Крымская война: история

10. Пушечное мясо

Новость о смерти царя добралась Парижа и Лондона позже, 2 марта. Королева Виктория была одной из первых, узнавших об этом. Она отразила его смерть в своем дневнике:

Смерть царя немедленно была объявлена в театрах, местах встреч и других общественных местах по всей стране. В Ноттингеме объявление пришло, когда опустился занавес после первого акта оперы Доницетти «Лючия ди Ламмермур». Зрители аплодировали, оркестр исполнил гимн, и люди вышли на улицы, чтобы праздновать. Все предполагали, что война выиграна, потому что Николай вызвал войну своей агрессивной политикой, и теперь, когда его уже нет, Россия, наконец, придет в себя и будет стремиться к скорому миру. Таймс объявила смерть Николая актом божественного вмешательства, наказанием Бога человеку, ответственному за начало войны, и с нетерпением ожидал быстрой победы союзников. Акции стремительно росли на Парижской бирже и Лондонской фондовой биржах.

До союзных сил в Крыму новость добиралась дольше, и это произошло неожиданным образом. Вечером 4 марта, за несколько дней до того, как было объявлено о смерти царя по телеграфу, французский кавалерист нашёл записку, привязанную к камню, который был брошен из русских окопов за стенами Севастополя. Написанная на французском языке, записка утверждала, что представляет точку зрения многих русских офицеров:

Как бы сильно эти русские ни желали мира, новый царь Александр II не собирался отказываться от политики своего отца. Ему было 36 лет, когда он взошел на трон, он был наследником престола тридцать лет и в первый год своего правления оставался совершенно в тени своего отца. Он был более склонен к либерализму, чем Николай, так как подвергся влиянию либерального поэта Василия Жуковского, своего наставника при дворе, и много путешествовал по Европе. К разочарованию своего отца, он не проявлял интереса к военным делам, но был русским националистом с выраженной симпатией к панславянской идее. По вступлении в должность после отца, Александр быстро отверг все разговоры о мире, которые он считал уничижительными для России (единственный мир, приемлемый для британцев) и пообещал продолжать бороться за «священное дело» своей страны и «славу в мире». Однако через Нессельроде он также ясно дал понять, что готов к переговорам о мирном урегулировании в соответствии с «неприкосновенностью и честью России». Александр был осведомлен о растущем противодействии войне во Франции. Основной целью этой инициативы было отвлечь французов от британского влияния, предложив им перспективу скорого завершения конфликта. «Между Францией и Россией война проходит без ненависти», писал Нессельроде своему зятю, барону фон Зеебаху, министру Саксонии в Париже, который читал его письмо Наполеону: «Мир будет заключен, когда Император Наполеон захочет этого»^{424}.

Однако на протяжении первых месяцев 1855 года Наполеон ощущал растущее давление со стороны своих британских союзников, настаивавших на более масштабной войне против России. Палмерстон, новый премьер-министр, долгое время выступал за это — не только за уничтожение военно-морской базы в Севастополе, но и за ограничение влияния России в регионе Черного моря и Кавказа, а также в Польше, Финляндии и Балтике, привлекая новых союзников и поддерживая освободительные движения против царского правления. Это наступление на Российскую империю выходило далеко за пределы Четырех Пунктов, согласованных британцами и французами с австрийцами как основы союзных военных планов против России в 1854 году — планов, аккуратно сформулированных коалиционным правительством Абердина. Если Абердин хотел провести ограниченную кампанию, чтобы вынудить русских сесть за переговоры по этим Четырем Пунктам, то Палмерстон был настроен развивать кампанию в Крыму в широком контексте войны против России в Европе и на Ближнем Востоке.

Почти год назад, в марте 1854 года, Палмерстон изложил свой «beau idéal[80] итогов войны» в письме британскому кабинету:

В то время амбициозные планы Палмерстона вызвали значительное сомнение в британском кабинете (как уже упоминалось ранее, Абердин возражал, считая, что они втянут континент в новую «Тридцатилетнюю войну»). Однако теперь, когда Палмерстон был премьер-министром, Россия была ослаблена, и трудности зимы подходили к концу, перспектива более крупной войны не казалась совсем невозможной^{425}.

За кулисами британского правительства стояли мощные сторонники более широкой европейской войны против России. Например, сэр Гарри Верней, либеральный член парламента от Бакингема[81], опубликовал брошюру «Наш спор с Россией», которая широко разошлась среди дипломатов и военного руководства весной 1855 года. Эту брошюру Стратфорд Каннинг, явно разделявший её идеи, отправил Палмерстону и Кларендону, а также сэру Уильяму Кодрингтону, командующему Легкой дивизией, который вскоре должен был стать главнокомандующим восточной армией, и в его архивах она сохранилась. Верни аргументировал, что Британии следует приложить больше усилий для вовлечения германцев в войну против России. У Германии было много оснований бояться русской агрессии: Берлин находился всего в нескольких днях марша от границ царской империи; она была в основном протестантской, поэтому имела много общего с Британией; и стратегически она было идеальной базой для войны по освобождению христианского Запада от «варварской» угрозы России. Используя привычные термины европейской русофобии, Верней предлагал вытеснить русских «на восток за Днепр в азиатскую степь»:

Наполеон в целом симпатизировал идее Палмерстона перекроить карту Европы при помощи войны. Однако антироссийская кампания на Кавказе его интересовала меньше, так как она служила в основном британским интересам. Более того, его страх перед внутренней оппозицией, которая достигла тревожных уровней после неудач армии при попытках достигнуть быстрой победы, вынуждал его остерегаться затяжной бесконечной войны. Наполеон был раздираем противоречиями. С практической точки зрения его инстинкт был сосредоточиться на Крыме, захватить Севастополь как символ удовлетворения французских «чести» и «престижа», которые ему нужны были для укрепления своего режима, а затем быстро и «славно» завершить войну. Но мираж европейской освободительной войны по образу великого Наполеона всегда был близок образу мыслей императора. Он заигрывал с идеей, что французы могли бы вновь обрести увлечение войной, если она предложила бы им этот старый сон о революции в Европе, воссозданной из демократических национальных государств.

Наполеон хотел вернуть Крым Османской империи. Он был активным сторонником итальянской независимости, считая, что война предоставляет возможность выдвинуть это требование австрийцам, предоставив им контроль над Дунайскими княжествами в компенсацию за утрату Ломбардии и Венеции. Но прежде всего он симпатизировал польскому делу, наиболее насущному вопросу во французской внешней политике. Он считал, что австрийцы и пруссаки могут согласиться на восстановление независимой Польши в качестве буферного государства между ними и Россией, чьи экспансионистские намерения были продемонстрированы войной, и он пытался убедить Палмерстона, что воссоздание польского королевства должно быть условием любых мирных переговоров. Но британцы опасались, что восстановление Польши придаст новый импульс Священному союзу (союзу России, Пруссии и Австрии, созданному в 1815 году) и даже может вызвать революционные войны в Италии и Германии; если это произойдет, Европа может втянуться в новый раунд Наполеоновских войн.

Все эти факторы способствовали провалу Венской конференции, дипломатической мирной инициативы, поддержанной австрийцами, в первые месяцы 1855 года. Австрия присоединилась к военному союзу с западными державами в предыдущем декабре, но не с тем, чтобы поощрять продолжительную войну против России, что только нанесло бы ущерб её собственной экономике и растревожило бы её славянские меньшинства. Скорее австрийцы надеялись использовать свой новый союз для давления на британцев и французов с целью переговоров о мире с русскими под их собственным покровительством в Вене.

Январь был благоприятным моментом для возвращения к дипломатии. Военная безвыходность и трудности зимы увеличили давление общественности на западные правительства, чтобы найти выход из войны. Французы, в частности, были с радостью готовы преследовать дипломатические возможности. Высокопоставленные министры, такие как Друэн и Тувнель, начали сомневаться, что военная победа может быть достигнута. Они опасались, что чем дольше продолжается война — и основная тяжесть её ведения была на французах — тем сильнее будет общественная реакция против войны, которая как они уже считали, шла в основном в интересах Британии. Такие соображения помогли убедить Наполеона в необходимости мирной инициативы — он надеялся, что это может способствовать продвижению его идей в Польше и Италии — даже несмотря на то, что он оставался союзником Палмерстона, который не верил в мир и не желал его. Однако в начале 1855 года, когда Палмерстон был вынужден выказать определенную степень умеренности, чтобы сформировать кабинет с миролюбивыми сторонниками Пиля, на него надавили, что бы он рассмотрел (или хотя бы создал видимость рассмотрения) австрийских инициатив.

7 января князь Александр Горчаков, посланник царя в Вене[82], объявил о принятии Россией Четырех Пунктов, включая спорный третий пункт о русском владычестве в Черном море. В последние недели своей жизни Николай стремился начать мирные переговоры. С вступлением Австрии в военный союз с западными державами его мучала перспектива общеевропейской войны против России, и он был готов искать «почетный» выход из конфликта в Крыму. Британцы не доверяли намерениям русских. 9 января королева Виктория сообщила Кларендону, министру иностранных дел, что по её мнению, принятие Россией Четырех Пунктов не более чем «дипломатический маневр», направленный на то, чтобы удержать союзников от захвата Крыма. Королева считала, что военная кампания не должна прекращаться, что Севастополь должен быть захвачен, чтобы обеспечить принятие Россией Четырех Пунктов. Палмерстон согласился. У него не было намерения допустить, чтобы какая-либо мирная инициатива остановила военные действия, которые он планировал в весеннюю кампанию^{427}.

Французские министры были более склонны воспринимать российское предложение буквально и искали возможности договориться. Их готовность к этому сильно выросла в феврале, когда Наполеон объявил свое твердое намерение — вопреки многочисленным предупреждениям своих министров и союзников, опасавшихся за его жизнь — отправиться в Крым и лично взять под свой контроль военные действия. Палмерстон согласился с Кларендоном, что нужно предпринять все усилия, чтобы предотвратить «безумную» идею императора, даже если это означало начало мирных переговоров в Вене. Ради союза и чтобы придать своему правительству видимость серьезности в мирных переговорах после отставки троих высокопоставленных сторонников Пиля (Гладстона, Грэма и Герберта), которые сомневались в его искренности всего лишь через две недели после вступления в должность, Палмерстон назначил Лорда Джона Расселла представителем Британии на Венской конференции[83].

Назначение Расселла, многолетнего члена партии войны, сначала казалось способом Палмерстона сорвать мирные переговоры. Но Расселл вскоре стал сторонником австрийской инициативы и даже начал подвергать сомнению принципы и мотивы британской политики по Восточному вопросу и Крымской войне. В блестящем меморандуме, который он написал в марте, Расселл перечислил различные способы, которыми Британия могла бы защитить Османскую империю от российской агрессии — например, предоставив Султану право вызвать союзные флоты в Черное море, или укрепляя Босфор и размещая там войска против внезапных нападений — без войны, целью которой, по его заключению, было бы поставить русских на колени. Расселл также был очень критичен к доктринерскому подходу Британии к либеральной реформе отношений между мусульманами и христианами в Османской империи — её тенденции навязывать единую реформированную систему на основе британских административных принципов, а не работать более консервативным и прагматичным образом с существующими местными институтами, религиозными сообществами и социальными практиками для продвижения исправлений на местах. Такие мысли были очень австрийскими и вызвали тревогу в Уайтхолле. Палмерстон внезапно столкнулся с перспективой быть принужденным подписать мир, которого он не желал, под давлением со стороны французов и растущего числа сторонников австрийской инициативы, включая принца Альберта. Принц-консорт к началу мая пришел к выводу, что дипломатический союз четырех великих держав плюс Германия является лучшей гарантией безопасности для Турции и Европы, чем продолжение войны против России.

Чем дольше продолжались венские переговоры, тем более решительным становился Палмерстон в попытках их сорвать и возобновить более масштабные боевые действия. Но окончательное решение вопроса войны или мира лежало на колеблющемся императоре французов. В конце концов все сводилось к тому, будет ли он слушать советы Друэна, своего министра иностранных дел, который рекомендовал мирный план на основе австрийских предложений по ограничению российской морской мощи в Черном море, или же он выслушает лорда Каули, британского посла, который пытался убедить его в том, что любое подобное предложение не является заменой уничтожения русского флота и что подписание мира до достижения этой цели будет национальным унижением. Решающая встреча произошла в Париже 4 мая, когда маршал Вайян, военный министр, присоединился к Каули подчеркивая позор принятия мира без военной победы и того опасного влияния, которое подобный мир может оказать на армию и политическую стабильность Второй Империи. Мирные планы были отклонены, и вскоре ушел в отставку Друэн, когда Наполеон, с неохотой согласился на британский альянс и идею расширения войны против России^{428}.

Не было недостатка в новых союзниках для подобной войны. 26 января был подписана военная конвенция Франции и Британии с Королевством Пьемонт-Сардиния, единственным итальянским государством, освободившимся от австрийского политического контроля. Согласно этой конвенции, 15 000 войск под командованием итальянского генерала Альфонсо Ла Мармора были отправлены в Крым, куда они прибыли 8 мая. Для Камилло Кавура, премьер-министра Пьемонта, отправка этой экспедиционной силы была возможностью заключить союз с западными державами для продвижения идеи итальянского объединения под руководством Пьемонта. Кавур поддерживал идею общей войны против России и Священного союза для перерисовки карты Европы по либеральным национальным линиям. Однако привлечение итальянских войск было рискованной стратегией без каких-либо формальных обещаний помощи от британцев или французов, которые не могли себе позволить огорчить австрийцев (22 декабря французы даже подписали секретный договор с австрийцами о поддержании статус-кво в Италии до тех пор, пока они были союзниками в войне против России). Но у пьемонтцев не было реального влияния на международной арене, пока они не докажут свою полезность западным державам, и, поскольку казалось маловероятным, что австрийцы присоединятся к войне в качестве активных участников, это была возможность для пьемонтцев доказать, что они ценнее австрийцев. Однозначно, союзные командиры считали сардинцев «элегантными, хорошо выглядящими парнями» и первоклассными войсками. Один французский генерал, наблюдавший за их высадкой в Балаклаве, считал, что все они казались «хорошо обеспеченными, организованными и дисциплинированными, и выглядящие свежо в своей новой и блестящей темно-синей форме»^{429}. Они показали себя хорошо и храбро сражались в Крыму.

Поляки также стояли на стороне общеевропейской войны против России. При поддержке Адама Чарторыйского и группы «Отель Ламбер», французы и британцы спонсировали создание польского легиона под командованием Замойского. Легион состоял из 1500 польских изгнанников, военнопленных и дезертиров из царской армии, его вооружили западные державы, но замаскировали под названием «казаки Султана», чтобы он мог сражаться против русских в Крыму и на Кавказе[84]. По показаниям русского офицера, находившегося в плену у союзников в Кинбурне, большинству из 500 польских рекрутов из его тюрьмы предложили деньги за вступление в польский легион, а тех, кто отказался, избивали^{430}. Легион не принимал участия в активных действиях до осени 1855 года, но проект бесконечно обсуждался с весны. Он был впутан в сложный вопрос, признают ли западные державы легион национальной силой, что, таким образом, означало бы поддержку польского дела как цели войны, вопрос, который так и не был реально рассмотрен или прояснен.

Желая набрать больше войск для расширения войны против России, Палмерстон призвал к вербовке наемников со всего мира. Он говорил о формировании армии из 40 000 человек. «Давайте наберем как можно больше немцев и швейцарцев», заявил он весной. «Давайте привлечем людей из Галифакса, давайте вербовать итальянцев, и давайте увеличим награду, не поднимая требований. Это должно быть сделано. У нас должны быть войска». Без системы призыва для создания подготовленных резервов британская армия исторически зависела от иностранных наемников, а тяжелые потери зимних месяцев сделали её более зависимой от вербовки иностранного легиона. Британских войск было меньше чем французских по крайней мере в два раза, что означало, что у французов было преимущество в определении целей и стратегии союзников. В декабре был быстро принят закон о привлечении иностранных войск. Было значительное противодействие общественности, главным образом из-за недоверия к иностранцам, что вынудило внести поправки в закон, ограничив количество завербованных за границей войск до 10 000 человек. Самая крупная группа наемников прибыла из Германии, около 9300 человек, в основном ремесленников и сельских рабочих, примерно половина из которых имела военную выучку или опыт, за который в апреле они получили награду в 10 фунтов стерлингов. Обученный в Олдершоте, объединенный отряд из 7000 швейцарских и немецких солдат был отправлен в Скутари в ноябре 1855 года. Как оказалось, они прибыли слишком поздно, чтобы участвовать в боевых действиях в Крыму^{431}.

Вопрос, стоящий перед британцами и французами, заключался не только в том, как привлечь новых союзников и новобранцев для более широкой войны против России, но и в том, куда направить этот удар. К весне 1855 года силы России сильно растянулись, и в обороне империи было много слабых мест, поэтому имело смысл расширить кампанию новыми ударами в слабых местах. Единственной проблемой было решение, куда направить этот удар. Из 1,2 миллиона российских солдат в армии 260 000 охраняли прибрежные районы Балтийского моря, 293 000 находились в Польше и западной Украине, 121 000 — в Бессарабии и вдоль Черноморского побережья, а 183 000 стояли на Кавказе^{432}.

Русская оборона была настолько растянута, и они были так испуганы тем, что союзники прорвутся, что были разработаны планы для партизанской войны на линиях 1812 года. Секретный меморандум («О национальном сопротивлении в случае вторжения врага в Россию») был составлен генералом Горчаковым в феврале. Горчаков беспокоился из-за наращивания союзнических европейских армий для новой наступательной операции весной и боялся, что у России не хватит сил, чтобы защитить все свои границы от них. Как и Паскевича и царя Николая, его больше всего беспокоило австрийское вторжение через Польшу и Украину, где размещались самые крупные российские силы, из-за этнического и религиозного состава этих приграничных областей: если австрийцы прорвутся, то их вероятно поддержат не только поляки, но и католические русины в Волыни и Подолии. Горчаков предложил, чтобы линия религиозной партизанской обороны России была проведена в областях за этими приграничными землями, в провинциях Киев и Херсон, где население было православным и его можно было уговорить священниками присоединиться к партизанским отрядам. Под командованием Южной армии отряды бы разрушали мосты, уничтожали урожай и скот, следуя политике выжженной земли 1812 года, а затем уходили в леса, откуда нападали на вторгающиеся войска. Утвержденные Александром, предложения Горчакова были воплощены в жизнь в марте. В Украину были отправлены священники. Вооруженные экземплярами манифеста, написанного царем на его смертном одре, они призывали православных крестьян вести «священную войну» против захватчиков. Эта инициатива не увенчалась успехом. Группы крестьян действительно появились в районе Киева, некоторые из них с численностью до 700 человек, но большинство считали, что они будут сражаться за свое освобождение от крепостного права, а не против иностранного врага. Они двинулись со своими вилами и охотничьими ружьями против местных поместий, где их пришлось разогнать солдатами из гарнизонов^{433}.

В то время союзники обсуждали, куда направить новые удары весной. Многие британские лидеры возлагали свои надежды на кампанию на Кавказе, где племена мусульманских мятежников под командованием имама Шамиля уже соединились с турецкой армией для нападения на русских в Грузии и Черкесии. В июле 1854 года Шамиль начал крупномасштабное наступление на русские позиции в Грузии. С 15 000 кавалерии и пехоты он подступил на расстояние в 60 километров от Тбилиси, который в то время защищали всего лишь 2000 русских войск. Однако турки не смогли перебросить свои силы из Карса, чтобы присоединиться к его нападению на царскую военную базу, и поэтому он отступил в Дагестан. Отдельные силы Шамиля под командованием его сына Гази Мухаммеда напали на дачу грузинского князя Чавчавадзе в Цинандали, захватив в плен жену князя и её сестру (внучек последнего грузинского царя) с их детьми и их французской гувернанткой. Шамиль надеялся обменять их на своего сына Джемаледдина, содержащегося в Петербурге, но известие об их захвате вызвало международный скандал, и французские и британские представители потребовали их безусловного освобождения. Однако, когда их письма достигли Шамиля в марте 1855 года, имам уже успешно обменял женщин и их детей на Джемаледдина и 40 000 серебряных рублей от русского двора^{434}.

С 1853 года британцы поставляли оружие и боеприпасы мятежным мусульманским племенам, но до сих пор они не стремились к полномасштабной поддержке ни армии Шамиля ни турок на Кавказе, на которых они смотрели с колониальным презрением. Захват княгинь не принес Шамилю новых друзей в Лондоне. Однако весной 1855 года, подталкиваемые поисками новых способов давления на Россию, британцы и французы начали исследовать возможность развития отношений с племенами Кавказа. В апреле британское правительство отправило специального агента Джона Лонгворта, бывшего консула в Монастире и близкого соратника Дэвида Уркварта, туркофила и сторонника черкесов, с секретной миссией связаться с Шамилем и побудить его к объединению мусульманских племен в «священной войне» против России, обещая британскую военную поддержку. Французское правительство направило своего агента, Шарля Шампуазо, своего вице-консула в Редут-Кале, с отдельной миссией к черкесским племенам вокруг Сухуми в Грузии^{435}.

Британцы обязались вооружить армию Шамиля и прогнать русских из Черкесии. 11 июня Стратфорд Каннинг сообщил в Министерство иностранных дел, что он добился от Порты «выдать фирман о независимости Черкесии в случае изгнания России из их страны» (сомнительная концепция в этой области со сложной племенной структурой). К этому времени Лонгворт сам прибыл в Черкесию и сообщил, что горские племена хорошо вооружены винтовками Минье и охотничьими ружьями. Британский агент считал, что турки могут возглавить чеченские племена на Кубанской равнине в войне против России. Мустафа Паша, командующий турецкими силами в Батуми, встретился с вождями чеченских племен и «почти стал генерал-губернатором Черкесии», сообщил Лонгворт. Ходили слухи, что Мустафа собирается создать большую чеченскую армию до 60 000 человек для набегов на юг России из Кавказа. Но Лонгворт боялся, что Османская империя использует ситуацию для восстановления своей власти на Кавказе, и предупредил британцев против этого. Местные паши воспользовались восстановленными связями с Портой для поддержки своего деспотического управления, что отчуждало многие племена от британцев и французов, союзников турок. Лонгворт также отверг идею поддержки движения Шамиля с тем аргументом, что оно было насыщено исламскими фундаменталистами, в частности, среди них был посланник Шамиля (Наиб) в Черкесии, Мухаммед Эмин, который поклялся изгнать всех христиан из Кавказа и запретил последователям Шамиля вступать в контакт с неверными. По мнению Лонгворта, Наиб планировал построить «феодальную империю на основе принципов исламского фанатизма». Сомнения Лонгворта в поддержке Шамиля были поддержаны многими экспертами по Востоку в Министерстве иностранных дел в Лондоне. Они предостерегали от использования мусульманских сил (особенно турок) против русских в Грузии и Армении на том основании, что только европейская армия могла бы иметь реальный авторитет среди христианского населения^{436}.

Не желая направлять свои собственные силы на Кавказ и испуганные зависимостью от мусульманских войск, британцы и французы откладывали принятие решения о том, какую политику им следует разрабатывать в этом ключевом регионе. Обладая эффективной силой на Кавказе, союзники могли бы нанести гораздо более быстрый и сокрушительный удар по России, нежели осаждая Севастополь в течение одиннадцати месяцев. Но они были слишком осторожны, чтобы использовать этот потенциал.

Также у союзников были большие надежды на морскую кампанию в Балтийском море, которая возобновилась весной. С новым флотом пароходов и плавучих батарей, а также новым командиром, контр-адмиралом сэром Ричардом Дандасом, на замену Нейпиру, которого активно обвиняли в неудачном, по ощущениям, завершении кампании в 1854 году, говорили об оптимистичных планах взять Кронштадт и Свеаборг, российские крепости, которые Нейпир не атаковал, а затем угрожать самому Санкт-Петербургу. Капитаном, ответственным за планирование кампании, был назначен капитан Бартоломью Саливан, который сопровождал Чарльза Дарвина в экспедиции на «Бигле». На основании собственных предварительных исследований Саливан заключил, что крепости можно захватить только кораблями, без необходимости привлечения сухопутных войск. Когда Кларендон отправился в Париж в начале марта, чтобы отговорить Наполеона от поездки в Крым, он взял с собой доклад Саливана. Император благосклонно встретил его, считая, что решение не нападать на Кронштадт в 1854 году было позором. Подобно британцам, Наполеон верил, что захват Кронштадта побудит Швецию присоединиться к альянсу против России.

Первые британские корабли вышли из Спитхеда 20 марта, другие последовали за ними через две недели; французский флот под командованием адмирала Пено прибыл в Балтийское море 1 июня. В попытке усилить блокаду российской торговли — блокаду, которую обходили торговлей через Германию — британский флот атаковал и уничтожил несколько русских береговых укреплений. Но их основными целями оставались Кронштадт и Свеаборг. С корабля, находившегося в 8 километрах от Кронштадта, принц Эрнест Лейнинген написал своей двоюродной сестре, королеве Виктории, 3 июня:

В ожидании прибытия французов Саливан провел тщательную рекогносцировку мелких вод Балтики, включая берега Эстонии, куда его пригласила в свой загородный дом странным образом англофильская дворянская семья. «Это действительно казалось сном», писал он:

В начале июня Саливан представил свой отчет. Теперь он был настроен пессимистично относительно возможности преодоления мощных укреплений Кронштадта, какими были они в 1854 году у Нейпира. За последний год русские усилили свой флот (Саливан насчитал тридцать четыре канонерки) и укрепили защиту моря электрическими и химическими подводными минами (описываемыми как «адские машины») и барьером, состоящим из деревянных рам, закрепленных на дне моря и заполненных камнями. Было бы трудно разобрать его без серьезных потерь от мощных орудий крепости. Запланированное нападение на Кронштадт было отменено, и вместе с ним ушли надежды на решающий прорыв со стороны союзников в Балтийском регионе^{438}.

В тоже время союзники думали также о способах развития своей кампании в Крыму. Тупиковая военная ситуация зимних месяцев заставила многих прийти к выводу, что продолжение бомбардировок Севастополя с юга не приведет к результатам, поскольку русские могут по-прежнему поставлять припасы и усиления с материка через Перекоп и Азовское море. Для успешной осады необходимо было окружить Севастополь с севера. Это было логическим обоснованием первоначального плана союзников летом 1854 года, плана, который был отвергнут Регланом, боявшимся, что его солдатам будет трудно в жару, если они окажутся на Крымской равнине, чтобы перекрыть путь русским к Перекопу. К концу года глупость стратегии Раглана стала очевидной для всех, и военные лидеры требовали более амбициозной стратегии. Например, в декабре сэр Джон Бургойн, главный инженер Реглана, в меморандуме призвал к созданию союзной группы войск из 30 000 человек на реке Бельбек с целью «дальнейших операций против Бахчисарая и Симферополя», что должно было бы перекрыть один из двух основных маршрутов поставок в Севастополь (другой маршрут проходил через Керчь на востоке Крыма)^{439}.

Нападение русских на Евпаторию в феврале вызвало к жизни новые планы для увеличения присутствия союзников с целью перерезать русские линии снабжения от Перекопа. В марте союзнические войска были направлены в Евпаторию для укрепления турецкого гарнизона. Они обнаружили там ужасающую ситуацию — настоящий гуманитарный кризис — до 40 000 татарских крестьян, бежавшими из своих деревень из-за страха перед русскими, жили на улицах без еды или укрытия. Этот кризис побудил командование союзников задуматься о направлении дополнительных войск на северо-западную крымскую равнину, хотя бы для защиты и мобилизации татарского населения против русских^{440}.

Лишь в апреле союзники серьезно принялись за пересмотр своей военной стратегии в Крыму. 18 апреля Пальмерстон, Наполеон, принц Альберт, Кларендон, лорд Пэнмюр (новый военный министр), Вайян, Бургойн и граф Валевский (преемник Друэна на посту министра иностранных дел в Париже) собрались на военном совете в Виндзорском замке. Пальмерстон и Наполеон категорически выступали за изменение стратегии, уменьшение бомбардировок Севастополя в пользу усилий на завоевание всего Крыма, что они оба видели как начало более широкомасштабной войны против России. Новый план имел бы преимущество в привлечении крымских татар на сторону союзников. Прежде всего, это означало бы возвращение к виду боевых действий в открытом поле, в которых армии союзников технически превосходили русских при Альме и Инкермане. Именно в умении и огневой мощи своей пехоты союзники имели свое величайшее преимущество перед русскими — преимущества, которые мало что значили в осадной войне Севастополя. В инженерии и артиллерии русские были по меньшей мере равны британцам и французам.

Наполеон был наиболее активным сторонником изменения стратегии. Хотя взятие Севастополя была ключевым для него, он был убежден, что город не падет, пока он не будет полностью окружен, но, когда это произойдет, он падет без борьбы. Он предложил вместо бомбардировок города с юга высадить союзную армию в Алуште, в 70 километрах к востоку, и двинуться оттуда в сторону Симферополя, через который осуществлялась большая часть поставок российской армии. Британцы согласились с общими чертами стратегии Наполеона, хотя в рамках сделки им удалось отговорить его от смелой идеи отправиться в Крым, чтобы лично взять под свое командование военные операции. «План императора» (как стала известна экспедиция в Алушту во французских кругах) был включен как один из трех вариантов отвлекающих действий на Крымском побережье, прочие включали в себя наступление союзных войск, базирующихся в Севастополе, на Бахчисарай, и высадку сил у Евпатории, которые двинутся через равнину к Симферополю. Два военных министра подписали меморандум с согласованным планом, который Пэнмюр направил Реглану от имени британского кабинета. Инструкции Пэнмюра оставляли за Регланом выбор между тремя альтернативами, но подчеркивали, что ему приказано приступить к выполнению одной из них. Осадные работы в Севастополе должны были остаться в руках 60 000 человек (30 000 турок и 30 000 французов), чьей новой задачей было поддерживать занавес для предотвращения попыток русских вырваться из города, а не продолжать наступление.

Реглан относился скептически к новому плану. Он хотел продолжать бомбардировки, в которых он был уверен, что они на грани прорыва, и считал, что полевые действия не оставят достаточно войск для защиты союзнических позиций перед Севастополем. В качестве открытого сопротивления, если не мятежа, против своего политического руководства Реглан созвал военный совет в Крыму, на котором он сообщил своим союзным командующим, Канроберу и Омер-паше, что меморандум Пэнмюра — это всего лишь «предложение», и что ему (Реглану) решать, следовать ли ему или нет. Реглан тянул время с воплощением нового плана, придумывая различные отговорки, чтобы не отвлекать людей от осады, пока Канробер, который поддерживал полевую кампанию и несколько раз предлагал подчинить свои войска командованию Реглана, не вспыхнул от раздражения. «Полевой план, разработанный Вашим Величеством», сообщил Наполеону Канробер, «фактически оказался невозможным к исполнению из-за отсутствия поддержки со стороны командующего английской армией»^{441}.

Многие годы французы будут винить британцев в провале плана наступления на Симферополь и захвата остальной части Крыма. У них были веские причины для негодования на Реглана, которого Пальмерстон мог бы снять за несоблюдение субординации, если не за неспособность после его отказа выполнять приказ о наступлении на крымское побережье. С их превосходящей огневой мощью и поддержкой татарского населения на равнине было все основания полагать, что в полевой кампании можно бы захватить Симферополь и перерезать основной путь снабжения русских через полуостров. Именно такого сценария больше всего опасалась Россия, поэтому царь и приказал нападение на Евпаторию в феврале. Русские знали, насколько уязвимы они были перед наступлением на свои линии снабжения, и всегда считали маршрут от Евпатории наиболее вероятным для союзного нападения на Симферополь или Перекоп. Как они позднее признали, их поразило, что британцы и французы так никогда и не попытались выполнить это^{442}.

Единственной серьезной попыткой союзников перерезать Севастополь от его баз снабжения был их рейд на порт Керчи, контролирующей линии снабжения через Азовское море, хотя для этого потребовались две попытки. Планы для нападения были разработаны в начале кампании, но первый приказ был издан только 26 марта, когда Пэнмюр написал Реглану, поручив ему организовать «совместную операцию на море и суше» для «уничтожения обороны Керчи». Это было привлекательное предложение, не последнюю роль в котором играло использование Королевского флота, который почти не использовался до этого момента, в то время как британское участие в общих усилиях союзников серьезно подвергалось сомнению французами. Канробер сначала сомневался в операции, но 29 апреля он дал свое согласие на выход французского флота под командованием адмирала Брюа и 8500 солдат, которую возглавлял генерал-лейтенант Браун, опытный командующий Легкой дивизией. Союзный флот отчалил 3 мая, направляясь на северо-запад к Одессе, чтобы скрыть свои намерения от русских, прежде чем вернуться к Керчи. Но прямо перед тем как прибыть на место назначения быстрое почтовое судно догнало флот и передало ему приказ от Канробера к возвращению французских кораблей. Как только флот отчалил, новая телеграфная линия из Парижа принесла приказ от Наполеона Канроберу, поручив ему перевезти резервы из Константинополя. И так как корабли Бруа были необходимы для этого, Канробер, к несчастью, решил отказаться от нападения на Керчь. Королевский флот был вынужден вернуться, и Канробер был опорочен в глазах британцев (и многих французов тоже)^{443}.

Отзыв экспедиции обострил и без того ухудшившиеся отношения между англичанами и французами и сыграл главную роль в решении Канробера уйти с поста командующего 16 мая. Он ощущал, что его положение было подорвано, что он подвел британцев, и поэтому у него нет никаких прав на то, чтобы понуждать Реглана к продолжению полевой кампании. Новый командующий французов, генерал Пелисье, невысокий, коренастый мужчина с грубыми манерами, был намного решительнее, был более человеком дела, нежели Канробер, которого давно прозвали «Robert Can’t»[85]. Назначение Пелисье приветствовали в британском лагере. Полковник Роуз, британский комиссар при французском штабе, который был близок к Канроберу, писал Кларендону, что пришло время более решительных действий и что Пелисье именно тот, кто нужен для этого:

Желая восстановить отношения с британцами, Пелисье согласился возобновить операцию против Керчи, хотя он согласился с Регланом в том, что основной целью союзных операций должны оставаться оборонительные укрепления Севастополя. 24 мая шестьдесят судов союзного флота вышли с объединенном отрядом из 7000 французов, 5000 турок и 3000 британцев под командованием Брауна. Увидев приближение армады, большинство русских жителей Керчи бежали за город. После краткого обстрела союзные войска смогли высадиться без сопротивления. Брауна встретила делегация оставшихся русских граждан. Они сообщили ему, что испытывают страх перед нападениями со стороны местного татарского населения, и умоляли его о защите. Браун проигнорировал их просьбы. Приказав уничтожить арсенал в Керчи, Браун оставил небольшую отряд, в основном французов и турок, в городе и вышел с оставшейся частью своих войск к важному форту в Еникале дальше по побережью, где разграбление русских домов продолжалось под контролем Брауна. Тем временем союзные корабли вошли в Азовское море, подошли к русскому побережью, уничтожили русские суда и опустошили порты Мариуполя и Таганрога[86].

Нападения на русские дома в Керчи и Еникале вскоре переросли в пьяную буйную оргию и страшные зверства со стороны союзных войск. Самые ужасные события произошли в Керчи, где местное татарское население воспользовалось возможностью для жестокой мести русскому населению города. При поддержке турецких войск татары грабили магазины и дома, насиловали русских женщин, убивали и искалечили сотни русских, включая детей и младенцев. Среди эксцессов было и разрушение музея города с его богатой и великолепной коллекцией греческого искусства, событие, о об этом возмутительном событии Расселл писал в Таймс 28 мая:

Несколько дней подряд Браун ничего не предпринимал, чтобы остановить этот ужас, несмотря на то, что ему поступили сообщения о том, что отряд французских и британских войск участвовал в разграблении. Браун считал татар союзниками, полагая, что они вовлечены в «законное восстание» против русского правления. В конце концов, узнав о совсем изощренных зверствах, Браун отправил небольшую группу (всего двадцать британских кавалеристов) для восстановления порядка. Их численность была недостаточной для реального воздействия, хотя они действительно расстреляли нескольких британских военнослужащих, застигнутых на месте преступления^{445}.

По свидетельствам русских очевидцев, в разграблении, произволе и изнасилованиях участвовали не только солдаты союзников, но и офицеры. «Я видел нескольких английских офицеров, переносящих на свой корабль мебель и скульптуры, и все виды других вещей, которые они награбили в наших домах», вспоминал один житель Керчи. Несколько женщин утверждали, что их изнасиловали британские офицеры^{446}.

Развитие подобных действий на более широком фронте замедлилось из-за того, что с приходом весны британские и французские войска вновь погрязли в осаде Севастополя, который по-прежнему занимал первое место в стратегии союзников. Несмотря на признание того, что для успешной осады требуется изменение плана, союзники оставались верными той идее, что один последний рывок сломит стены Севастополя и заставит Россию принять унизительный мир.

С точки зрения реальных боевых действий в зимние месяцы осада проходила спокойно, так как обе стороны сосредоточились на улучшении своих оборонительных укреплений. Французы выполняли большую часть копания траншей со стороне союзников, в основном потому, что британский участок земли был очень каменистым. По словам Эрбе, они выкопали 66 километров траншей, а британцы всего лишь 15 за одиннадцать месяцев осады. Это была медленная, истощающая и опасная работа: врезаться в твердую почву в температуры ниже нуля, взрывая скалы под слоем грунта под постоянным огнем противника. «Каждый метр наших траншей буквально стоил жизни одного человека, а часто двух», вспоминал Нуар^{447}.

Русские проявили особую активность в оборонительных работах. Под руководством своего инженерного гения Тотлебена они развили свои насыпи и траншеи на таком уровне, которого его никогда не было ранее в истории осадного военного дела. В начальной стадии осады русские укрепления представляли собой мало более чем спешно сооруженные насыпи, укрепленные корзинами с землей, фашинами и габионами, но зимой были добавлены новые и более мощные защитные укрепления. Бастионы были усилены добавлением казематов — укрепленных орудийных позиций, вырытых на несколько метров под землей и покрытых толстыми корабельными бревнами и земляными сооружениями, что делало их неприступными для самых тяжелых обстрелов. Внутри самых укрепленных бастионов, Малахова и Редана (третьего бастион), был лабиринт бункеров и блиндажей, в том числе один в Редане с бильярдным столом и диванами, а в каждом была небольшая часовня и госпиталь^{448}.

Для защиты этих ключевых бастионов русские строили новые сооружения за пределами стен города: Мамлон (Камчатский люнет) для защиты Малахова кургана и каменоломен перед Реданом. Мамлон был построен солдатами Камчатского полка (отсюда происходило его русское название) под почти постоянным огнем французов в течение большей части февраля и начала марта. Так много людей было убито при его строительстве, что не все из них могли быть эвакуированы, даже под прикрытием ночи, и многие погибшие остались под землей. Сам Мамлон был сложной системой фортов, защищенных одинаковыми редутами Белых работ на его левом фланге (названными так из-за белой глинистой почвы, вынесенной при раскопках оборонительных сооружений). Анри Луазийон, французский инженер, описал удивление своих сослуживцев тем, что они нашли внутри Мамлона, когда захватили его в начале июня:

Посреди всего этого спешного строительства было мало крупных сражений. Но русские проводили спорадические ночные рейды против траншей британцев и французов. Некоторые из самых смелых вели моряк Петр Кошка, чьи подвиги были настолько известны, что он стал национальным героем в России. Союзным войскам было непонятно, какова цель этих вылазок. Они редко причиняли серьезный урон их оборонительным сооружениям, и людские потери, которые они наносили, были ничтожными, обычно меньше, чем потери среди самих русских. Эрбе считал, что их целью было усилить утомление союзников, потому что постоянная угроза ночного нападения не давала спать спать в траншейных окопах (и фактически это и было намеренной тактикой русских). Со слов майора Уитворта Портера из Королевских инженеров, первым предупреждением о предстоящем нападении было «обнаружение нескольких темных фигур, ползущих через бруствер»:

Союзники тоже проводили внезапные атаки против русских укреплений — их целью было не захватить эти позиции, а ослабить боевой дух русских войск. Зуавы были идеальными солдатами для проведения этих рейдов: в рукопашном бою они были самыми эффективными в мире. В ночь с 23 на 24 февраля их знаменитый 2-й полк штурмовал и на короткое время занял только что построенные Белые работы, просто чтобы показать русским, что они могут захватывать их по своему желанию, прежде чем отступить с 203 ранеными и 62 убитыми офицерами и солдатами, которых они всех унесли, под сильным огнем, вместо того чтобы оставить их русским^{451}.

В отличие от вылазок союзников, некоторые атаки русских были достаточно масштабными, чтобы можно было предполагать, что их целью было вытеснить союзников из их позиций, хотя на деле они никогда не были достаточно мощными для этого. В ночь с 22 на 23 марта русские провели вылазку отрядом примерно в 5000 человек против французских позиций напротив Мамлона. Это была их самая крупная вылазка. Основная атака была против 3-го полка зуавов, которые отбили атаку в жарком бою в темноте, освещенном лишь вспышками винтовок и мушкетов. Русские повернули во фланг и быстро захватили слабо обороняемые британские траншеи справа, из которых они направили свой огонь в сторону французской стороны, но зуавы продолжали держаться, пока наконец не прибыли британские подкрепления, позволив зуавам оттеснить русских назад к Мамлону. Вылазка дорого обошлась русским: 1100 человек были ранены, и более 500 убиты, почти все из них в или около траншей зуавов. После завершения боев стороны согласились на шестичасовое перемирие для сбора погибших и раненых, заполонивших все поле боя. Люди, которые лишь несколько минут назад сражались друг с другом, начали брататься, общаясь друг с другом жестами и несколькими словами на чужом языке, хотя почти все русские офицеры отлично говорили по-французски, на языке русской аристократии. Капитан Натаниэль Стивенс из 88-го полка наблюдал за сценой:

Помимо этих вылазок, в первые месяцы 1855 года войска оставались на своих соответствующих сторонах. «Осада теперь только формальная», — писал Генри Клиффорд своей семье 31 марта. «Мы делаем несколько выстрелов днем, но в остальном затишье». Это была странная ситуация, поскольку артиллерии было много, и она простаивала, что почти говорило о потере веры в успех осады. В эти месяцы приходилось больше копать, чем стрелять — факт, который не нравился многим солдатам. По словам Уитворта Портера из Королевских инженеров, британский солдат не любил «работать лопатой», считая это не солдатским делом. Он цитирует ирландца из пехоты:

По мере того как осада превратилась в монотонную рутину обмена выстрелами с врагом, солдаты в окопах привыкли к жизни под постоянным обстрелом. Для постороннего наблюдателя они казались практически невозмутимыми по отношению к опасностям, которые их окружали. Во время своего первого визита в окопы Шарль Мисмер, 22-летний драгун во французской кавалерии, был поражен тем, что солдаты играли в карты или спали в окопах, в то время как вокруг них падали бомбы и снаряды. Войска начали различать разные бомбы и снаряды по их звукам, которые говорили им, какие действия им следует предпринять: бомба круглой формы, «пронзающая воздух с острым, пронзительным визгом, очень сильно действующим на нервы молодого солдата», как вспоминал Портер; шрапнель, «жужжащая в воздухе со звуком, не сильно отличающимся от звука стаи птиц на крыльях»; «букет», несколько мелких снарядов, заключенных в бомбу, «каждый из которых оставляет за собой длинный изогнутый след света, и, достигнув своей цели, освещает атмосферу короткими, неровными вспышками, взрываясь последовательно»; и более крупный мортирный снаряд, «гордо и величественно поднимающийся в воздухе, легко узнаваемый в ночи своим огненным следом горящего фитиля, рисующим величественную кривую высоко в воздухе, пока, достигнув своей максимальной высоты, он начинает спускаться, падая все быстрее и быстрее, пока не обрушивается… издающий звук в своем движении по воздуху, похожий на щебетание чижа». Было невозможно предсказать, где упадет минометный снаряд или где разорвется на осколки, поэтому «все, что можно было сделать, услышав птицеподобный шум, — лечь лицом вниз к земле и надеяться»^{454}.

Постепенно, по мере того как осада тянулась и тянулась, не принося никаких побед ни одной из сторон, перестрелки приобретали символический характер. В тихие периоды, когда солдатам было скучно, они превращали это в вид спорта. Франсуа Луге, капитан зуавов, вспоминал, как его люди устраивали стрельбы вместе с русскими: одна сторона поднимала на конце их штыка кусок ткани для противной стороны, чтобы стрелять по нему — каждый выстрел сопровождался аплодисментами и смехом, если он попадал, и насмешками, если он не достигал цели^{455}.

Вместе со снижением уровня страха, часовые в пикетах принялись забираться на ничейную землю, чтобы развлечься или согреться ночью. Время от времени происходили случаи определенного братания с русскими, чьи собственные форпосты находились не дальше, чем на длину футбольного поля. Калторп записал один такой инцидент, когда группа невооруженных русских солдат приблизилась к британским пикетам:

Чтобы скоротать время, солдаты придумали множество занятий и игр. В бастионах Севастополя, по словам Ершова, «карточные игры всех видов игрались круглосуточно». Офицеры играли в шахматы и читали с огромным аппетитом. В казематах Шестого Бастиона даже был рояль, и устраивались концерты с музыкантами из других бастионов. «Сначала», пишет Ершов, «концерты были достойными и торжественными с правильным вниманием к правилам прослушивания классической музыки, но постепенно, по мере изменения нашего настроения, возникала соответствующая тенденция к национальным мелодиям, народным песням и танцам. Однажды устроили маскарадный бал, и один кадет появился в женском наряде, чтобы исполнить народные песни»^{457}.

Театральные развлечения были очень популярны во французском лагере, где у зуавов был свой театральный коллектив, трансвеститский водевиль, который развлекал огромные толпы шумных солдат в деревянном сарае. «Представьте себе зуава, наряженного как пастушка и флиртующего с мужчинами (faisant la coquette[87])!» — вспоминал Андре Дама, капеллан французской армии. «А затем другой зуав, наряженный как молодая дама общества, играющий в неприступность (jouant la précieuse[88])! Я никогда не видел ничего такого смешного и талантливого, как эти джентльмены. Они были чрезвычайно забавны»^{458}.

Скачки были популярны тоже, особенно среди британцев, чья кавалерия практически бездействовала. Но не только кавалерийские лошади принимали участие в таких гонках. Уитворт Портер посетил одно такое мероприятие организованное на холмах 3-й дивизией. «День был крайне холодный», отмечал он в своем дневнике 18 марта,

В эти относительно спокойные месяцы много пили. Во всех армиях это привело к падению дисциплины, ругани, дерзостям, пьяным дракам и насилию, а также актам неподчинения со стороны солдат, все это указывало на опасное снижение боевого духа среди войск. В британской армии (и нет причин полагать, что она чем-то отличалась от русской или французской) поразительные 5546 человек (примерно каждый восьмой во всей армии на поле боя) вели себя настолько плохо, что их судили за всевозможные случаи пьянства во время Крымской войны. Большинство солдат выпивали хорошую кружку алкоголя на завтрак — водка для русских, ром для британцев и вино для французов — и еще одну кружку на ужин. Также многие пили днем, а некоторые были постоянно пьяны на протяжении всей осады. Выпивка была основным видом развлечения среди солдат всех армий, включая турок, которым нравилось сладкое крымское вино. Генри Клиффорд вспоминал культуру пития в союзнических лагерях:

Резкий приход теплой весенней погоды поднял боевой дух союзных войск. «Сегодня весна», писал Эрбе 6 апреля; «солнце не покидает нас уже три недели, и всё изменилось внешне». Французские солдаты высаживали сады возле своих палаток. Многие, подобно Эрбе, сбривали свои зимние бороды, стирали белье и в общем придавали себе ухоженный вид, чтобы «если дамы Севастополя решат устроить бал и пригласить французских офицеров, наши формы всё равно будут ярко сверкать среди их элегантных нарядов». После такой жестокой зимы, когда всё было скрыто под грязью и снегом, Крым внезапно преобразился в местность великолепной красоты, с изобилием разноцветных весенних цветов на вересковых пастбищах, полях высокой ржи в метр и более высотой, и везде звучала песня птиц. «У нас было всего несколько теплых дней», писал Расселл из Таймс 17 марта,

В британском лагере боевой дух войск поднялся благодаря улучшениям в поставках продовольствия и других необходимых предметов, главным образом, вследствие частной предпринимательской инициативы, которая воспользовалась возможностями, предоставленными неудачей правительства в обеспечении нужд войск в Крыму. К весне 1855 года огромное количество частных торговцев и сбытчиков построили ларьки и магазины в Кадыкое. Несмотря на высокие цены, там можно было приобрести практически все — от консервированных мясных изделий и солений до бутылок пива и греческой раки, жареного кофе, банок с печеньем Альберта[90], шоколада, сигар, туалетных принадлежностей, бумаги, ручек и чернил, а также лучшего шампанского от Оппенгейма и Фортнум и Мейсона, которые оба имели свои торговые точки на главном базаре. Здесь были седельщики, сапожники, портные, пекари и хозяева гостиниц, включая знаменитую Мэри Сикоул, женщину с Ямайки, предоставлявшую сытные блюда, гостеприимство, травяные средства и лекарства в её «Британском отеле», который она открыла в месте под названием Спринг Хилл недалеко от Кадыкоя.

Родившаяся в Кингстоне в 1805 году от шотландского отца и креольской матери, эта выдающаяся женщина работала медсестрой на британских военных базах на Ямайке и вышла замуж за англичанина по имени Сикоул, который через год умер. Потом она вместе с братом содержала отель и продовольственный магазин в Панаме, где ей пришлось столкнуться со вспышками болезней. В начале Крымской войны она отправилась в Англию и пыталась получить работу медсестры у Флоренс Найтингейл, но ей несколько раз отказали, вероятно, в какой-то мере из-за цвета её кожи. Решив заработать деньги и помочь в войне в качестве маркитантки и хозяйки отеля, она объединила усилия с Томасом Деем, дальним родственником своего мужа, чтобы создать компанию «Сикоул и Дей». Отплыв из Грейвзенда 15 февраля, они пополнили свои запасы товаров в Константинополе, где также наняли молодого греческого еврея (которого она называла «Еврей Джонни»). Несмотря на свое величественное название, «Британский отель» на самом деле представлял собой ресторан и продовольственный магазин, представлявший, как его описал Расселл «склад из железа с деревянными сараями», но его очень любили британские офицеры, его основная клиентура, для которых это был своего рода клуб, где они могли побаловать себя и наслаждаться уютом, напоминающим им о доме^{462}.

Для рядовых солдат Мэри Сикоул и частные склады в Кадыкое имели меньшее значение в улучшении поставок продовольствия по сравнению с известным поваром Алексисом Сойером который также приехал в Крым весной. Родившийся во Франции в 1810 году, Сойер был главным поваром в Реформ-клубе в Лондоне, где он привлек внимание лидеров вигов и либеральных правительств. Известна его «Книга кулинарии за шиллинг» (1854), которая была в каждом доме растущего среднего класса. В феврале 1855 года он написал письмо в Таймс в ответ на статью о плохом состоянии кухонь в больницах Скутари. Предложив свои консультации по готовке армии, Сойер отправился в Скутари, но вскоре уехал с Найтингейл в Крым, где она посетила больницы в Балаклаве и сильно заболев, была вынуждена вернуться в Скутари. Сойер взял на себя управление кухнями в больнице Балаклавы, готовя ежедневно для более чем тысячи человек со своей командой французских и итальянских поваров. Основным вкладом Сойера было введение коллективного обеспечения продовольствием для британской армии через передвижные полевые кухни — системы, практиковавшейся во французской армии с времен Наполеоновских войн. Он создал свой собственный тип полевой плиты, названной «плита Сойера», которая использовалась в британской армии до второй половины двадцатого века, и привез 400 плит из Британии, достаточно для того, чтобы накормить всю армию в Крыму. Он организовал армейские пекарни и разработал вид плоского хлеба, который мог сохраняться месяцами. Он обучил в каждом полку солдата-повара, который следовал бы его простым, но питательным рецептам. Гением Сойера была его способность превращать военные пайки во вкусную пищу. Он специализировался на супах, таких как этот для пятидесяти человек:

Строительство железной дороги от Балаклавы до британского лагеря над Севастополем было ключом к улучшению снабжения. Идея Крымской железной дороги — первой в истории военной железной дороги — возникла в предыдущем ноябре, когда в Таймс впервые появились сообщения о ужасных условиях британской армии, и стало ясно, что одной из основных проблем была необходимость транспортировки всех грузов по грязной тропе из Балаклавы на высоты. Эти отчеты прочитал Сэмюэл Пето, железнодорожник, который уже заявил о себе как успешный строитель[91] в Лондоне до того, как перешел к железным дорогам в 1840-х годах. Получив грант в £100,000 от правительства Абердина, Пето собрал материалы для железной дороги и нанял огромную группу в основном ирландских и с трудом управляемых землекопов. Первые из них прибыли в Крым в конце января. Рабочие работали с огромной скоростью, укладывая до полукилометра пути в день, и к концу марта вся железнодорожная линия протяженностью в 10 километров, соединяющая Балаклаву с точками выгрузки у британского лагеря, была завершена. Это было как раз вовремя, чтобы помочь с транспортировкой только что прибывших тяжелых пушек и мортирных снарядов, которые Реглан приказал доставить из Балаклавы на высоты в преддверии вторжения в Севастополь, согласованного союзниками на второй день Пасхи, 9 апреля^{464}.

План заключался в том, чтобы подавить Севастополь непрерывными десятидневными бомбардировками, за которым последовал бы штурм города. С пятью сотнями французских и британских пушек, стрелявшими круглосуточно, практически в два раза больше, чем во время первых бомбардировок в октябре, это стало не только самой мощной бомбардировкой за время осады, но и самой мощной в истории. Среди союзников, которые страстно ждали окончания войны, были большие ожидания от этого штурма, они с нетерпением ожидали его начала. «Работы продолжаются, как всегда, и мы едва ли продвигаемся!» — писал Эрбе своей семье 6 апреля. «Нетерпение офицеров и солдат породило некоторое недовольство, каждый обвиняет других в старых ошибках, и чувствуется, что теперь необходим энергичный прорыв для восстановления порядка… Так долго не может продолжаться»^{465}.

Русские знали о подготовках к бомбардировке. Дезертиры из лагеря союзников предупредили их об этом, и они собственными глазами могли видеть активную деятельность в редутах противника, где каждый день появлялись новые пушки^{466}. В ночь перед Пасхой, за несколько часов до начала обстрела, в церквях по всему городу прошли молебны. Молились также на всех бастионах. Священники прошли вдоль русских укреплений с иконами, включая святую икону святого Сергия, которую прислали Троицкий монастырь в Сергиевом Посаде по приказу царя. Она сопровождала первых Романовых в их походах и была с московской милицией в 1812 году. Все ощущали огромное значение этих священных обрядов. Существовало общее ощущение, что судьба города собирается решиться по божьему провидению, чувство, усиленное тем, что обе стороны праздновали Пасху, которая в том году совпала в православном и римском календарях. «Мы молились с рвением», писала русская медсестра. «Мы молились со всей нашей силой за город и за себя».

На полуночной службе в главном храме, так ярко освещенном свечами, что его можно было видеть из траншей противника, огромная толпа вылилась на улицы и стояла в молчаливой молитве. Каждый человек держал свечу, периодически кланяясь и крестясь, многие стояли на коленях, в то время как священники шествовали с иконами, а хор пел. Посреди ночи начался сильный шторм, и пошел ливень. Но никто не двигался: они думали, что это было вмешательство Божье. Молящиеся оставались под дождем до первого луча света, когда началась бомбардировка, и они разошлись, все еще одетые к Пасхе в свои парадные наряды, чтобы принять участие в обороне бастионов^{467}.

Утром разразился сильный шторм, настолько мощный, по наблюдению Уитворта Портера, который следил за бомбардировкой с высот, что гром первых выстрелов был «почти заглушен воем ветра и унылым монотонным плесканием дождя, который продолжал литься с неослабевающей яростью». Севастополь был полностью окутан черным дымом от пушек и утренним туманом. Внутри города люди не могли определить, откуда летят бомбы и ядра. «Мы знали, что перед нами на входе в гавань есть огромный союзный флот, но мы не могли видеть его сквозь дым и туман, шквальный ветер и проливной дождь», вспоминал Ершов.

Сбитые с толку и испуганные толпы кричащих людей бежали по улицам в поисках укрытия, многие из них направлялись к Николаевскому форту, единственному оставшемуся относительно безопасному месту, который теперь начал действовать как своего рода бурлящее гетто внутри Севастополя. В центре города повсюду были разрушенные дома. Улицы были полны строительного мусора, разбитого стекла и ядер, которые «катались вокруг как резиновые мячи». Ершов подмечал маленькие человеческие трагедии повсюду:

В Дворянском собрании, главном госпитале, медсестры не справлялись с потоком раненых, которые прибывали тысячами. В операционной, где Пирогов и его хирурги проводили ампутации, когда одна стена рухнула от прямого попадания. Союзники не пытались не обстреливать госпитали, их обстрел бы совершенно неизбирательный и среди раненых было много женщин и детей^{468}.

Внутри Четвертого Бастиона, самого опасного места на протяжении всего осадного периода, солдаты, со слов капитана Липкина, одного из командиров батареи в бастионе, «практически не спали». Он писал своему брату 21 апреля: «самое большее, что мы могли себе позволить, — это несколько минут сна, полностью одетыми в полной форме и сапогах». Бомбардировка со стороны союзников, всего в нескольких сотнях метров, была непрерывной и оглушительной. Бомбы и снаряды прилетали так быстро, что защитники не могли заметить опасность, пока снаряд не попадал в цель. Одно неверное движение могло стоить им жизни. Проживание под постоянным огнем порождало новую ментальность. Ершов, посетивший бастион во время бомбардировки, чувствовал себя «как неопытный турист, входящий в другой мир», хотя сам он был опытным артиллеристом. «Все бегали, казалось, что везде паника; я не мог понять или разобраться ни в чем»^{469}.

Толстой вернулся в Севастополь во время бомбардировки. Он услышал взрывы с реки Бельбек, в 12 километрах от города, где провел зиму в русском лагере, будучи в составе 11-й артиллерийской бригады. Решив, что он лучше всего может послужить армии своим пером и желая иметь время для сочинительства, он подал заявку на вступление в штаб генерала Горчакова в качестве адъютанта. Но вместо этого, к его раздражению, его перевели вместе с батареей в Четвертый Бастион, прямо в самый центр сражения. «Меня раздражает», он писал в своем дневнике, «особенно сейчас, когда я болен [он простудился], тем, что никому в голову не приходит, что я хорош для чего-то помимо chair a canon, (пушечного мяса), причем самого бесполезного».

На самом деле, как только он поправился после простуды, настроение Толстого поднялось, и ему стало нравиться. Из восьми дней четыре он выполнял обязанности квартирмейстера на бастионе. Когда был не на службе, он жил в Севастополе в скромном, но чистом жилище на бульваре, откуда было слышно игру военного оркестра. На дежурстве он спал в блиндаже в небольшой комнатке, обставленной полевой кроватью, столом, заваленным бумагами, рукописью своих воспоминаний «Юность», часами и иконой с лампадкой. Еловое бревно поддерживало потолок, под потолком висела парусина, чтобы улавливать падающие обломки. На всем протяжении своего пребывания в Севастополе Толстого сопровождал его крепостной по имени Алексей, который был с ним с тех пор, как он поступил в университет (он фигурирует в более чем одном произведении Толстого как «Алеша»). Когда Толстой был на дежурстве в бастионе, провизию из города ему приносил Алексей, что было довольно опасным делом^{470}.

Канонада была непрерывной. Каждый день на бастион падало 2000 снарядов. Толстой боялся, но быстро преодолел свой страх и обнаружил в себе новое мужество. Через два дня после жалобы на то, что с ним обращаются как с пушечным мясом, он признался в своем дневнике: «Постоянная прелесть опасности, наблюдения над солдатами, с к[оторыми] живу, моряками и самым образом войны так приятны, что мне не хочется уходить отсюда». Он начал испытывать тесную привязанность к своим товарищам в бастионе, один из которых позже вспоминал его как «прекрасного товарища», чьи рассказы «захватывали нас всех в самом пекле сражения». Как писал Толстой своему брату, выражая идею, которая лежит в основе «Войны и мира», ему «нравился опыт жизни под огнем» с этими «в кругу простых добрых товарищей, которые бывают всегда особенно хороши во время настоящей войны и опасности»^{471}.

Бомбардировка длилась десять дней без остановки. В конце русские насчитали 160 000 снарядов и бомб, доставшихся Севастополю, разрушив сотни зданий, убив и покалечив 4712 солдат и гражданских. Не все пошло по плану союзников. Русские контратаковали своими 409 орудиями и 57 мортирами, сделав 88 751 выстрелов за десять дней. Однако вскоре стало ясно, что у русских не хватает боеприпасов, чтобы продолжать сопротивление. Были отданы приказы батарейным командирам давать один ответный выстрел на каждые два со стороны противника. Капитан Эдвард Гейдж из Королевской артиллерии писал домой 13 апреля:

Уменьшение интенсивности русского огня дало преимущество в инициативе союзникам, чьи артиллерийские обстрелы постепенно усиливались. Мамлон и Пятый бастион были практически полностью разрушены. Ожидая штурма, русские беспрестанно усиливали свои гарнизоны и перебрасывали большую часть защитников в подземные укрытия, готовясь к нападению штурмовых отрядов. Но штурма так и не последовало. Возможно, союзные командиры были в сомнении из-за упорного и мужественного сопротивления русских, которые восстанавливали свои разрушенные бастионы под тяжелым артиллерийским огнем. Однако среди союзников царил разлад. Именно в этот момент Канробер начал открыто выражать свои сомнения. Он поддерживал новую стратегию союзников, которая предполагала уменьшение обстрелов Севастополя для концентрации усилий на завоевании всего Крымского полуострова, и не был расположен отправлять свои войска на штурм, который, как он понимал, обернется большими потерями, в то время как они могли бы быть лучше использованы для нового плана. Его также отговорил от штурма его главный инженер, генерал Адольф Ниэль, который получил секретные указания из Парижа не спешить со штурмом Севастополя до прибытия императора Наполеона — тогда еще рассматривающего поездку в Крым — для личного руководства штурмом.

Не желая действовать в одиночку, британцы ограничились вылазкой в ночь с 19 на 20 апреля против русских стрелковых позиций на восточном краю Воронцовского оврага, которые мешали им развивать свои укрепления в сторону Редана. Позиции были захвачены 77-м полком после тяжелых боев с русскими, но победа стоила дорого, они своего командира полковника Томаса Эгертона, гиганта ростом более 2 метров, и его заместителя, 23-летнего капитана Одли Лемпьера, который был короче 1,5 метров ростом, Натаниэль Стивенс, свидетель сражения, описал атаку в письме своей семье 23 апреля:

На тот момент, без помощи французов, это было всё, что британцам удалось достичь. 24 апреля Реглан написал лорду Пенмюру: «Нам нужно убедить генерала Канробера взять Мамлон, иначе мы не сможем двигаться вперед с какими-либо перспективами успеха или безопасности». Было жизненно важно, чтобы французы вытеснили русских из Мамлона, прежде чем они могли бы приступить к штурму Малахова, так же как и для британцев было важно занять Карьерную балку, прежде чем они могли атаковать Редан. Под руководством Канробера все затягивалось. Но после того, как он передал 16 мая командование Пелисье, который был настроен на штурм Севастополя так же, как и Раглан, французы приступили к совместному штурму Мамлона и Карьерной балки.

Операция началась 6 июня с бомбардировки внешних укреплений, которая продолжалась до шести часов следующего вечера, когда было запланировано начать атаку со стороны союзников. Сигнал к началу атаки должны были дать Реглан и Пелисье, которые собирались встретиться на поле боя. Но в оговоренный час французский командующий крепко спал, решив вздремнуть перед началом боя, и никто не посмел будить вспыльчивого генерала. Пелисье опоздал на час к своей встрече с Регланом, к тому времени сражение уже началась — французские войска первыми бросились в атаку, за ними последовали британцы, услышавшие их крики[92]. Приказ к атаке был дан генералом Боске, в чьем штабе в это время находилась Фанни Дьюберли:

Ведомые зуавами французы бросились вперед, без всякого порядка, в сторону Мамлона, откуда они были отброшены мощным артиллерийским залпом. Многие начали разбегаться в панике и должны были быть собраны своими офицерами, прежде чем они были готовы атаковать снова. В этот раз атакующие, под шквальным ружейным огнем, достигли рва у подножия оборонительных стен Мамлона, в которые они взбирались, в то время как русские стреляли вниз на них или (не имея времени перезарядить ружья) сбрасывали камни с бруствера. «Стена была четыре метра высотой», вспоминал Октав Кюлле, который был в первых рядах атакующих; «подниматься было сложно, и у нас не было лестниц, но наш дух был неукротим»:

Зуавы не остановились на Мамлоне, а продолжили атаку в сторону Малахова кургана — спонтанное действие солдат, поглощенных неистовством боя — только чтобы быть скошенными сотнями русских пушек. Полковник Сент-Джордж из Королевской артиллерии, наблюдавший за этой ужасающей сценой, описал её в письме 9 июня:

Тем временем британцы атаковали Каменоломни. Русские оставили там лишь небольшой отряд, полагаясь на свою способность отбить их при помощи подкреплений с Редана, если они будут атакованы. Британцам легко удалось взять Каменоломни, но вскоре они обнаружили, что у них недостаточно людей, чтобы удержать их, поскольку русские волна за волной атаковали их из Редана. В течение нескольких часов обе стороны вступали в ожесточенные рукопашные бои, когда одна сторона выгоняла другую из ружейных траншей, только чтобы быть вновь оттесненной подкреплениями с другой стороны. К пяти утра, когда последняя русская атака наконец была отражена, на земле были груды убитых и раненых.

9 июня, в полдень, на Малахове кургане был поднят белый флаг, и еще один появился на Мамлоне, теперь находившемся в руках французов, сигнализируя о перемирии для сбора тел с поля боя. Французы принесли огромные жертвы, чтобы захватить ключевой Мамлон и Белые работы, потеряв почти 7500 убитых и раненых. Эрбе вышел на ничейную землю вместе с генералом Файи, чтобы договориться о деталях с российским генералом Полусским. После обмена формальностями, «разговор принял дружелюбный оборот — Париж, Санкт-Петербург, трудности предыдущей зимы», отметил Эрбе в письме своей семье того вечера, и пока убирали тела, «офицеры обменивались сигарами». «Можно было подумать, что мы друзья, встретившиеся покурить посреди охоты», написал Эрбе. Через некоторое время появились офицеры с большой бутылкой шампанского, и генерал Фэйли, который приказал им его принести, предложил «тост за мир», который был горячо принят российскими офицерами. Через шесть часов, когда несколько тысяч тел были убраны, наступило время закончить перемирие. После того как каждой стороне было предоставлено время убедиться, что никто из своих не остался на ничейной земле, белые флаги были убраны, и, как предложил Полусский, с Малахова кургана дали холостой выстрел, сигнализируя возобновление военных действий^{477}.

С захватом Мамлона и Карьеров все было готово для штурма Малахова кургана и Редана. Дата штурма была назначена на 18 июня — 40-ю годовщину битвы при Ватерлоо. С надеждой, что победа альянса залечит старые разногласия между британцами и французами и даст им какой-то повод для совместного празднования в этот день.

Победа должна была стоить многих жизней. Чтобы штурмовать российские укрепления, атакующие должны были нести с собой лестницы и взбираться вверх несколько сотен метров по открытой местности, пересекая рвы и засеки[94] под тяжелым огнем российских пушек с Малахова кургана и Редана, а также фланговый огонь из Флагштокового бастиона[95]. Когда они доберутся до укреплений, им придется использовать лестницы, чтобы спуститься сначала в ров и потом забираться на стены, под огнем противника сверху, прежде чем схватиться с защитниками на брустверах и отбиваться от русских, скопившихся за дополнительными заграждениями внутри укреплений, пока не прибудут свои подкрепления.

Союзники договорились, что французы начнут штурмовать Малахов первыми, а затем, как только они смогут подавить огонь русских орудий, британская пехота начнет штурм Редана. По настоянию Пелисье, штурм ограничивался Малаховым курганом и Реданом, а не всеобщим штурмом города. Штурм Редана, вероятно, был излишним, потому что русские почти наверняка покинут его, как только французы смогут привести в действие свою артиллерию с Малахова. Но Реглан считал, что для британцев необходимо штурмовать хоть что-то, даже за счет излишних потерь, если эта битва должна достичь своей символической цели как совместной операции в годовщину Ватерлоо. Французы постоянно критиковали Британию за их несоответствие собственным военным обязательствам в Крыму.

Потери ожидались серьезные. Французам сказали, что половина атакующих будет убита еще до того, как они достигнут Малахова кургана. Тем, кто был в первой линии атаки, пришлось предложить деньги или продвижение по службе, что их можно было уговорить принять участие. В лагере британцев участников штурма называли «Forlorn Hope» (потерянная надежда), происходящее от голландского Verloren hoop, что на самом деле означает «потерянные войска», но английский перевод был уместен^{478}.

Накануне штурма Малахова французские солдаты, устроившись в своих бивуаках, каждый старался подготовиться к предстоящим событиям наступающего дня. Кто-то пытался уснуть, другие чистили свои винтовки, беседовали между собой, а другие искали тихое место, чтобы помолиться. Всеобщее чувство тяжелого предчувствия витало в воздухе. Многие солдаты писали свое имя и домашний адрес на бирке, которую вешали вокруг своей шеи, чтобы тот, кто нашел их после смерти, смог бы уведомить их семью. Другие писали прощальные письма своим близким, отдавая их армейскому священнику, чтобы их отправили в случае гибели. У Андре Дама набрался большой мешок с почтой. Священник удивлялся спокойствию людей в эти последние моменты перед битвой. По его мнению, лишь немногие были мотивированы ненавистью к врагу или желанием мести, враждебностью, раздуваемой между народами. Один солдат написал:

Другой писал:

Один капитан писал:

Не все подготовительные мероприятия союзников пошли по плану. Вечером из французских и британских лагерей побежали дезертиры — не только среди солдат, но и среди офицеров, у которых не хватило силы воли участвовать в предстоящем штурме и они перешли на сторону противника. Русские были предупреждены о предстоящем штурме французским капралом, который перебежал из Генерального штаба и передал русским подробный план нападения французов. «Русские знали с точностью до деталей положение и силу всех наших батальонов», написал Эрбе, который позднее услышал об этом от старшего русского офицера. Они также получили предупреждения от британских дезертиров, включая одного из 28-го полка (Северный Глостерширский). Но даже и без этих предупреждений русские были предупреждены шумной подготовкой британцев вечером 17-го. Подполковник Джеймс Александр (James Alexander) из 14-го полка вспоминал: «Люди в возбуждении не ложились спать, а оставались на ногах до полуночи, когда нам велели строиться. Наш лагерь выглядел, как освещенная ярмарка, с шумом голосов повсюду. Русские, должно быть, обратили на это внимание»^{480}.

Конечно они обратили на это внимание. Прокофий Подпалов, личный слуга генерала Голева в Редане, вспоминал, как он заметил постепенное увеличение активности в Карьерах вечером — «звук голосов, шагов в траншеях и грохот колес орудий, направлявшихся к нам», что «делало очевидным, что союзники ждут сигнала к штурму». В тот момент русские начали выводить свои силы из Редана. Люди возвращались в город на ночь. Но заметив эти признаки предстоящей атаки Голев приказал всем своим войскам вернуться в Редан, где они установили орудия и заняли свои позиции на брустверах. Подпалов вспоминал «необыкновенную тишину» среди солдат, ожидавших начала атаки. «Эта могильная тишина содержала в себе что-то зловещее: каждый чувствовал, что нечто ужасное приближается, что-то мощное и угрожающее, с чем мы будем сражаться насмерть»^{481}.

Атака французов было запланирована на время задолго до восхода солнца, в три часа утра, сначала должен была быть трехчасовая артподготовка, затем штурм Малахова кургана в шесть утра, через час после восхода солнца. Однако вечером 17-го числа Пелисье внес неожиданные изменения в план. Он решил, что в те первые минуты светлого времени русские не могли не заметить, как французы готовятся к атаке, и они могли бы подвести пехотные резервы для защиты Малахова кургана. Поздно вечером он издал новый приказ атаковать Малахов сразу в три часа ночи, когда сигнал для начала атаки должен был быть подан из редута Виктории, за французскими линиями возле Мамлона. Это было не единственное неожиданное изменение в тот вечер. В приступе гнева и стремясь приписать ожидаемый успех себе, Пелисье также отстранил генерала Боске, который поставил под вопрос его решение начать атаку без артподготовки. У Боске было подробное знание русских позиций, и он пользовался доверием солдат; его заменил генерал, у которого этого доверия не было. Французские войска были потрясены внезапными изменениями, особенно генерал Мейран, назначенный командовать атакой с 97-м полком, который лично был оскорблен взрывным Пелисье в еще одном споре, подвинув Мейрана уйти к своей позиции, говоря: «Il n’y a plus qu’à se faire tuer»[97] ^{482}.

Но именно Мейран, из-за своего нетерпения, совершил фатальную ошибку, когда он принял след светящейся из зажигательного фитиля ракеты за сигнал начать атаку и приказал 97-му полку начать штурм на пятнадцать минут раньше, когда остальные французские войска еще не были готовы. По словам Эрбе, который находился с 95-м полком во второй колонне, сразу за Мейраном, генерала вывел из себя инцидент случившийся сразу после двух часов ночи, когда два русских офицера подкрались к французским окопам и крикнули в темноте,

97-й двинулся вперед — только чтобы попасть под смертоносный вал заградительного артиллерийского и ружейного огня русских, которые были хорошо вооружены и были готовы на каждом бруствере. «Внезапно неприятель двинулся на нас огромной волной», вспоминал Подпалов, который наблюдал за сражением из Редана.

Мейран был среди тех, кто был ранен в первой волне. Вставший на ноги при помощи Эрбе, он получил серьезное ранение в руку, но отказался отступать. «Вперед, 95-й!» — крикнул он второй линии. Подкрепления двинулись вперед, но их тоже скосили выстрелы из русских пушек. Это было не сражение, а резня. Истинктивно атакующие залегли, игнорируя приказы Мейрана двигаться вперед, и вступили в перестрелку с русскими. Через двадцать минут, когда поле боя было усыпано их трупами, французские войска увидели ракету в небе: это был настоящий сигнал к атаке^{483}.

Пелисье приказал запустить ракету в отчаянной попытке согласовать французскую атаку. Но если Мейран двинулся вперед слишком рано, его другие генералы были не готовы: ожидая более позднего начала, у них не получилось подготовиться вовремя. Войска из резервных линий были спешно направлены вперед, чтобы присоединиться к атаке, но внезапный приказ двигаться вперед сбил их с толку, и многие из солдат «отказывались покидать окопы, даже когда их офицеры угрожали им самыми суровыми наказаниями», как сообщил полковник Дессен, руководитель политического отдела армии, который пришел к выводу, что солдаты «предчувствовали бедствие, которое их ждало»^{484}.

Наблюдая с Воронцовой горы, Реглану было видно, что несвязная французская атака становится кровавой катастрофой. Одна французская колонна слева от Малахова прорвалась, но её усиление подвергалось уничтожению российской артиллерией с Малахова и Редана. Реглан мог бы помочь французам, обстреливая Редан, как предусмотрено в изначальном плане союзников, перед тем как начать штурм. Однако он почувствовал себя обязанным по чести и долгу поддержать французов, нападая на Редан сразу, без предварительного обстрела, даже если он, возможно, знал, хотя бы по событиям предыдущего часа, что такая политика обречена на катастрофу и бессмысленную жертву большого количества людей. «Я всегда охранял себя от того, чтобы быть обязанным к штурму в тот же момент, что и французы, и я чувствовал, что у меня должна быть надежда на их успех, прежде чем я брошу наши войска», написал Реглан Пэнмюру 19 июня. «Но, увидев, как упорно сопротивление им, я считал своим долгом помочь им, атакуя сам… В этом я совершенно уверен, что если бы войска остались в наших окопах, французы приписали бы свою неудачу нашему отказу участвовать в операции»^{485}.

Британская атака началась в 5:30 утра. Атакующие бросились из карьеров и траншей по обе стороны от них, за ними следовали отряды поддержки с лестницами для взятия стен Редана. Скоро стало ясно, что это было безнадежное дело. «Едва солдаты начали показываться над бруствером траншей, как на них обрушился самый убийственный шрапнельный огонь, который когда-либо кто-то видел», сообщал сэр Джордж Браун, которому было поручено командовать атакой. Первая залп русских войск вывел из строя треть атакующих. Из траншей слева, Кодрингтон наблюдал разрушительное воздействие заградительного огня на войска, пытающиеся пробежать 200 метров по открытой местности до Редана:

Под градом шрапнели войска начали колебаться; кто-то потерял самообладание и убежал, несмотря на все усилия офицеров собрать людей угрозами. В конце концов первая линия атакующих и поддержка с лестницами добрались до засеки, примерно в 30 метрах от рва перед Реданом. И пока они пытались продраться через дыры в засеке, русские «забрались на брустверы Редана и выпускали по нам залп за залпом», вспоминал Тимоти Гауинг:

Группа атакующих сократилась до последней сотни человек, которые начали отступать, несмотря на офицеров, чьи угрозы в их адрес были проигнорированы. По словам одного из офицеров, который пытался заставить одну группу продолжать атаку, «они были убеждены, что еще один шаг вперед и они взлетят на воздух; они готовы сражаться против любого количества людей; но они не пойдут вперед, чтоб их разорвало»^{487}. Ходили устойчивые слухи о том, что Редан заминирован.

Тем временем 2000 человек из 3-й дивизии под командованием генерал-майора Эйра на левом фланге прорвались в пригороды самого Севастополя. Им было поручено занять некоторые русские стрелковые позиции и, если атака на Редан позволяла, продвигаться дальше вниз по балке дома Пикке. Но Эйр превысил полученный приказ и продвинул свою бригаду дальше, разгромив русских на кладбище, прежде чем попасть под тяжелый огонь на улицах Севастополя. Они оказались в тупике, вспоминал капитан Скотт из 9-го полка: «мы не могли ни продвигаться, ни отступить, и вынуждены были удерживать свои позиции с 4 утра до 9 вечера, 17 часов под ружейным огнем, снарядами, гранатами, картечью и огнем сотен стрелков, единственным прикрытием для нас были дома, которые разрушались вокруг нас с каждым выстрелом». По словам подполковника Александера из 14-го полка, штурм города стал своеобразным приключением, поскольку некоторые ирландские солдаты «ворвались в часть Севастополя, очутились в домах с женщинами, картинами, мебелью и пианино; они также столкнулись с крепким вином… Некоторые ирландские парни наряжались в женщин и так сражались; некоторые из них принесли с собой зеркала, столы и куст смородины с ягодами!» Но для остальных, укрывавшихся в разрушенных и обрушивающихся зданиях от огня врага, день прошел без подобных развлечений. Только под прикрытием темноты им удалось отступить, унося с собой сотни раненых^{488}.

На следующее утро было объявлено перемирие, чтобы собрать убитых и раненых с поля боя. Потери были огромны. Британцы потеряли около 1000 человек убитыми и ранеными; французы вероятно в шесть раз больше, точное число не было озвучено. Капитан зуавов, который был одним из тех, кто собирал убитых, описал увиденное в письме домой 25 июня:

Среди мертвых был и генерал Мейран, которого Пелисье обвинил в поражении в докладе Наполеону, хотя, если говорить откровенно, сам Пелисье был как минимум также ответственен за внезапные изменения в плане. Реглан, конечно, считал, что Пелисье виноват в первую очередь, не только за изменение плана, но и за решение ограничить штурм Малаховым курганом и Реданом, вместо того чтобы провести широкомасштабный штурм города, что могло бы привести к рассеиванию сил русских защитников — решение, которое, по его мнению, Пелисье принял из опасений, что французские войска могли бы «выйти из под контроля» в городе, как он объяснил в своем письме к Пэнмюру.

Но критика Реглана, безусловно, была окрашена его собственным чувством вины за бесполезные жертвы стольких британских солдат. По словам одного из его врачей, Реглан впал в глубокую депрессию после провала штурма, и когда он лежал на смертном одре 26 июня, он страдал не от холеры, как было по слухам, а от «острого умственного страдания, вызывающего вначале великую депрессию, а затем полное истощение сердечной деятельности»^{490}. Он умер 28 июня.