумф России. «Севастополь пал, но пал с такою славой, что каждый русский, в особенности каждый моряк должен гордиться таким падением, которое стоит блестящих побед», писал бывший декабрист^{628}. Из этого падения русские соорудили патриотический миф, национальный нарратив самоотверженного героизма народа, стойкости и жертвенности. Поэты приравнивали его к патриотическому духу 1812 года — как это сделал Алексей Апухтин в его известной «Солдатской песне о Севастополе» (1869), которую учили наизусть многие русские школьники в последних десятилетиях девятнадцатого века:

Это был контекст, в котором Толстой написал свой эпический роман «Война и мир». Концепция Толстого о том, что война против Наполеона это национальное пробуждение России — открытие заново «русских принципов» европеизированной аристократией и признание патриотического духа крепостных солдат как основы национальной государственности — было отражением его реакции на героические подвиги русских во время Крымской войны. Написанный между 1862 и 1865 годами, в годы сразу после освобождения крестьян, когда русское общество было пропитано идеалами национального возрождения и примирения между классом помещиков и крестьян, «Война и мир» изначально был задуман как роман о декабристах, где действие происходит после Крымской войны. В раннем варианте романа («Декабрист») герой возвращается после тридцати лет ссылки в Сибири в бурлящую интеллектуальную среду поздних 1850-х. Правление Александра II только началось, и опять, как в 1825 году, надежды на преобразования витают в воздухе. Но чем больше Толстой изучал декабристов, тем больше он понимал, что их интеллектуальные корни лежат в войне 1812 года и он перенес свой роман в это время.

Память о 1812 годе жестко конкурировала с Крымской войной, которая открыла новую главу о национальном характере. Демократы подобные Толстому, вдохновленные недавними жертвами русских солдат-крестьян, рассматривали теперь 1812 год как народную войну, победу, достигнутую патриотическим духом всего народа. Для консерваторов, с другой стороны, 1812 год представлял из себя освященный триумф русского самодержавия, который один спас Европу от Наполеона.

Память о Крымской войне пала жертвой того же конфликта. Консерваторы и церковь изображали её священной войной, исполнение священной миссии России по защите православия во всем мире. Они заявляли, что цель была достигнута международной декларацией по защите христиан Оттоманской империи и сохранением статус кво по Парижскому договору, как того требовали русские, в Святой Земле Иерусалима и Вифлеема. В своих работах и проповедях о войне они описывали защитников Крыма как самоотверженных и отважных солдат-христиан, которые жертвовали свои жизни как мученики за «русскую святую землю». Они подчеркивали святость Крыма, как места, где христианство впервые появилось в России. С самого момента окончания войны, монархия пыталась найти связь с 1812 годом. Визит царя в Москву после падения Севастополя был срежиссирован как реконструкция драматического появления Александра I в бывшей русской столице в 1812 году, когда его приветствовали огромные толпы москвичей. В 1856 году царь отложил коронацию до годовщины битвы под Бородино, русской победы над Наполеоном в сентябре 1812 года. Это был символический жест, чтобы скомпенсировать болезненное поражение в Крымской войне и объединить народ с монархией на основе этого славного прошлого^{630}.

Для демократических интеллектуальных кругов в которых вращался Толстой, однако, нить соединяющая Крымскую войну с 1812 годом была не только священная миссия царя, но патриотическая жертва русского народа, который положил свои жизни на защиту родной земли. Эта жертву тем не менее было трудно сосчитать. Никто не знал сколько солдат погибло. Точные цифры русских потерь никогда не были собраны, а любая информация о потерях искажалась или скрывалась царским военным руководством, но оценки количества погибших русских в Крымской войне варьируются от 400 000 до 600 000 человек для всех театров боевых действий войны. Медицинский департамент военного министерства позже опубликовал число 450 015 смертей в армии за четыре года между 1853 и 1856 годами. Это возможно самая точная оценка^{631}. Без точных цифр народная жертва приобрела мифический статус для демократического воображения.

Сам Севастополь приобрел квазисвященный статус в коллективной памяти. Почитание павших героев осады началось сразу же после окончания войны, не только по инициативе правительства или официальных кругов, но как народное начинание, семьи и группы ветеранов воздвигали монументы или основывали церкви, кладбища и благотворительные общества на средства из общественных пожертвований. Центральной точкой этого демократического культа стало почитание адмиралов Нахимова, Корнилова и Истомина, народных героев Севастополя. Их боготворили как «людей из народа», преданных благополучию их войск, которые погибли как мученики защищая город. В 1856 году был создан национальный фонд, чтобы оплатить установку монумента адмиралам в Севастополе, такие же инициативы возникали в других городах. Корнилов был главной фигурой во многих историях о войне. Нахимов, герой Синопа и практически святой в осадном фольклоре, появлялся в историях и на картинках как храбрый и самоотверженный солдат, народный мученик, который был готов к смерти, когда он получил смертельное ранение инспектируя Четвертый бастион. Музей Черноморского флота был основан в Севастополе в 1869 году полностью на частные средства. Для толп посетителей в первый день были выставлены многочисленные образцы оружия, артефакты и личные вещи, манускрипты и карты, чертежи и гравюры собранные у ветеранов. Это был первый исторический музей такого рода в России[127].

Государство стало что-то предпринимать для сохранения памяти о Севастополе лишь в конце 1870-х годов, примерно во время русско-турецкой войны, в основном из-за возросшего влияния панславян в правительственных кругах, но правительственные инициативы концентрировались на придворных фаворитах, таких как генерал Горчаков, и практически игнорировали народного героя Нахимова. К этому времени адмирал стал иконой народного национального движения, которое режим пытался подчинить своей официальной политике, возводя памятники Крымской войне. В 1905 году, в год революции и войны с Японией, в честь пятидесятилетия осады в специально построенном музее на месте, где когда-то стоял Четвертый бастион, была открыта великолепная панорама «Оборона Севастополя». Правительственные чиновники настояли на замене портрета Нахимова на портрет Горчакова на картине-макете Франца Рубо в натуральную величину, воссоздающей события 18 июня, когда защитники Севастополя отразили штурм англичан и французов^{632}. Нахимов не появился в музее, который был построен на том самом месте, где он был смертельно ранен.

Советское почитание войны сместило акцент на народных героев. Нахимов стал образцом патриотической жертвенности и героизма русских людей на защите родной земли — этот посыл пропаганды обрел новую силу во время войны 1941–45 годов. Начиная с 1944 года советские морские офицеры и матросы награждались орденом Нахимова и готовились в особых кадетских школах названных его именем. В книгах и фильмах он стал символом великого лидера, ведущего народ против агрессивного иностранного врага.

Создание патриотического фильма Всеволода Пудовкина «Адмирал Нахимов» (1947) началось в 1943 году, когда Британия была союзником Советского Союза. Запланированная как советский ответ фильму о лорде Нельсоне Александра Корды «Леди Хэмилтон» (1941), снятого в военное время, первая версия монтажа не стремилась раскрыть роль Британии как врага России во время Крымской войны, фокусируясь на личной жизни Нахимова и его отношений с населением Севастополя. Но потом в процессе монтажа, фильм попал в жернова первых сражений Холодной войны — разгорелся конфликт за Кавказ и турецкие проливы, отправной точкой Крымской войны. С осени 1945 года Советы проталкивали требование по пересмотру соглашений Монтрё по нейтральности проливов. Сталин требовал совместного советско-турецкого контроля над Дарданеллами и уступки Советскому Союзу Карса и Ардагана, территорий завоеванных царской Россией, но уступленных туркам в 1922 году. Наблюдая за ростом советских войск на Кавказе, Соединенные Штаты отправили свои корабли в восточное Средиземноморье в августе 1946 года. В этот момент Сталин потребовал внесения изменений в фильм Пудовкина: фокус сместился с Нахимова как человека на Нахимова-командующего, ведущего против иностранного врага. Британия была изображена как враг России, которая использовала турок для преследования своих имперских целей на Черном море, в то время как Сталин заявлял что американцы делают тоже самое на начальной стадии Холодной войны^{633}.

Подобная же патриотическая линия была взята великим историком сталинской эпохи Евгением Тарле, в его двухтомной истории Крымской войны (1941–1943), его биографии Нахимова (1948) и в более поздней книге «Город русской славы: Севастополь в 1854–1855 годах» (1855), опубликованной к столетней годовщине события. Тарле был очень критичен к царскому руководству, но прославлял патриотическую храбрость и стойкость русского народа, ведомых такими героическими примерами как Нахимов и Корнилов, которые положили свои жизни за защиту России от «империалистической агрессии» западных держав. Теперь все противники России в Крымской войне, Британия, Франция и Турция, входили в НАТО, и это добавляло напряжения в отмечание Советами столетнего юбилея.

Гордость за героев Севастополя, «города русской славы», остается важным источником национальной идентичности, хотя теперь он находится за границей — результат передачи Крыма Украине Никитой Хрущевым в 1954 году и объявления Украиной независимости после распада Советского Союза в 1991 году. По словам одного русского националистического поэта:

Потеря Крыма была тяжелым ударом для русских, уже страдавших от национального унижения после коллапса советской империи. Националисты вели активные кампании за возврат Крыма России, не исключая националистов в самом Севастополе, который остается этнически русским городом.

Память о Крымской войне продолжает затрагивать глубинные чувства русской гордости и неприятия Запада. В 2006 году на конференции по Крымской войне организованным Центром национальной славы России (Образован в 2002 г. по инициативе Фонда Андрея Первозванного, — Прим. пер.) при поддержке Президентской администрации Владимира Путина и министерств образования и обороны. По окончанию конференции, в опубликованном организаторами пресс-релизе, было сказано, что война не должна рассматриваться как поражение России, но как моральная и религиозная победа, национальный акт жертвы в справедливой войне, россияне должны почитать авторитарный пример Николая I, царя незаслуженно презираемого либеральной интеллигенцией, за то, что он встал против Запада на защиту национальных интересов^{635}. Репутация Николая I, человека который повел русских в Крымскую войну против всего мира была восстановлена в путинской России. Сегодня, по приказу Путина, портреты Николая висят в вестибюле президентского офиса в Кремле.

К концу Крымской войны четверть миллиона русских было похоронено в массовых захоронениях в разных местах вокруг Севастополя. По всем местам сражений при Инкермане и Альме, на Черной речке, у Балаклавы и в Севастополе под землей лежат неизвестные солдаты. В августе 2006 года останки четырнадцати русских пехотинцев были перезахоронены с воинскими почестями на церемонии в присутствии украинских и русских официальных лиц в музее Альмы недалеко от Бахчисарая, в России есть планы возвести там часовню.