Крымская война: история

6. Первая кровь за турками

1 марта 1854 года молодой артиллерийский офицер по имени Лев Толстой прибыл в штаб генерала Михаила Горчакова. Он вступил в армию в 1852 году, в год когда он был замечен литературным миром после публикации своих воспоминаний «Детство» в литературном журнале Современник, самом авторитетном ежемесячном журнале в России того времени. Неудовлетворенный своим собственным легкомысленным образом жизни аристократа в Санкт-Петербурге и Москве, он решил начать новую жизнь пойдя последовав на Кавказ за братом Николаем, когда тот возвращался туда после отпуска. Толстой был определен в артиллерийскую бригаду расположенную в казачьей станице Старогладовской на северном Кавказе. Он принимал участие в рейдах против мусульманской армии Шамиля, несколько раз едва избежав плена, но с началом войны против Турции, он запросил перевода в Дунайскую армию. Как он объяснял в письме к брату Сергею в ноябре 1853 года, ему хотелось принять участие в настоящей войне: «Вот уже год скоро как я только о том и думаю, как бы положить в ножны свой меч, но не могу. Так как я принужден воевать где бы то ни было, то нахожу более приятным воевать в Турции, чем здесь»^{208}.

В январе Толстой сдал экзамен на офицерский чин прапорщика, самый низший офицерский чин в царской армии и отбыл в Валахию, где попал в 12-ю артиллерийскую бригаду. Он ехал шестнадцать дней в санях по снегам южной России до своего имения в Ясной Поляне, прибыв туда 2 февраля и отправился опять в дорогу 3 марта, опять в санях, затем, когда снег превратился в грязь, в седле или в телеге через Украину и Кишинев, достигнув Бухареста 12 марта. Спустя два дня он был принят лично князем Горчаковым, который принял молодого графа как члена семьи. «Принял он меня лучше, чем я ожидал, прямо по-родственному. — Он меня расцеловал, звал к себе обедать каждый день, хочет меня оставить при себе, хотя это еще не вполне решено», писал Толстой к своей «тётеньке Туанетте» 17 марта.

Аристократические связи имели огромное значение в русском штабе. Толстой быстро включился в социальный водоворот Бухареста, посещая обеды в доме князя, карточную игру и музыкальные вечера в гостиных, вечера в итальянской опере и французском театре — бесконечно далекий мир от кровавых полей сражений Дунайского фронта всего лишь в нескольких верстах. «Que vous me croyez exposé à tous les dangers de la guerre, je n’ai pas encore senti la poudre Turque et je suis très tranquillement à Boucarest à me promener à faire de la musique et à manger des glaces»[30]^{209}.

Толстой прибыл в Будапешт перед началом весеннего наступления на Дунае. Царь намеревался двигаться как можно быстрее на юг к Варне и побережью Черного моря, до того момента когда западные державы высадят свои войска и остановят русское наступление на Константинополь. Ключом к этому наступлению был захват турецкой крепости Силистрия. Она бы дала русским доминирующую позицию в районе Дуная позволяя им превратить реку в транспортный маршрут от Черного моря внутрь Балкан и обеспечивая им базу, из которой можно рекрутировать болгар на борьбу с турками. Таков был план Паскевича, который он убедил принять царя чтобы не оттолкнуть австрийцев, которые могли бы вмешаться в русское наступление через населенные сербами местности далее на запад вдоль Дуная, откуда сербские восстания в русскую пользу могли бы распространиться на земли Габсбургов. «Англичане и французы не смогут высадить свои войска еще как минимум в течение двух недель», писал Николай Горчакову 26 марта, «и я полагаю, что они высадятся в Варне, чтобы поспешить на помощь Силистрии… Мы должны взять крепость до их прибытия… С Силистрией в наших руках больше времени на то, чтобы набрать больше войск из болгар, но мы не должны касаться сербов, чтобы не встревожить австрийцев»^{210}.

Царь надеялся на мобилизацию войск из болгар и других славян. Хотя он и осторожен в разжигании чувств сербов против австрийцев, он надеялся на то, что его наступление послужит сигналом к восстаниям христиан, которые приведут к коллапсу Оттоманской империи, когда победоносная Россия принесет новый религиозный порядок на Балканы. «Все христианские части Турции», писал он весной 1854 года, «должны стать независимыми, они должны стать снова тем, чем они были ранее, княжествами, христианскими государствами, и в этой роли вступить в семью христианских государств Европы». Его приверженность религиозным целям была настолько велика, что он был готов использовать революции даже против Австрии, если бы это потребовалось в случае оппозиции австрийцев русскому решению Восточного вопроса. «Весьма вероятно то, что наши победы приведут к славянским восстаниям в Венгрии», писал он русскому послу в Вене. «Нам следует использовать их для запугивания сердца Австрийской империи и принудить её правительство к принятию наших условий». На самом деле в этот момент царь был уже готов расстаться со всеми легитимными принципами в интересах его священной войны. Раздраженный антирусской позицией европейских держав, он говорил о разжигании революционных волнений в Испании, чтобы отвлечь на это французские войска с востока, и даже думал о создании союза с освободительным движением Мадзини в Ломбардии и Венеции ради ослабления австрийцев. Но в обоих случаях царя отговорили от поддержки революционных демократов^{211}.

Славянофилы приветствовали начало весенней кампании как восход новой религиозной эры в истории мира, первый шаг к возрождению восточной христианской империи с её столицей в Царьграде, имя которое носил в их языке Константинополь. В своем произведении «России» (1854) поэт Хомяков приветствовал начало наступления призывом «к священной войне»:

В более ранней поэме с тем же названием, написанной в 1839 году, Хомяков отмечал миссию России нести истинную православную религию народам мира, но предупреждал Россию против гордыни. Теперь же в своей поэме 1854 года он призывал Россию к «кровавым сечам» и разить мечом, «то Божий меч!»^{212}.

Русские продвигались вперед медленно, преодолевая упорное турецкое сопротивление в нескольких местах на северном берегу Дуная, после чего наступление практически остановилось. Под Ибраилом 20 000 русских гренадер при поддержке речных канонерок и пароходов, не смогли взять хорошо защищенную крепость. Под Мачином 60 000 русских войск стали лагерем вокруг крепости, но не смогли её взять. Сдерживаемые турками русские потратили время на постройку плотов и понтонных мостов из сосновых мачт для внезапной переправы через Дунай у Галая, которую они и совершили не встретив никакого сопротивления в конце марта^{213}.

Продвигаясь на юг к Силистрии русские застряли в болотах Дунайской дельты, в месте где многие из них слегли от холеры и тифа в кампании 1828–29 годов. Это были малонаселенные земли без запасов продовольствия для наступающих войск, которые быстро пали жертвой голода и болезней. Из 210 000 русских войск в княжествах, к апрелю 90 000 заболели. Солдаты питались сухарями, настолько непитательными, что даже крысы и собаки отказывались их есть, со слов одного французского офицера, которые видел объедки оставленные в крепости Джурджу после отступления русских летом 1854 года. Немецкий врач в царской армии полагал, что «плохое качество продовольствия привычно поставляемого русской армии» было одной из причин, почему они «мерли как мухи» будучи ранеными или заболевшими. «Русский солдат имеет такую крошечную нервную систему, что его губит потеря нескольких унций крови и часто умирает от ран, таких которые бы зажили, если бы они были нанесены человеку более крепкой конституции»^{214}.

Солдаты писали домой своим семьям об ужасных условиях в их рядах, многие просили прислать денег. Некоторые из этих писем были перехвачены полицией и пересланы Горчакову, который посчитал их политически опасными и они были отправлены в архив. Эти простые письма дают уникальную возможность заглянуть в мир рядового русского солдата. Григорий Зубянка, пеший солдат в 8-м гусарском эскадроне писал жене Марии 24 марта:

Никифор Бурак, солдат из второго батальона Тобольского пехотного полка, писал своим родителям, жене и детям в деревню Сидоровка в Киевской губернии:

По мере того как росли потери Паскевич все более и более противился наступлению. Хотя он ранее и настаивал на марше на Силистрию, он был обеспокоен скоплением австрийских войск на сербской границе. С учетом британцев и французов, собирающихся высадиться на берег в любой момент, с учетом турок, удерживающих фронт к югу, с австрийцами, мобилизирующимися на западе, русские находились в серьезной опасности окружения враждебными армиями в княжествах. Паскевич уговаривал царя дать приказ к отступлению. Он задерживался с наступлением на Силистрию, вопреки приказу царя наступать как можно скорее, из-за страха остаться без достаточных резервов из-за нападения со стороны австрийцев.

Паскевич был прав по поводу австрийцев, которых тревожила возрастающая русская угроза Сербии. Они привели в боевую готовность войска на сербской границе, чтобы предупредить и подавить любые сербские выступления в пользу русских и прикрыть контролируемые Габсбургами сербские земли от приближающихся русских войск. Всю весну австрийцы требовали от русских покинуть княжества, угрожая присоединением к западным державами, если царь не согласиться. Британцы были равным образом озабочены русским влиянием в Сербии. По словам из консула в Белграде, сербам «внушали, что сразу после падения Силистрии русские войска появятся в Сербии и призывали присоединиться к экспедиции против южнославянских провинций Австрии». По инструкциям Палмерстона консул предупредил сербов, что Британия и Франция применят военную силу в случае вооружения Сербии в поддержку России^{216}.

Тем временем, 22 апреля, в Пасхальное воскресенье по православному календарю, западные флоты совершили первое прямое нападение на русскую территорию произведя бомбардировку Одессы, важного черноморского порта. От захваченных торговых моряков британцы получили сведения, что русские собрали в Одессе 60 000 войск и большие запасы боеприпасов для переброски на Дунайский фронт (на самом деле порт имел малое военное значение и имел для своей защиты против союзнических флотов только полдюжины батарей). Они отправили ультиматум губернатору города, генералу Остен-Сакену, требуя сдачи всех кораблей, и, когда ответ не был получен, начала бомбардировку флотом из девяти пароходов, шести ракетных лодок[31] и фрегата. Обстрел продолжался одиннадцать часов, вызвав серьезные разрушения в порту, уничтожив несколько кораблей и убив несколько дюжин жителей. Попадания получил неоклассический дворец Воронцова, располагавшийся на холме над портом, одно ядро попало в статую дюка Ришелье, первого губернатора города, хотя по иронии судьбы самым пострадавшим зданием оказался отель «Лондон» на Приморском бульваре.

Во время второй бомбардировки 12 мая один из британских кораблей, пароход Тигр крепко сел на мель в плотном тумане и подвергся сильному обстрелу с берега. Экипаж был захвачен небольшим подразделением казаков под руководством молодого прапорщика Щеголева[32]. Британцы пытались сжечь свой корабль, на глазах у прогуливающихся по набережной дам с зонтиками и наблюдавших за действием. Обломки позже прибило к берегу, включая ящики с английским ромом. Казаки отконвоировали британский экипаж (24 офицера и 201 матросов) и посадили под караул в городе, где они стали объектами унизительных насмешек со стороны русских моряков и горожан, чье возмущение выбором времени нападения во время Пасхи распалялось священниками. Хотя капитан корабля, Генри Уэллс Гиффард, получивший ранение под обстрелом и скончавшийся 1 июня от гангрены, был похоронен с полными военными почестями в Одессе, и, в качестве рыцарского жеста из ушедшей эпохи, локон его волос был отправлен вдове в Англию. Пушки с Тигра были выставлены в Одессе как военные трофеи[33].

Священники объявили захват британского парохода божественным воздаянием за нападение в святое воскресенье, которое, как объявили, послужит началом священной войны. Прибитый к берегу ром был выпит моряками и рабочими доков. Последовали пьяные драки в которых погибло несколько человек. Части парохода были позже распроданы на сувениры. Прапорщик Щеголев в одно мгновение стал народным героем. Его поминали почти как святого. Браслеты и медальоны с его образом продавались даже в Москве и Санкт-Петербурге. Даже появилась новая марка папирос с его именем и портретом на коробке^{217}.

Бомбардировка Одессы известила о прибытии западных держав на Дунайский фронт. Теперь вопросом было как скоро британцы и французы придут на помощь туркам против русских в Силистрии. Из опасений, что продолжение наступательных действий на Константинополь может закончится для русских плохо, Паскевич желал отступления. 23 апреля он писал Меньшикову, недавно назначенному главнокомандующему силами в Крыму:

Всю весну Паскевич медлил с выполнением приказа Царя начать осаду Силистрии. В середине апреля 50 000 войск заняли дунайские острова напротив города, но Паскевич откладывал начало осады. Николай был в ярости из-за такого недостатка энергичности у своего командующего. Хотя он и признавал, что Австрия может встать на сторону врага, Николай отправил Паскевичу гневную записку, побуждая его начать приступ. «Если австрийцы предательски атакуют нас», писал от 29 апреля, «вы должны встретить их 4-м корпусом и драгунами; это будет достаточно для них! Ни слова более, мне больше нечего добавить!»

Наконец 16 мая, когда после трех недель мелких стычек русские получили контроль над возвышенностью к юго-западу от Силистрии, они начали обстрел города. И даже тогда Паскевич фокусировался на внешнем периметре, полукруге каменных фортов и земляных насыпей в нескольких километрах от самой Силистрии. Паскевич надеялся взять турок измором и обойтись малыми потерями при осаде. Однако командующие осадой офицеры понимали, что эти надежды пусты. Турки использовали месяцы с момента объявления войны для укрепления обороны. Турецкие форты были значительно усилены прусским полковником Грачом, экспертом по фортификации и минированию, и они получили лишь легкие повреждения от русских пушек, хотя ключевой редут, сооружение известное как Араб Табия, подвергался таким разрушениям от русских снарядов и мин, что турки восстанавливали его несколько раз за время осады. В турецких фортах было 18 000 войск, в основном из Египта и Албании, и они сражались с вызовом, что оказалось для русских сюрпризом. В Араб Табии оттоманские силы возглавляли два опытных британских артиллерийских офицера, капитан Джеймс Батлер из цейлонских стрелков и лейтенант Чарлз Насмит из бомбейской артиллерии. «Невозможно было не восхищаться хладнокровием турок перед опасностью», вспоминал Батлер.

Осознавая, что русским нужно подобраться ближе для того чтобы нанести какой-то ущерб фортам, Паскевич приказал генералу Шильдеру начать сложные инженерные работы по прокладке траншей, чтобы придвинуть артиллерию под стены. Осада скоро превратилась в однообразную рутину бомбардировок русскими батареями с утра до ночи при поддержке пушек речной флотилии. Еще никогда в истории войн солдаты не подвергались постоянной опасности такое продолжительное время. Но признаков прорыва так и не было^{218}.

Батлер вел дневник осады. Он считал, что мощность русских пушек была «значительно преувеличена» и что более легкая турецкая артиллерия была более чем на одном уровне с ними, хотя все что делали турки, они делали «неряшливо». Религия играла важную роль для турок, по словам Батлера. Каждый день на утренней молитве у Стамбульских ворот, командир гарнизона Муса-паша призывал солдат защищать Силистрию «как полагает наследникам Пророка», на что «люди отвечали криками «Хвала Аллаху!»[34]. В городе не было безопасных зданий, но жители построили пещеры где бы они могли укрываться во время дневных обстрелов. Город «казался покинутым, встречались только собаки и солдаты». На закате Батлер наблюдал за заключительными залпами русских с крепостных стен: «я увидел нескольких мальчишек, лет 9–10, гоняющимися за ядрами, когда они рикошетили, настолько просто, словно они были крикетные шары; они гонялись за ними, кто поймает первым, награда в 20 пера была обещана Пашой за каждое принесенное ядро». В ночи он мог слышать как русские поют в своих окопах и иногда, «когда они устраивали праздник, у них даже был оркестр играющий польки и вальсы».

Под растущим давлением царя Паскевич провел больше двадцати пехотных приступов между 20 мая и 5 июня, но успеха так и не было. «Турки сражаются как дьяволы», говорил один артиллерийский капитан 30 мая. Небольшие группы забирались на валы фортов, только с тем, чтобы быть отброшенными защитниками в рукопашной. 9 июня под стенами состоялось большое сражение, после того как русский приступ был отражен, турки устроили вылазку на русские позиции. После сражения 2000 русских остались на поле битвы. На следующий день Батлер отметил:

Непогребенные русские оставались на земле несколько дней, за это время горожане обобрали их догола. Албанские ополченцы тоже принимали участие в изувечивании и ограблении мертвых. Батлер видел их несколько дней спустя. Он написал, что это был «отвратительный вид». «Запах уже стал слишком агрессивным. Те, кто лежал в канаве, были раздеты донага и лежали в разных позах, некоторые без голов, другие с распоротыми горлами, руки в стороны и вверх, в зависимости от того как они упали»^{219}.

Толстой прибыл к Силистрии в день сражения. Его перевели туда как офицера по боеприпасам при штабе генерала Сержпутовского, который разместился в садах резиденции Мусы-паши на вершине холма. Толстой наслаждался зрелищем сражения с этой безопасной точки. Он описывал это в письме к своей тёте:

В первую ночь, которую я провел в лагере, этот страшный шум разбудил и напугал меня; думая, что это нападение, я поспешил велеть оседлать свою лошадь; но люди, проведшие уже некоторое время в лагере, сказали мне, что беспокоиться нечего, что и канонада такая, и ружейная стрельба вещь обычная, прозванная в шутку «Аллах». — Я лег, но не мог заснуть и стал забавляться тем, что, с часами в руках, считал пушечные выстрелы; насчитал я 100 взрывов в минуту. Вблизи однако всё это не так страшно, как кажется, ночью в полной темноте точно соревновались между собой, кто больше потратит пороха и тысячами пушечных выстрелов убито было самое большое человек 30 с той и другой стороны^{220}.

Паскевич заявил, что был ранен осколком во время сражения 10 июня (на самом деле ранения не было) и сдал командование генералу Горчакову. Освободившийся от груза ответственности за наступление которому он противился, он в своей карете пересек Дунай и отправился в Яссы.

14 июня царь получил новости о том, что Австрия мобилизует свою армию и вероятно вступит в войну против России в июле. Также он был вынужден примириться с мыслью о том, что британцы и французы в любой момент могут прийти на помощь Силистрии. Он знал, что время уходит, но приказал начать еще один приступ, который Горчаков готовил на утренние часы 22 июня^{221}.

К этому времени британцы и французы концентрировали свои армии в районе Варны. Они начали высадку своих сил в Галлиполи в начале апреля, с намерением защитить Константинополь от возможного нападения русских. Но скоро стало ясно, что местность не может поддерживать столь большую армию и после нескольких недель скудного фуражирования, союзнические войска перенесли свои лагеря сначала в окрестности турецкой столицы, а затем на север к порту Варны, через который бы они могли получать снабжение от британского и французского флотов.

Две армии встали рядом лагерями над старым укрепленным портом — и наблюдали друг за другом с опаской. Они были непростыми союзниками. Слишком многое в их недавней истории делало их подозрительными. Известно, что лорд Реглан, уже практически дряхлый главнокомандующий британской армией, который служил военным секретарем у Герцога Веллингтона во время Пиренейских войн 1808–14 годов и потерял руку при Ватерлоо[35], от случая к случаю мог называть врагом французов, но не русских.

С самого начала возникли споры о стратегии — британцы склонялись к высадке в Галлиполи и осторожному продвижению внутрь страны, тогда как французы хотели высадиться в Варне, чтобы остановить продвижение русских к Константинополю. Французы разумно предполагали, что британцам следует контролировать кампанию на море, где они имели преимущество, тогда как они возьмут в свои руки наземную кампанию, где они могут применить уроки выученные во время завоевания Алжира. Но британцев трясло при мысли о том, что им придется принимать приказы от французов. Они не доверяли маршалу Сент-Арно, бонапартистскому командующему французских сил, чьи широко известные спекуляции на бирже давали пищу к размышлениям в британских кругах, что он ставит собственные эгоистичные интересы выше союзнических целей (Принц Альберт даже полагал, что он способен принять взятки от русских). Подобные идеи просачивались ниже к офицерам и рядовым. «Я ненавижу французов», писал капитан Найджел Кингскоут, который, как и большая часть других адъютантов Реглана, был одним из его племянников. «Весь штаб Сент-Арно, за одним или двумя исключениями, они как обезьянки, затянуты настолько туго, насколько возможно, так что все выпирает сверху и снизу подобно шарам»^{222}.

Французы же мрачно смотрели на своих британских союзников. «Визиты в английский лагерь дают мне гордость за то, что я француз», писал капитан Жан-Жюль Эрбе своим родителям из Варны:

Луи Нуар, солдат первого батальона зуавов, элитной пехоты, созданной после Алжирской войны[36], вспоминал свои печальные впечатления о британских войсках в Варне. Он был особенно шокирован поркой, которую часто задавали офицеры за неподчинение и пьянство — две частных проблемы в британских войсках — которые напоминали ему о старой феодальной системе, которая перестала существовать во Франции:

Французская армия во многом превосходила британскую. её офицерские школы выпустили целый новый класс военных профессионалов, которые были более развиты технически, были тактически грамотнее и социально ближе к своим людям, нежели аристократические офицеры британской армии. Вооруженную самым современной винтовкой Минье, из которой можно было вести беглый огонь на поражение на дистанциях до 1600 метров, французскую пехоту хвалили за её наступательный дух, élan. Зуавы в особенности были мастерами быстрых атак и тактических отступлений, рода боевых действий, который они развили в Алжире, и их храбрость была примером для остальной французской пехоты, которая безусловно следовала за ними в сражения. Зуавы были закаленными вояками, опытными в ведении боев в самых трудных условиях гористой местности, объединенные сильными узами товарищества, сформированными за годы сражений в Алжире (и во многих случаях на революционных баррикадах Парижа 1848 года). Поль де Молен (Paul de Molènes), офицер одного из кавалерийских полков спагов, набранных Сент-Арно в Алжире, считал, что зуавы имели над молодежью Парижа «особую соблазняющую силу», которая влекла её в их ряды в 1854 году. Поэтическая форма зуавов, их вольный и дерзкий вид, из легендарная слава — все это создавало образ образ народного рыцарства, невиданный со времен Наполеона»^{225}.

Опыт войны в Алжире был решающим преимуществом французов над британцами, которые не были в крупных сражениях со времен Ватерлоо, и во многом отставали на полвека. В один из моментов треть французской армии в 350 тысяч человек была развернута в Алжире. Из этого опыта французы вынесли критическую важность поддержания дисциплины и порядка поле боя на уровне малых подразделений — банальность для военных теоретиков двадцатого века, которая впервые была выдвинута Арданом Дю Пиком, выпускником специальной военной школы Сен-Сир, элитной военной школы в Фонтенбло под Парижем, который служил капитаном в экспедиции в Варну, и который развил свои идеи наблюдая за французами во время Крымской войны. Французы также научились эффективному снабжению армии на марше — область в которой их превосходство над британцами стало очевидным с момента высадки в Галлиполи. Два с половиной дня британским войскам не позволяли высадится «потому, что ничего не было для них готово», писал Уильям Расселл из Таймс, корреспондент-первопроходец, присоединившийся к экспедиции на восток, в то время как французы превосходно подготовлены с огромной флотилией кораблей снабжения: «госпитали для больных, пекарни, обозы для перевозки запасов и багажа — все необходимое для комфорта под рукой в момент прибытия корабля. С нашей стороны не было ни одного британского вымпела в бухте! Наше великое морское государство было представлено единственным пароходом принадлежавшим частной компании»^{226}.

Начало Крымской войны застало британскую армию врасплох. Военный бюджет сокращался уже много лет, и лишь в первых неделях 1852 года, вслед за coup d’etat Наполеона и возникновении французской угрозы в Британии, правительство Расселла смогло получить одобрение парламента на скромное увеличение в расходах. На весну 1854 года из 153 тысяч списочного состава две трети служили в колониях, в различных отдаленных уголках империи, поэтому войска для экспедиции на Черное море набирались в спешке. Без призывной системы французов, британская армия полагалась полностью на добровольцев, стимулируемых начальной выплатой. В течение 1840-х годов база здоровых мужчин серьезно пострадала из-за индустриальных проектов и эмиграции в США и Канаду, заставив армию полагаться на безработных и самые бедные слои населения, например жертв голода в Ирландии, которые записывались в армию за начальную выплату в отчаянной попытке избавиться от долгов и спасти семью от работного дома. Основным местом вербовки в британскую армию были пабы, ярмарки и скачки, где беднота пропивалась и попадала в долги^{227}.

Если британский пехотинец происходит из беднейших слоев общества, то офицерский корпус набирался в основном из аристократии — что было практически обусловлено продажей званий. В среде высшего командования доминировало дворянство с хорошими связями при дворе, но малым военным опытом или знаниями; что было полностью противоположно профессионализму французской армии. Лорду Реглану было 65, сэру Джону Бургойну, главному инженеру армии, было 72. Пятеро из высшего командного состава штаба Реглана были его родственниками. Самый молодой из них, Герцог Кембриджский, был кузеном королевы. Это была армия, так же как и русская, чья военная мысль и культура оставались укорененными в восемнадцатом веке.

Реглан настаивал на том, чтобы отправить британских солдат в бой в плотно сидящих мундирах и высоких киверах, которые бы выглядели великолепно при маршировании в строгом порядке на параде, но были совершенно непрактичны в бою. Когда Сидни Герберт, военный министр, писал ему в мае, предлагая ослабить требования к форме и что возможно солдатам не стоит бриться каждый день, Реглан отвечал:

Запрет на бороды не продержался дальше июльской жары, но британский солдат все еще был нелепо перегружен элементами формы в сравнении с легкой и простой формой русских и французов. Подполковник Джордж Белл из первого (королевского) полка жаловался:

Ставшие лагерем на равнинах вокруг Варны британские и французские войска от бездеятельности и в ожидании новостей из Силистрии искали развлечений в питейных заведениях и борделях города. Жаркая погода и предупреждения против употребления местной воды приводили в чудовищным попойкам, особенно к употреблению местной раки, которая была дешевой и крепкой. «Тысячи англичан и французов толпятся в импровизированных кабаках», писал Поль де Молен, «где все вина и напитки наших стран разливаются в шумное пьянство… Турки стоят снаружи и наблюдают без эмоций или удивления за этими странными защитниками, которых Провидение послало им». Пьяные драки были ежедневной проблемой в городе. Хью Фицхардиндж Драммонд, адъютант шотландских гвардейских фузилеров, писал своему отцу из Варны:

Количество жалоб от жителей Варны росло. Город был населен преимущественно болгарами, но помимо этого было еще и значительная турецкая диаспора. Их раздражали солдаты требовавшие выпивку в кафе владельцев-мусульман и переходящих к насилию в случае отказа продать её. Их можно было бы простить за то, что они задавались вопросом, не представляют ли их защитники большую опасность нежели русская опасность, как это видел британский морской офицер Адольфус Слейд наблюдая за происходящим в некотором отдалении в Константинополе:

У британцев быстро сформировалось плохое мнение о турецких солдатах, которые стали лагерем рядом с ними на равнинах вокруг Варны. «Из того немногого, что я видел у турок, заставляет меня думать, что они очень слабые союзники», писал отцу Кингскот, адъютант Реглана. «Я уверен, что они самые большие лжецы на земле. Если они говорят 150 000 человек, то на поверку в реальности окажется 30 000. Все в такой же пропорции, и из того, что я слышу, я не могу понять, почему русские еще не разбили их без особого труда». Французы тоже невысокого мнения о турецких войсках, хотя зуавы, среди которых большой контингент алжирцев, установили с ними хорошие отношения. Луи Нуар считал, что отношение британских солдат к туркам было расистским и имперским, из-за чего войска султана их массово ненавидели.

Колониальные предрассудки ставили границы тому, как западные державы были готовы использовать турецкие войска. Наполеон III считал турок ленивыми и развращенными, тогда как лорд Каули, британский посол в Париже, советовал Реглану, «не доверять ни одному турку» в части какой-либо воинской ответственности, влияющей на национальную безопасность. Англо-французские командующие считали, что турки хороши только в боевых действиях за укреплениями. Они были готовы использовать их для вспомогательных задач, таких как рытье траншей, но считали, это им недоставало дисциплины и храбрости для того, чтобы сражаться на открытом поле битвы плечом к плечу с европейскими войсками^{232}. Успех турок в сдерживании русских у Силистрии (который был в большой степени приписан британским офицерам) не изменил подобного расистского отношения, которое станет еще более выраженным во время кампании в Крыму.

По сути турки делали даже больше чем просто сдерживание русских, которые начали последний приступ Силистрии 22 июня. Утром 21 июня Горчаков инспектировал траншеи перед Араб Табией, откуда должна была начаться атака. Толстой был под впечатлением от Горчакова (позже он использует его образ для описания генерала Кутузова в «Войне и мире»). «Под огнем я его видел впервые в это утро», писал он брату Николаю. «Видно, что он так погружен в общий ход дела, что ни пули, ни бомбы для него не существуют». В тот день, для ослабления турецкого сопротивления, 500 русских пушек обстреливали укрепления; огонь продолжался до поздней ночи. Атака была назначена на три часа утра. «Мы все были там и, как всегда накануне сражения, делали вид, что завтрашний день озабочивает нас не более, чем обычный, но я уверен, что у всех сердце немножко сжималось (и даже не немножко, а очень сильно), при мысли о штурме»:

Того, что он боялся больше всего случилось. В два часа утра адъютант принес Горчакову послание с приказом о снятии осады.

Чего Толстой не знал или отказывался принять во внимание, это было то, что в этот момент 30 000 французских, 20 000 английских и 20 000 турецких войск были готовы прийти на помощь Силистрии и то, что Австрия, которая сосредоточила 100 000 своих войск вдоль сербской границы, поставила царю ультиматум, требуя покинуть дунайские княжества. Австрия в результате взяла на вооружение политику вооруженного нейтралитета в пользу союзников, мобилизуя габсбургские войска с целью принудить русских оставить Дунай. В страхе перед восстаниями среди своих собственных славян, австрийцев беспокоило русское присутствие в княжествах, которое все более и более было похоже на аннексию. Если бы австрийцы напали на русских с запада, то могла бы возникнуть настоящая опасность перерезать линии снабжения на Дунае и преградить русским путь к отступлению, при этом открывая возможность союзническим армиям к наступлению с юга. У царя не было выбора кроме отступления для сохранения армии.

Николай испытывал глубокое чувство предательства со стороны австрийцев, чью империю он спас от венгров в 1849 году. У него развилось отеческое чувство к императору Францу-Иосифу, который был на 30 лет моложе, и он чувствовал, что он заслуживает его благодарности. Заметно опечаленный и потрясенный новостью об ультиматуме, он повернул портрет Франца-Иосифа к стене и собственноручно написал на обратной стороне: «Du Undankbarer!»[38]. Он сказал австрийскому посланнику графу Эстерхази в июле, что Франц-Иосиф совершенно позабыл, что он сделал для него и что, «из-за того, что доверие, существовавшее до сих пор между двумя суверенами к счастью их империй было разрушено, подобные тесные отношения между ними не могут более существовать»^{234}.

Царь писал Горчакову объясняя свои причины для отмены осады. Это было непривычно личное письмо, многое говорящее о его образе мыслей:

Русские отступали с Дуная, обороняясь от преследовавших их турок, почуявших вкус крови. Русские войска были утомлены и деморализованы, многие солдаты не ели по нескольку дней, и было так много больных и раненых, что их невозможно было забрать с собой всех на телегах. Тысячи были оставлены туркам. При крепостном городе Гиургево, 7 июля, русские потеряли 3000 человек в сражении с турецкими войсками (некоторыми из них командовали британские офицеры), которые пересекли реку от Рущука и атаковали русских при поддержке британской канонерки. Горчаков прибыл с подкреплениями снятыми с осады Силистрии, но вскоре был вынужден отступить. Британский флаг был поднят над крепостью Гиургево, где турки принялись мстить русским, убив более чем 1400 раненых, отрезая им головы и увеча их тела, тогда как Омер-паша и британские офицеры наблюдали за этим^{236}.

Турецкие расправы носили явный религиозный характер. Как только город был очищен от русских, турецкие войска (башибузуки и албанцы) разграбили дома и церкви христианского населения, большей частью болгар. Все христианское население покинуло Гиургево с русской пехотой, в спешке упаковав свои пожитки на телеги и направившись на север с их колоннами. Французский офицер описал то, что он увидел и Гиургево через несколько недель после того, как он был покинут:

В каждом городе и деревне к русским войскам присоединялись беженцы в страхе перед турецкой расправой. На дорогах был хаос и паника, так как тысячи болгарских крестьян покидали свои деревни со своим скотом и вливались в постоянно растущие человеческие колонны в поисках спасения. Дороги были настолько сильно заблокированы крестьянскими телегами, что русское отступление замедлилось. Горчаков собирался было использовать войска для сдерживания беженцев, но его от этого отговорили высшие офицеры и в конце концов около 7000 болгарских семей были эвакуированы в Россию. Толстой описывал сцену в одной из деревень в письме к своей тетке, которое он отправил 19 июля достигнув Бухареста:

В Бухаресте подобные сцены смятения повторились. Среди разочарованных войск многие воспользовались возможностью дезертировать из своих частей и скрывались в городе, побудив власти потребовать от населения выдачи дезертиров под угрозой наказания. Валашские волонтеры присоединившиеся к русской армии сразу после вступления армии в княжества, теперь разбегались, многие из них бежали на юг, к союзникам. Покидая город русские выпустили воззвание царя к «вероломным валахам»:

26 июля воззвание было зачитано Горчаковым перед собранием бояр в Бухаресте, который добавил от себя: «Господа, мы оставляем Бухарест на время, но я надеюсь, что вернемся вскоре, помните 1812 год»^{239}.

Новости об отступлении были огромным потрясением для славянофилов в Москве и Санкт-Петербурге, для которых русское наступление на Балканах было войной за освобождение славян. Они были подавлены тем, что они видели как отказ от их идеалов. Константин Аксаков мечтал о славянской федерации под руководством России. Он считал, что война завершится водружением креста над Святой Софией в Константинополе. Однако отступление с Дуная наполнено его «чувствами отвращения и стыда», как он писал своему брату Ивану:

Как и многие славянофилы, Аксаков винил в решении отступать Нессельроде, «немецкого» министра иностранных дел, которого в кругах националистов почитали предателем России и «австрийским агентом». Во главе с со своим лидером Погодиным они в салонах Санкт-Петербурга и Москвы начали кампанию по убеждению царя отказаться от отступления и в одиночку сражаться против австрийцев и западных держав. Они радовались тому, что Россия будет сражаться одна против Европы, веруя в то, что священная война за освобождение славян от западного влияния будет исполнением мессианской роли России^{240}.

Когда русские отступили из Валахии, австрийцы пришли на их место для восстановления порядка в княжестве. Австрийский контингент из 12 000 солдат под командованием генерала Коронини дошел до Бухареста, где они столкнулись с турками, уже занявшими город сразу по отступлении русских. Омер-паша, объявивший себя «губернатором вновь оккупированных княжеств», отказался передать Бухарест австрийскому командованию. Будучи бывшим подданным Австрии, перешедшим к туркам, от него с трудом можно было ожидать передачи с таким трудом полученных завоеваний, такому придворному генералу как Коронини, который был личным учителем императора и воплощал в себе всё то габсбургское, от которого Омер-паша отрекся перейдя к оттоманам. Турецкого военачальника поддержали британцы и французы. Потратив много усилий на то, чтобы привлечь австрийцев в княжества, союзники теперь смотрели на них с подозрением. Они были благодарны им за помощь в освобождении княжеств из под русского управления, но в тоже время они подозревали их в том, что они намерены превратить оккупацию в долговременную, либо в надежде на замену собой политического вакуума оставшегося после ухода русских войск, либо в надежде на то, что они смогут навязать своё собственное решение русско-турецкого конфликта за счет Запада. Подозрения только возросли после того как они помешали преследованию русских силам Омер-паши в Бессарабии (тактика одобренная Наполеоном III); и еще более после того как они восстановили во власти господарей номинированных русскими, очевидно для смягчения отношений с царем. Британцам и французам казалось очевидным, что австрийцы явились спасать дунайские княжества не как жандармы Европейского согласия, не как борцы за турецкий суверенитет, а со своими собственными политическими мотивами^{241}.

Частично для нейтрализации австрийской угрозы, частично для захвата побережья Черного моря для нападения на южную Россию и Крым в конце июля французы отправили экспедиционный корпус в район Добруджи в дельте Дуная. Корпус состоял из нерегулярных башибузуков (называемых восточными спагами во Франции) под командованием генерала Юсуфа и из пехоты в составе 1-й (генерала Канробера), 2-й (генерала Боске) и 3-й (князя Наполеона) дивизий. Джузеппе Вантини, попавший на Эльбе в 1815 году в шестилетнем возрасте в плен к берберским пиратам и воспитанный во дворце бея Туниса, Юсуф был основателем и командующим кавалерии спагов (сипахов) использованных французами при завоевании Алжира. Его алжирский успех сделал его идеальным кандидатом для организации башибузуков под французским командованием. К 22 июля он собрал под Варной кавалерийскую бригаду из 4000 башибузуков переданных французам оттоманами, вместе с другими подразделениями нерегулярных войск, включая группу курдских всадников, возглавляемых Фатимой Ханум. Известная как Дева Курдистана, семидесятилетняя Ханум вела своих соплеменников, вооруженных мечами, ножами и пистолетами, под зеленым знаменем мусульманской войны. Юсуф также взывал к идее джихада призывая своих людей к войне с русскими и наделял для этого их чем-то иным помимо обещаний грабежа, их обычного мотива, который французы были решительно настроены искоренить. «Мы прибыли сюда ради спасения Султана, нашего халифа», сообщила группа башибузуков Луи Нуару, чья бригада зуавов присоединилась к силам Юсуфа на марше от Варны; «если мы погибнем за него без платы, мы попадем напрямую на небеса; если нам будут платить за войну, то никто из нас не попадет в рай, ибо мы получим свое вознаграждение на земле»^{242}.

Но не только обещание рая помогало обеспечивать дисциплину в кавалерии Юсуфа. Как только поступил приказ выступить из Варны, башибузуки тут же начали дезертировать, объявляя, что они не будут сражаться под началом иностранных офицеров (Юсуф изъяснялся на тунисском арабском, который сирийцы, турки и курды под его командованием не могли понять). Передовой эскадрон сбежал при первом виде казаков под Тульцеей, бросив французских офицеров сражать одних (и они все погибли). 28 числа войска Юсуфа разбили казаков и вынудили их отступить, но затем дисциплина рухнула и они ринулись грабить деревни и убивать христиан, принося Юсуфу их головы, в надежде на награду (в турецкой армии обычно платили награду за головы неверных, включая гражданских, побежденных в священной войне). Некоторые даже убивали женщин и детей, разрезая тела на части в надежде на награду^{243}.

На следующий день в войсках Юсуфа появились первые жертвы холеры. Болота и озера дунайской дельты кишели заразой. Количество умерших вызывало тревогу. Обезвоженные болезнью и днями маршей по удушающей шаре, люди падали замертво по обе стороны дороги. Части Юсуфа быстро деградировали, солдаты дезертировали из-за холеры или чтобы укрыться от жары в тени деревьев или укрытие. Юсуф приказал отступать к Варне и остатки его сил, примерно 1500 человек, прибыли туда 7 августа.

Но в Варне они тоже встретили холеру. Она была повсюду, весь юго-восток Европы накрыло болезнью летом 1854 года. Французский лагерь стал первой жертвой, за ним вскоре последовал британский. Горячий ветер с континента покрыл лагеря белой известковой пылью и ковром из мертвых мух. Люди начали страдать от рвоты и диареи и лежали в палатках в ожидании смерти. По незнанию причины болезни, солдаты продолжали употреблять воду в летнюю жару, хотя некоторые из них, такие как зуавы, которые уже встречали эту болезнь в Алжире, предпочитали вино или кипятили воду для кофе (которое французы потребляли в огромных количествах). Эпидемии холеры часто посещали Лондон и другие британские города в 30-х и 40-х годах, но только лишь в 80-х годах стало понятна связь с санитарными условиями. Лондонский врач Джон Сноу обнаружил, что кипячение питьевой воды может предотвратить холеру, но его открытие было в целом проигнорировано. Вместо этого, возникновение болезни приписывали испарениям озер вокруг Варны, чрезмерному потреблению алкоголя или потреблению мягких фруктов. Элементарные правила гигиены игнорировались военными властями: нужники были переполнены, трупы оставались разлагаться на солнце. Больных собирали в переполненные крысами казармы в Варне, где за ними ухаживали изможденные санитары, к которым в августе добавилась группа французских монахинь. Мертвых заворачивали в одеяла и хоронили в братских могилах (которые потом раскапывали турки ради того, чтобы украсть одеяла). К концу второй недели августа от болезни погибло 500 британцев, а среди французов количество умерших взлетело выше шестидесяти в день^{244}.

Затем в Варну пришли пожары. Они начались вечером 10 августа в старых торговых кварталах города и быстро распространились на соседствующий с ними порт, где грузы союзных армий ожидали погрузки на корабли. С большой уверенностью можно сказать, что пожары были устроены греческими или болгарскими поджигателями, сочувствующими русским (несколько человек было задержано с серными спичками в районах где начались пожары). Половина города была поглощена огнем к тому времени когда французские и британские войска прибыли на место с водяными насосами. Магазины и верфи забитые ящиками с ромом и вином взрывались от жары и по улицам потекли алкогольные реки, пожарные пили прямо из канав. К тому времени когда огонь удалось утихомирить склады союзной армии серьезно пострадали. «В Варне скопились все боеприпасы, все припасы и продовольствие, необходимые для воюющей армии», писал Эрбе своим родителям 16 августа. «Пороховые склады французов, англичан и турок были центром пожара. Большая часть города исчезла, и с ней исчезли надежды солдат, стоящих лагерем на равнине»^{245}.

После пожара в городе для армий осталось достаточно запасов на восемь дней. Было очевидно, что солдат нужно эвакуировать из района Варны до того как их полностью уничтожат холера и голод.

С отступлением русских за Дунай британцы и французы могли бы отправиться домой, объявив о победе над Россией. Было бы возможно закончить войну остановившись на этом. Австрийцы и турки могли бы занять княжества в качестве миротворцев (к середине августа они уже начертили отдельные зоны оккупации и согласились на совместный контроль над Бухарестом), тогда как западные державы могли бы использовать угрозу интервенции для контроля над обещанием русских не вторгаться более в турецкую землю. Так почему же союзники не стали искать мира когда русские покинули княжества? Почему они решили вторгнуться в Россию когда война против неё уже была выиграна? Почему вообще случилась Крымская война?

Командование союзников было расстроено отступлением русских. Не для того они привели сюда свои армии, чтобы у них «украли победу», как сказал Сент-Арно, и они желали достигнуть военной цели для оправдания потраченных усилий. За шесть месяцев с момента мобилизации союзные войска фактически не применили оружие против врага. Над ними потешались турки и высмеивали дома. «Вот они», писал Карл Маркс в передовице Нью Йорк Таймс 17 августа, «восемьдесят или девяносто тысяч английских и французских солдат в Варне, под командованием бывшего секретаря Веллингтона и маршала Франции (чьи наиболее значительные победы были одержаны в лондонских ломбардах), вот они, ничего не делающие французы и британцы помогающие им в этом изо всех сил»^{246}.

Дома, в Лондоне, британский кабинет тоже ощущал, что выдворение России из дунайского региона не оправдывает потраченных на это усилий. Палмерстон и его «партия войны» не были готовы к переговорам о мире до тех пор, пока русские войска оставались в целости. Они желали нанести серьезный урон России, чтобы уничтожить её военный потенциал на Черном море, не только для того чтобы обезопасить Турцию, но и покончить с угрозой России британским интересами на Ближнем Востоке. Герцог Ньюкасл, экзальтированный государственный секретарь по вопросам войны, заявил еще в апреле, что изгнание русских из княжеств «без нанесения ущерба их будущим возможностям к агрессии против Турции, это цель не стоящая великих усилий Англии и Франции»^{247}.

Но чтобы могло нанести подобный ущерб? Кабинет рассматривал несколько вариантов. Они не видели смысла в преследовании русских до Бессарабии, где бы союзные войска были бы подвержены холере, французскому предложению континентальной войны за освобождение Польши воспрепятствовали бы австрийцы, даже бы если (и это было большое «если») консервативные члены британского кабинета подписались бы под добродетелями революционной войны. Также они не были убеждены, что морская кампания на Балтийском море сможет поставить Россию на колени. Вскоре после начала кампании весной, сэр Чарльз Нейпир, адмирал, командующий союзным балтийским флотом, пришел к заключению, что будет практически невозможно преодолеть неприступные укрепления Кронштадта, морской крепости, охраняющей Санкт-Петербург, или даже более слабого Свеаборга, прямо перед Хельсингфорсом (Хельсинки), без новых канонерок и бомбардирских кораблей способных маневрировать на мелководье у этих крепостей[39]. Некоторое время размышляли о нападении на Россию на Кавказе. Делегация черкесских повстанцев посетила союзников в Варне и пообещала начать мусульманскую войну против России по всему Кавказу, если союзники пришлют свои армии и флоты. Омер-паша поддерживал эту идею^{248}. Но ни один из этих планов не виделся настолько наносящим урон России какой бы была потеря Севастополя и Черноморского флота. На момент отступления русских из княжеств британский кабинет утвердился во мнении, что вторжение в Крым это единственная возможность нанести решающий удар России.

Крымский план первоначально появился в декабре 1853 года, когда, в ответ на Синоп, Грэм разработал морскую стратегию уничтожения Севастополя одним коротким ударом. «Мое сердце тут», писал первый лорд Адмиралтейства; «медвежий клык должен быть вырван: пока его флот и морские арсеналы в Черном море не уничтожены, Константинополь не в безопасности, нет уверенности в мире в Европе»^{249}. План Грэма никогда не был формально представлен кабинету, но он был принят за основу его стратегии. И 29 июня Герцог Ньюкасл передал Реглану инструкции по вторжению в Крым. Его послание было выразительно: экспедиция должна начаться как можно скорее и «ничто кроме непреодолимых обстоятельств» не должно задержать осаду Севастополя и уничтожение русского черноморского флота, хотя второстепенные удары по русским на Кавказе тоже необходимы. Язык депеши создал Реглану впечатление, что в кабинете нет несогласия, и альтернативы вторжению в Крым не существует^{250}. Но на самом деле присутствовали противоборствующие мнения на тему практичности крымского плана, и его принятие было компромиссом между подобными Абердину, которые желали ограниченной кампании для восстановления турецкого суверенитета, и подобными Палмерстону, которые видели экспедицию в Крым как возможность начать более широкомасштабную войну против России. К тому времени британская пресса наращивала давление на кабинет, требуя нанесения смертельного удара России и уничтожение черноморского флота в Севастополе стало бы символической победой, которую так жаждала публика. Идея отказа от вторжения в Крым лишь на том основании, что русские отступили за Дунай, превратилась в излишнюю и даже практически невероятную.

«Главной и настоящей целью войны», признал Палмерстон в 1855 году, «было обуздать агрессивные стремления России. Мы вступили в войну не столько для поддержки султана и мусульман в Турции, сколько для недопущения попадания туда русских». Палмерстон видел нападение на Крым как первую ступень долговременной стратегии против власти царя на Черном море и Кавказе, в Польше и на Балтике, согласно с его меморандумом кабинету от 19 марта, в котором он в общих чертах изложил план по разделу Российской империи. К концу августа он смог добиться значительной поддержки внутри кабинета для этой расширенной войны. У него также было неформальное соглашение с Друэном де Люисом, министром иностранных дел Франции, что «малых результатов» будет недостаточно, чтобы компенсировать неизбежные человеческие потери в войне, и что только «большие территориальные изменения» в Дунайском регионе, на Кавказе, в Польше и на Балтике могут оправдать кампанию в Крыму^{251}.

Но до тех пор, пока Абердин был премьер-министром, Палмерстону нельзя было надеяться на принятие этих планов в качестве союзной политики. Четыре пункта о которых западные державы договорились с австрийцами после нескольких месяцев переговоров были изложены 8 августа в более ограниченном виде. Мир между Россией и союзными державами не может быть достигнут если не будут выполнены следующие условия:

Четыре пункта были консервативными по характеру (ничто иное не смогло бы удовлетворить Австрию), но при этом достаточно туманными для того, чтобы позволить Британии (которая хотела снижения мощи России, но не имела ни малейшего представления как перевести это в реальную политику) добавлять условия по мере продолжения войны. На самом деле, в тайне от австрийцев, существовал и пятый пункт соглашения между британцами и французами, разрешавший им увеличить требования в зависимости от исхода войны. Для Палмерстона Четыре пункта были способом втянуть Австрию и Францию в большой европейский союз для войны против России без определенных условий, войны, которая бы могла быть расширения, случись завоевание Крыма успешным^{252}.

Палмерстон зашел настолько далеко, что озвучил долговременный план для Крыма. Он предложил передать территорию туркам и соединить её с турецкими территориями захваченными у русских вокруг Азовского моря, с Черкесией, Грузией и дельтой Дуная. Но немногие были готовы думать в таких амбициозных терминах. Наполеон в целом хотел захватить Севастополь как символ «славной победы», которой он желал и как средство наказания русских за их агрессию в княжествах. Большая часть британского кабинета была настроена подобным образом. В общем полагалось, что падение Севастополя поставит Россию на колени, позволит западным державам объявить о победе и выставить России свои условия. Но в этом не было большого смысла. В сравнении с Кронштадтом и другими балтийскими крепостями защищающими русскую столицу, Севастополь был относительно отдаленным форпостом царской империи и не было никакого логического смысла полагать, что его захват союзниками принудит её к подчинению. Последствием такого неоспариваемого предположения было то, что в течение 1855 года, когда Севастополь не сдался быстро, союзники продолжали уничтожать город в на то время самой длинной и самой дорогой осаде в военной истории, нежели разрабатывать иные стратегии ослабления русских наземных армий, которые были настоящим ключом к превосходству над Турцией, а вовсе не Черноморский флот^{253}.

Крымская кампания была не только плохо задумана, но плохо спланирована и подготовлена. Решение о вторжении в Крым было принято без какой-либо разведывательной информации. У союзнических командующих не было карт местности. Они добывали информацию из устаревших рассказов путешественников, таких как дневник крымских путешествий лорда де Роса и «Крымского журнала» генерал-майора Александра Макинтоша, оба датированных 1835 годом, что привело их к мысли о том, что крымские зимы крайне мягки, хотя более поздние книги указывали на холод, такая как «Русские берега Черного моря осенью 1852 года» Лоренса Олифанта, опубликованная в 1853 году. Результатом стало то, что зимняя форма и квартиры не были подготовлены, частично из предположения, что кампания не будет долгой и победа будет добыта до установления морозов. Они не имели представления о том сколько русских войск в Крыму (оценки были от 45 до 80 тысяч человек), и где они располагались на полуострове. Союзные флоты могли перевезти в Крым только 60 тысяч из 90 тысяч войск стоявших в Варне — по самым оптимистичным подсчетам только половину от необходимого по военным учебникам превосходства для осады в три к одному и даже ради этого количества надо было пожертвовать медицинскими повозками, тягловыми животными и другими необходимыми вещами. Союзники подозревали, что русские войска отступающие с Дунайского фронта будут переброшены в Крым и что для них лучшим вариантом захвата Севастополя был бы стремительный coup de main с разрушением военных укреплений и Черноморского флота до того как они прибудут. Разумно предполагалось, что менее успешное нападение на Севастополь возможно потребует занятия Перекопа, перешейка, отделявшего Крым от континента, для перерезания русского снабжения и пополнения. В своей депеше от 29 июня Ньюкасл приказал Реглану выполнить приказ «без промедления». Однако Реглан отказался от выполнения приказа, заявив, что его войска будут страдать от жары крымских равнин^{254}.

С приближением даты вторжения военное руководство внезапно перепугалось. Французы, в частности, имели свои сомнения. Указания Ньюкасла Реглану были продублированы маршалом Вэйаном, военным министром, к Сент-Арно, но командующий французскими войсками отнесся к плану скептически. Его сомнения разделяло и большинство его офицеров, считавших, что подобное нападение пойдет больше на пользу Британии, как морской державе, нежели Франции. Но подобные сомнения были отметены в сторону, под давлением политиков в Лондоне и Париже, жаждущих наступления для удовлетворения настроения публики, и озабоченных тем, как убрать войска из холерной Варны. В конце августа Сент-Арно пришел к выводу, что он потеряет меньше людей в нападении на Севастополь, чем их уже умерло от холеры^{255}.

Приказ на посадку на корабли был встречен с облегчением большей частью войск, которые, со слов Эрбе, «предпочли бы сражаться как мужчины, нежели чахнуть от голода и болезней. «Люди и офицеры с каждым днем с возрастающим отвращением смотрят на свою судьбу», писал Роберт Портал, британский кавалерийский офицер, в конце августа.

Слухи о бунте во французском лагере были подтверждены полковником Роузом, прикомандированным к французскому штабу, который рапортовал в Лондон 6 сентября, что французское командование «не очень хорошо отзывается о стабильности и воле к сопротивлению у французских солдат»^{256}.

Пришло время отправить их на войну, до того, как они падут жертвой болезней или поднимутся против своих офицеров. 24 августа началась посадка. Пехоту переправляли на корабли, за ней последовала кавалерия со своими лошадьми, повозки с боеприпасами, телеги с припасами, скот, и наконец тяжелая артиллерия. Многие из марширующих к верфям были слишком больны и слабы, чтобы нести свои мешки или ружья, которые пришлось нести их более здоровым собратьям. У французов не хватало транспортов для их 30 тысяч человек и их пришлось грузить на военные корабли, что сделало бы их беспомощными в случае нападения русского Черноморского флота. Защита конвоя полностью пала на Королевский флот, чьи корабли сопровождали 29 пароходов и 56 линейных кораблей перевозящих британские войска. На причалах возникли неприятные сцены, когда было объявлено, что не все солдатские жены, прибывшие из Британии, смогут попасть в Крым[40]. Разбитые горем женщины, разделенные со своими мужчинами боролись за место на кораблях. Некоторых провезли тайком. В конце концов командование сжалилось над ними, получив информацию о том, что в Варне никакого размещения для них не предусмотрено, и пустило многих из них на корабли.

2 сентября посадка была закончена, но плохая погода задержала отплытие до 7 сентября. Флотилией из 400 кораблей, пароходов, военных кораблей, транспортов, парусников, военных буксиров и других малых кораблей командовал контр-адмирал сэр Эдмунд Лайонз на корабле Агамемнон, первом винтовом линейном корабле королевского флота, способного развивать 11 узлов и вооруженного 91 пушкой. «Люди запомнят прекрасное утро 7 сентября», писал Кинглейк.