Крымская война: история

5. Странная война

Турецкое объявление войны появилось в официальной газете Таквим-и Векаи 4 октября. За ним вскоре последовал «Манифест Блистательной Порты», утверждающий, что правительство было вынуждено объявить войну из-за отказа России покинуть княжества, но в качестве жеста доброй воли Омер-паша, командующий Румелийской армией, дает дополнительные пятнадцать дней на эвакуацию перед тем как начать военные действия^{154}.

Даже на этой стадии оставались надежды на дипломатическое урегулирование. Турецкое объявление войны было попыткой выиграть время, чтобы успокоить воинственное возбуждение религиозных толп в Константинополе и давлением на западные правительства, побуждая их вмешаться. Неготовые к настоящей войне с Россией, оттоманы начали странную войну для предотвращения опасности исламской революции в турецкой столице и чтобы вынудить Запад прислать свои флоты и заставить Россию отступить. 19 октября турецкий ультиматум истек. Наперекор рекомендациям британцев и французов, которые пытались сдержать их, турки начали наступление на княжества, рассчитывая на то, что западная пресса привлечет общественное мнение на турецкую сторону и против России. Турецкое правительство особенно хорошо осознавало силу британской прессы, возможно даже думая, что она была на уровне силы правительства и старались изо всех сил, чтобы привлечь её на свою сторону. Всю осень 1853 года Порта отправляла значительные сумы в лондонское посольство, чтобы оно могло бы «тайно оплатить и организовать серию публичных демонстраций и газетных статей» призывающих британское правительство к вмешательству против России^{155}.

Омер-паша, которому Порта приказала начать военные действия, пересек 28 октября Дунай у Калафата и отбил город у казаков в первом военном столкновении войны. Сельские жители области Калафата, антирусский оплот валашской революции 1848 года, вооружились охотничьими ружьями и присоединились к войне против казаков. Турки также пересекли реку у Оленицы, где начались более тяжелые бои с неочевидным исходом, где обе стороны заявили о своей победе^{156}.

Эти первые стычки заставили царя определиться и начать полномасштабное наступление против турок, как он это описывал в письме Паскевичу 29 мая. Но его главнокомандующий воспротивился этой идее еще больше чем весной. Паскевич полагал, что турки слишком сильны и западные флоты слишком близки, чтоб наступать на турецкую столицу. 24 сентября он послал царю меморандум, призывая его занять более оборонительную позицию на северном берегу Дуная, организуя тем временем христианскую милицию, чтобы поднять восстание против турок на южном берегу. Его целью было надавить на турок, чтобы они уступили России без необходимости воевать. «У нас есть самое опасное оружие против Оттоманской империи», писал Паскевич. «Его успех даже не смогут остановить западные державы. Наше самое грозное оружие это наше влияние на христианские племена в Турции».

В первую очередь Паскевича беспокоили австрийцы, которые бы могли выступить против русского наступления на Балканах, где они уязвимы перед славянскими восстаниями на своих пограничных территориях. Он не хотел использовать войска в сражениях с турками, так как они могли бы понадобиться против наступления австрийцев, наиболее вероятно в Польше, чья потеря бы могла привести к краху Российской империи в Европе. Паскевичу не хватало смелости противоречить царю. Вместо этого он тянул время, игнорируя приказ наступать на юг как можно скорее и вместо этого сконцентрировался на укреплении русских позиций вдоль Дуная. Он хотел убить двух зайцев сразу: превратить реку в линию снабжения от Черного моря до Балкан и организовать христиан в милицию для подготовки к будущему наступлению против турок, вероятно весной 1854 года. «Идея нова и изящна», писал Паскевич. «Она приведет нас к близким отношениям с наиболее воинственными племенами Турции: сербами, герцеговинцами, черногорцами и болгарами, которые может быть и не за нас, но по меньшей мере они против Турции, и с некоторой помощью с нашей стороны они действительно могут разрушить Турецкую империю… без пролития русской крови»^{157}. Понимая, что возбуждение восстаний на заграничных территориях шло вразрез с легитимистскими принципами царя Паскевич защищал свою идею религиозными доводами — защитой православных от мусульманского преследования — и цитировал прецеденты из предыдущих войн с Турцией (1773–74,1788–91 и 1806–1812 годах), когда русская армия организовывала войска из христиан на оттоманских территориях^{158}.

Царя не пришлось долго убеждать. В проясняющем ситуацию меморандуме, написанном в начале ноября 1853 года, Николай обрисовал свою стратегию войны против Турции. Разошедшийся по его министрам и высшему военному командованию, в меморандуме явно ощущается влияние Паскевича, его самого доверенного генерала. Царь рассчитывал на восстание сербов против турок, за которым вскоре последует восстание болгар. Русская армия упрочит оборонительную позицию на Дунае и затем двинется на юг для освобождения христиан, когда они поднимутся против турок. Стратегия полагалась на долговременную оккупацию княжеств, чтобы дать русским время организовать христиан в милиции. Царь рассчитывал как минимум на год вперед:

Нессельроде, осторожный министр иностранных дел царя, постарался остудить эту революционную стратегию и его осторожность разделяло большинство русских дипломатов. В меморандуме царю 8 ноября он доказывал, что балканские славяне не поднимутся в большом количестве[21]; что возбуждение восстаний будет воспринято в Европе с большим подозрением, и что это очень опасная игра в любом случае, так как Турция может ответить восстаниями мусульман царя на Кавказе и в Крыму^{160}.

Но Николая уже было не сбить с его пути религиозной войны. Он видел себя защитником православной веры и не поддавался убеждениям министра иностранных дел, чье протестантское происхождение по мнению царя принижало его позицию по религиозным вопросам. Николай видел свой священный долг в освобождении славян от мусульманского правления. Во всех манифестах к балканским славянам он ясно показывал, что Россия ведет религиозную войну за их освобождение от турок. По его указаниям, командующие армиями жертвовали колокола церквям в христианских городах и деревнях которые они занимали в попытках заполучить поддержку народа. Мечети русскими войсками превращались в церкви^{161}.

Религиозное рвения царя проникло в более широкие военные планы, в первую очередь в более тактический подход Паскевича, по которому балканские христиане могли бы обеспечить дешевую армию и обширные ресурсы для борьбы за русское дело. К 1853 году позиция Николая стала значительно ближе к позиции славянофилов и панславистов, у которых при дворе был целый ряд покровителей, равно как и поддержку Варвары Нелидовой, многолетней фаворитки царя. По свидетельствам Анны Тютчевой, дочери поэта Федора Тютчева и фрейлины двора, идеи панславистов теперь открыто высказывались великим князем Александром, наследником престола, и его женой, великой княгиней Марией Александровной. Несколько раз она слышала, как в беседе они говорили о том, что балканские славяне являются естественными союзниками России, которых следует поддержать русскими войсками в их борьбе за независимость, как только войска пересекут Дунай. Графиня Блудова, еще одна панславистка при дворе, призывала царя объявить войну ради освобождения славян не только Турции, но и Австрии. Она передавала царю много писем Погодина, в которых лидер панславизма призывал Николая объединить славян под русским руководством и основать славянскую христианскую империю со столицей в Константинополе^{162}.

Заметки царя на полях меморандума Погодина раскрывают его ход мыслей в декабре 1853 года, когда он был наиболее близок к панславянской идее. Николай попросил Погодина изложить свои мысли о политике России по отношению к славянам в войне против Турции. Его ответ содержал в себе подробное исследование отношений России с европейскими державами и был наполнен обидами на Запад. Меморандум отчетливо задел струны души Николая, который разделял с Погодиным восприятие, что Россия как защитница православных не признаваема и не понимаема Западом и что Запад обходится с ней несправедливо. Николай особенно отметил следующий пассаж, в котором Погодин осудил двойные стандарты западных держав, которые позволяли им завоевывать чужие земли, но запрещали делать России тоже самое:

Разбередив собственные обиды царя на Запад Погодин подталкивал его к действиям в одиночку, согласуясь с его собственной совестью перед Богом, для защиты православных и продвижения интересов России на Балканах. Николай выразил свое одобрение:

Со славянами в качестве врагов Россия превратится во «второсортную державу», утверждал Погодин, чьи последние предложения были трижды подчеркнуты Николаем:

Для того, чтобы Николай принял его панславянскую идеологию Погодин умно апеллировал к вере царя в его священную миссию по защите православных, равно как и к его растущему отторжению Запада. В своем ноябрьском меморандуме к своим министрам Николай объявил, что Россия не имеет другого выбора, кроме как обратиться к славянам, из-за западных держав, и в особенности Британии, которые встали на сторону турок против России в её «святом деле»:

Николай продолжал сомневаться насчет панславянской идеи: он не разделял иллюзий Погодина о численности славянских войск, которые можно было было набрать на Балканах, и идеологически он оставался противником подстрекательства к революционным восстаниям, предпочитая выражать свою поддержку освобождению славян на религиозных принципах. Но чем больше Запад выражал свое несогласие с оккупацией Россией княжеств, тем больше он был склонен поставить все на великий союз православных, даже запугивая австрийцев поддержкой славянских восстаний, если они присоединятся к Западу против России. Религиозные убеждения превращали старого царя в поспешного и опрометчивого, ставящего все успехи России, которых она достигла на Ближнем Востоке за последние десятилетия дипломатии и вооруженной борьбы, на славянскую идею^{165}.

В надежде на восстание сербов, царь предпочел направление движения армии на юго-запад, от Бухареста к Рущуку, с тем чтобы его войска были бы достаточно близко, чтобы помочь сербам, если они поднимутся, вместо концентрации у турецкой крепости Силистрии, дальше на восток по Дунаю, по предпочтениям Паскевича. Как Николай объяснил это в письме Паскевичу, он хотел подчинить свою военную стратегию более масштабной идее освобождения славян, которую привело бы в движение восстание сербов:

Но Паскевич был осторожнее. Он беспокоился, что сербское восстание заставит вмешаться австрийцев для предотвращения проникновения восстания на габсбургские земли. В декабре он посоветовал царю держать резервы в Польше на случай австрийского нападения и наступать на юго-восток от Бухареста к Силистрии, где русские могли бы полагаться на поддержку болгар без опасений со стороны Австрии. Паскевич полагал, что Силистрию можно взять за три недели, позволяя царю начать весеннее наступление на Адрианополь и поставить Турцию на колени до того как западные державы будут иметь возможность вмешаться и Николай на этом основании предпочел план своего командующего^{167}.

Однако по мере наступления русских войск к Силистрии восстаний болгар не случилось, не было их и среди других славян, хотя болгары были в основном настроены прорусски и принимали в последние годы участие в крупномасштабных восстаниях против мусульманского правления в Видине, Нише и других городах. Болгары приветствовали русские войска как освободителей от турок, они присоединялись к ним в атаках на турецкие позиции, но мало кто вступал в добровольцы и восстания были невелики и нерегулярны, и почти все они подавлялись с особой жестокостью солдатами Омер-паши. В Старой Загоре, где произошло самое крупное восстание, десятки женщин и девочек были изнасилованы турецкими солдатами^{168}.

В январе 1854 года британский консул в Валахии отметил, что оккупационные войска «активно участвовали в организации добровольцев, состоявших преимущественно из греков, албанцев, сербов и болгар». Они были включены в русскую армию под именем Греческого легиона. Но пока всего было набрано лишь несколько тысяч, докладывал консул. Призванные вести «священную войну» против турок, «они сформировали группу крестоносцев, экипированных и вооруженных за счет русских военных властей», отмечал он. Добровольцы стали известны как «крестоносцы», из-за того, что они носили на своих киверах «красный православный крест на белом поле». По словам одного русского офицера, почти все эти добровольцы использовались как вспомогательная полицейская сила для поддержания порядка в тылу, хотя их и готовили к боевым действиям. Репрессивная природа русской оккупации с запретом публичных сходок, местными советами под властью военных, усиленной цензурой и реквизициями транспорта и продовольствия войсками порождало широкое возмущение. Русских презирали и молдаване и валахи, доносил британский консул, «все смеются над ними когда это можно делать без опаски». Десятки мелких бунтов возникали тут и там в сельской местности против реквизиций, некоторые из них подавлялись с особой жестокостью казаками, убивавшими крестьян и сжигавшими деревни. Войска Омер-паши тоже вели войну на устрашение против десятков болгарских селений, разрушая церкви, обезглавливая священников, калеча тела убитых и насилуя девочек, чтобы отвадить остальных от восстаний или от посылки добровольцев к русским^{169}.

Еще больше беспокоила Омер-пашу попытка русских прорваться в Сербию, на турецком фланге, где у них была сильная поддержка и вероятность восстаний в пользу русских среди сербского православного духовенства и некоторых слоев крестьянства (если полагать, что оценка царя и его предпочтение наступать в сторону Сербии оказались бы верными). Командующий турецкой армией сконцентрировал свои силы в стратегической области вокруг Видина, южных ворот в сербские земли на Дунае и использовал 18 000 солдат в конце декабря, чтобы изгнать русских из Четати на другом берегу реки (предвозвещая будущий тип военных действий Крымской войны турки убили больше тысячи раненых русских оставленных на поле боя)^{170}.

Настойчивость с которой турки защищали Сербию диктовалась нестабильностью в этой стране. Князь Александр, который правил с разрешения Порты, растерял весь свой авторитет и прорусские элементы в Сербской церкви и при дворе активно готовили восстание против его правительства, которое должно было совпасть с моментом появления русских войск в Сербии. Руководители сербской армии ушли в отставку и даже участвовали в прорусском заговоре, по сообщениям британского консула в Белграде. В январе 1854 года главнокомандующий сербской армией сказал ему, что «бессмысленно сопротивляться таким непобедимым силам как Россия, которая завоюет Балканы и превратит Константинополь в столицу православного славянского мира»^{171}.

Если бы Сербия была для турок потеряна, тогда существовала реальная опасность того, что все Балканы встанут против оттоманов. От Сербии было недалеко до Фессалии и Эпира, где 40 000 греков уже были организованы в вооруженное восстание против турок и они получали поддержку от правительства в Афинах, которые воспользовались возможностью, предоставленной русской оккупацией княжеств для начала войны с Турцией за восставшие территории. Король Отто предпочел проигнорировать предупреждения британцев против вмешательства в Фессалии и Эпире. Ставя на победу русских, или по крайней мере на продолжительную войну на Дунае, Отто надеялся добиться поддержки для своей монархической диктатуры увеличением территории Греции. Национальные чувства были на пике в Греции в 1853 году, в год четырехсотлетней годовщины падения Константинополя перед турками, и многие греки взирали на Россию, в надеждах создать новую греческую империю на руинах Византии^{172}.

Опасаясь потери всех своих балканских территорий турки решили держать оборонительную линию на Дунае и атаковать русских на Кавказе, где они могли бы заручиться поддержкой мусульманских племен, и вынудить оттянуть часть русских войск с Дунайского фронта. Они рассчитывали на поддержку мусульманских повстанцев против русского правления на Кавказе. В марте 1853 года Шамиль, имам мятежных горцев, попросил помощи у оттоманов в его войне с царем. «Мы твои подданные», писал он султану, «потеряли нашу силу, долгое время борясь с врагами нашей веры… Мы потеряли все наши средства к существованию и находимся в бедственном положении». Армия Шамиля была выдавлена со своих партизанских баз в Чечне и Дагестане русской армией, которая постоянно увеличивала свою численность с 1845 года, когда Михаил Воронцов, генерал-губернатор Новороссии и Крыма, был назначен главнокомандующим и наместником на Кавказе[26]. Вместо того, чтобы атаковать опорные пункты восставших в лоб, Воронцов окружал их и морил их голодом, сжигая посевы и деревни, его войска вырубали леса, чтобы выгнать оттуда повстанцев и строили дороги в бунтующие области. К 1853 году, стратегия начала приносить ощутимые успехи: сотни чеченских деревень перешли на сторону русских в надежде быть оставленными в покое, чтобы обрабатывать свою землю, мятежники были деморализованы. Полагая, что они в целом подавили мятеж, русские начали сокращать количество войск на Кавказе, перебрасывая их большую часть на Дунайский фронт. Они полностью покинули многие мелкие форты на берегу Черкесии^{173}.

Это давало туркам прекрасную возможность, которой они решили воспользоваться. Успешная война против русских на Кавказе поднимет персов и мусульман по всей области Черного моря и возможно даже приведет к падению Российской империи в этой области. Кроме того, это бы привлекло к себе внимание и поддержку британцев, которые уже несколько лет тайно поставляли оружие и деньги повстанцам в Черкесии и Грузии и давно планировали установить связи с Шамилем^{174}.

До 1853 года турки не отваживались поддерживать Шамиля. По Адрианопольскому договору (1829) Порта согласилась отказаться от всех претензий на русские территории на Кавказе и с тех пор русские спасли их от египетского Мехмета Али (у которого были хорошие отношения с Шамилем). Но все изменилось после объявления турками войны. 9 октября султан ответил на призыв Шамиля, призвав начать «священную войну» в защиту ислама и атаковать русских на Кавказе совместно с анатолийской армией под командованием Абди-паши. Заранее ожидая подобного ответа Шамиль уже двигался к Тбилиси с 10 000 человек, другие добровольцы собирались из Черкесии и Абхазии для осады русской военной столицы. 17 октября британский консул в Эрзуруме сообщил в министерство иностранных дел в Лондоне, что Шамиль поставил 20 000 человек под командование Абди-паши для войны против России. Восемь дней спустя турецкая компания на Кавказе началась с захвата башибузуками из армии Абди-паши в Ардагане важной русской крепости Св. Николая (Шекветили по-грузински), к северу от Батума, убив до тысячи казаков и, согласно отчету князя Меншикова, командующего, замучив сотни гражданских, изнасиловав женщин и загрузив полный корабль грузинскими мальчиками и девочками для продажи их в качестве рабов в Константинополе^{175}.

Для снабжения своего наземного наступления на Кавказе турки полагались на свой черноморский флот. Турецкий флот так никогда полностью и не восстановился после поражения у Наварина в 1827 году. По оценке британского военно-морского советника при Порте, Адольфуса Слейда, турецкий флот в 1851 году состоял из 15 000 моряков и 58 кораблей в более-менее пригодном состоянии, но испытывал недостаток в качественном офицерском составе и большинство матросов не имели подготовки. Хотя и не сравнимый по силе с русским флотом, турецкий флот стал немного увереннее в себе после того как французский и британский флоты бросили в конце октября якорь в Босфоре у Бейкоза, пригорода Константинополя. При пяти линейных кораблях (двух- и трехдечными кораблями с по меньшей мере 70 пушками на каждом), одиннадцатью двухдечными кораблями, четырьмя фрегатами и тринадцатью пароходами, объединенный флот представлял из себя более чем достаточную силу для сдерживания русского флота. Русский флот на Черном море был поделен на две эскадры: одна под руководством адмирала Владимира Корнилова патрулировала западную часть Черного моря, другая под руководством вице-адмирала Павла Нахимова патрулировала восточную часть. Оба адмирала имели приказ от Меншикова уничтожать любые турецкие корабли, занимающиеся снабжением Кавказа. Турецкие министры и командующие знали о неприятельском патрулировали, но тем не менее решили послать небольшой флот в Черное море. Русские имели все основания считать, что турецкие корабли несли на себе оружие и людей на Кавказ, как это и было. Но турки были уверены, что если на них нападут русские, то британцы и французы придут на помощь. Возможно это и было их целью, спровоцировать русских и таким образом вынудить их вмешаться в морскую войну на Черном море. Они казалось игнорировали сомнительное состояние собственного флота, который бросил якорь у Синопа на Анатолийском побережье, легко доступный более крупной и мощной эскадре Нахимова (шесть современных линейных кораблей, два фрегата, три парохода)^{176}.

30 ноября Нахимов отдал приказ атаковать. Тяжелые пушки и разрывные снаряды его эскадры стерли турецкий флот с лица земли. Это был первый раз когда разрывные снаряды использовались в морском сражении. Русские сконструировали более совершенный тип, который пробивал деревянную обшивку турецких кораблей перед взрывом, разрывая корабли на части изнутри. Слейд находился на единственном турецком корабле, который смог ускользнуть от русских, колесном пароходе Таиф. Он оставил свои воспоминания об этом событии:

По оценке Слейда при русском нападении было убито 2700 турецких моряков из 4200 бывших в Синопе. В городе повсюду был хаос и разрушение. Кофейни превратились в импровизированные госпитали. Сотни жителей были ранены, но в городе было только три врача. Прошло шесть дней прежде чем русские прекратили свой обстрел и можно было вывезти раненых на кораблях в Константинополь^{177}.

Несколько дней спустя Слейд передал детали сражения Порте. Он удивился странной отстраненности министров после получения известий, усиливая подозрение, что турки спровоцировали нападение русских, чтобы затянуть западные державы в войну:

На самом деле поражение придало новых сил дипломатическим усилиям Порты. Это был признак влияния Решида и его решительного стремления предотвратить разрастание войны. По его мнению требовалось еще одно усилие, чтобы втянуть западные державы в договоренности, по которым они бы встали на турецкую сторону в случае всеобщей войны.

5 декабря граф Буоль, австрийский министр иностранных дел, представил русским список условий мира от Порты, на который согласились все четыре державы (Австрия, Пруссия, Британия и Франция) на Венской конференции. Если бы царь согласился немедленно покинуть дунайские княжества, турки бы прислали представителей для переговоров о мире непосредственно с русскими, но под международным наблюдением. Они обещали возобновить свои договоры с Россией и принять их предложения в отношении Святых мест. 18 декабря Великий Диван решил принять мир на этих условиях.

В Константинополе происходили враждебно настроенные демонстрации религиозных студентов против решения Великого Дивана. «За последние три дня турецкая столица находится в состоянии мятежа», докладывал Стратфорд Каннинг 23 числа. Студенты собирались на запрещенные сборища и запугивали Решид-пашу и других министров. Ходили слухи о резне христиан в европейских кварталах города. Стратфорд пригласил дипломатов и их семьи принять убежище в британском посольстве. Он написал Решид-паше, призывая его не поддаваться на требования студентов, но Решид, который не был известен своей личной храбростью, ушел в отставку и прятался от толпы в доме своего сына в Бешикташе. Стратфорд не мог его найти. Опасаясь религиозной революции он перевел несколько пароходов британского флота из Бейкоза к центру столицы, и явился к султану требовать жестких мер против потенциальных мятежников. На следующий день 160 религиозных студентов были арестованы полицией и предстали перед Великим Диваном. После того, как им было объяснено, что Порта не заключала мира, а только поставила условия для переговоров, студентов спросили, не хотят ли они отправиться в действующую армию, если они настолько сильно желают войны, но они отвечали, что их долг проповедовать, а не воевать. Вместо армии их отправили в ссылку на Крит^{179}.

Новости о Синопе достигли Лондона 11 декабря. Уничтожение турецкого флота русскими было оправдано, которые в конце концов были в состоянии войны с Турцией, но британская пресса немедленно заявила о «неистовом беззаконии» и «резне», и заявляла о чрезвычайно завышенном количестве погибших среди гражданского населения, 4000 человек, убитых русскими. «Синоп», заявляла Таймс, «развеивает надежды на примирение, которые мы питали… Мы считали нашим долгом поддерживать и отстаивать мир, настолько долго, насколько это совместимо с честью и достоинством нашей страны… но император России бросил перчатку морским державам… и теперь война начнется всерьез». Кроникл провозглашала: «мы вынем из ножен меч, если мы должны его вынуть, не только для сохранения независимости нашего союзника, но и чтобы смирить амбиции и помешать интригам деспота, чьи невыносимые притязание сделали его врагом всех цивилизованных наций». Провинциальная пресса следовала в струе Флит стрит в своей воинственной и русофобской линии. «Простыми разговорами с царем ничего не достигнуть», утверждала в своей передовице Шеффилд энд Ротерхэм Индепендент. «Кажется сейчас близок момент, когда нам следует действовать для того рассеять коварные планы и усилия России». В Лондоне, Манчестере, Рочдейле, Шеффилде, Ньюкасле и во многих других городах проходили митинги в защиту Турции. В Пейсли, антирусский пропагандист Дэвид Уркварт выступал перед толпой два часа, закончив свою речь с мольбой к «людям Англии… призвать своего суверена потребовать либо объявления войны России, или британская эскадра должна быть отозвана из турецких вод». Газеты печатали петиции к королеве с просьбами занять более активную позицию против России^{180}.

Позиция британского правительства, хрупкой коалиции либералов с консерваторами-фритредерами едва держалась вместе усилиями лорда Абердина, сильно изменилась из-за реакции публики на Синоп. Поначалу правительство отреагировало на новость спокойно. Большая часть кабинета заняла точку зрения премьер-министра: нужно было еще время для мирных инициатив выдвигаемых австрийцами. Договорились о том, что британский и французский флоты заявят о себе в Черном море и эта демонстрация силы должна принудить русских начать мирные переговоры, нежели провоцировать войну. По общему мнению Британия не должна быть втянута в войну турками, которые сами навлекли на себя эту катастрофу. Королева Виктория лично предупредила:

В этот момент королева согласилась с Абердином, что вторжение в княжества не должно рассматриваться как повод к войне с Россией. Подобно ему она все еще была склонна доверять царю, с которым она встречалась десять лет назад и который ей понравился и думала, что его агрессивные действия можно пока не принимать во внимание. её личные взгляды были антитурецкими, что также влияло на её отношение к русскому вторжению. Перед Синопом Виктория записала в своем дневнике, что «в интересах мира и в целом большим плюсом, было бы хорошо поколотить турок». После же она поменяла взгляд на вторжение, надеясь на то, что русская победа над турками сделает обе стороны более податливыми к европейским мирным инициативам. «Бесспорная победа русских на суше, сможет, я верю, умиротворить царя и сделать его великодушным, а турок склонным к разумности», заметила она в своем дневнике 15 декабря^{182}.

Выдерживать давление воинственных турок было одним, иным же было сопротивляться призывам к войне британской прессы, особенно после того, как Палмерстон, который вышел из кабинета 14 декабря, как будто бы из-за парламентской реформы, добавил свой голос к хору требующему военных действий. Его целью было атаковать миролюбивого Абердина будучи за пределами правительства, сплотив общественное мнение вокруг своей кампании за более агрессивную внешнюю политику. Палмерстон заявлял, что Синоп был непрямой атакой на западные державы, которые отправили свои корабли в Босфор для предостережения России. «Султанская эскадра уничтожена в турецкой гавани, где английский и французский флоты, будь они там, защитили бы ее», объяснял он Сеймуру. Синоп был подтверждением русской агрессии, это был моральный предлог, нужный Британии (и которого искал Палмерстон) для уничтожения русской угрозы на Востоке, и продолжение мирных переговоров в Вене только препятствовало западным державам начать эту «справедливую и необходимую войну». В кабинета Палмерстона поддерживал Расселл, лидер Палаты Общин, и, что было принципиально важно, Кларендон, министр иностранных дел, который переметнулся на позицию Палмерстона, когда он почувствовал реакцию общественного мнения на уничтожение турецкого флота (королева отметила в своем дневнике 15 декабря, что он стал «более воинственным чем до того, из страха перед газетами»). «Вы думаете, что меня слишком волнует общественное мнение», писал он Абердину 18 декабря, «но в действительности с того момента как мы узнали о безобразной резне при Синопе, мы будем в высшей степени унижены, если просто ради гуманности не предпримем мер для предотвращения подобных оскорблений»^{183}.

Лишившись Палмерстона, на долю Кларендона выпала честь возглавить партию войны. Синоп продемонстрировал, что русские «не имеют никакой склонностью стремиться к миру, даже если турки бы предложили разумные условия», сообщил Кларендон Абердину, поэтому больше нет смысла с ними разговаривать. Он призвал премьер-министра использовать Синоп как «моральный довод», чтобы отклонить австрийские мирные инициативы и принять серьезные меры против России. Настроенный решительно на подрыв мирных переговоров он указал Стратфорду проинструктировать турок ужесточить их позицию и предупредил Буоля о том, что Австрия была слишком мягка к русским. Уже слишком поздно для переговоров, сказал он лорду Каули, британскому послу в Париже, пришло время западным державам «покончить с Россией как с морской державой Востока»^{184}.

Для Палмерстона и партии войны в кабинете была крайне необходима французская поддержка. Наполеон был решительно настроен использовать Синоп как предлог для применения к России серьезных мер, частично из расчета использовать возможность и укрепить союз с Британией и частично из веры в то, что император Франции не должен терпеть унижение своего флота, если русские останутся безнаказанными. 19 декабря Наполеон предложил, что французский и британский флоты должны зайти в Черное море и вынудить русские корабли вернуться в Севастополь. Он даже угрожал, что французский флот может действовать в одиночку, если британцы откажутся. Этого оказалось достаточно, чтобы Абердин нехотя капитулировал: его вынудил страх перед возрождающейся Франции, если не страх перед Россией. 22 декабря было решено, что соединенный флот будет защищать турецкие корабли в Черном море. Накануне Рождества Палмертон вернулся в кабинет неоспоримым лидером партии войны^{185}.

Однако корни Крымской войны не могут быть поняты без изучения мотивов лишь государственных деятелей и дипломатов. Эта война, первая в истории, началась под давлением прессы и общественного мнения. С развитием железных дорог, сделавших возможным появление национальной прессы в 1840-х и 1850-х годах, общественное мнение стало мощной силой в британской политике, возможно даже затмевая своим влиянием Парламент и даже кабинет. Таймс, ведущая газета страны, давно ассоциировалась с консервативной партией, но она все больше действовала и воспринимала себя ни много ни мало, как национальный институт, «четвертую власть», по словам Генри Рива, её руководителя службы иностранных новостей, который написал о своей профессии в 1855 году: «журнализм это не только инструмент, через который различные группы правящего класса выражают себя, то скорее инструмент которым коллективная интеллигенция нации критикует и контролирует их всех. Это на самом деле “четвертая власть” королевства, не просто двойник и голос говорящей третьей власти». У правительства не оставалось большого выбора кроме как признать новую реальность. «Английский министр должен угождать газетам», жаловался Абердин, консерватор старой школы, который перемещался между дворцом и своим клубом на Пэлл-Мэлл. «Газеты всегда требуют вмешательства. Они задиры и они заставляют правительство быть задирой»^{186}.

В этом смысле Палмерстон стал первым современным политиком. Он понял необходимость обхаживать прессу и обращался к публике с простыми словами для того, чтобы создать массового избирателя. Война с Россией давала ему возможность реализовать это. Его внешняя политика захватила воображение британской публики как воплощение её собственного национального характера и популярных идей: она была протестантской и свободолюбивой, энергичной и предприимчивой, уверенной и дерзкой, воинственной в своей защите маленького человека, горделиво британской, и презрительной к иностранцам, особенно к тем, кто был католиком или православным, с которыми Палмерстон связывал наихудшие грехи и излишества континента. Публика любила его слова о приверженности к либеральному вмешательству за рубежом: это укрепляло взгляд Джона Булля на то, что Британия была самой великой страной в мире и задачей правительства является экспорт её образа жизни к тем менее удачливым, которые жили за её пределами.

Палмерстон стал настолько популярным, и его внешняя политика в общественном мнении была настолько тесно связана с защитой «британских ценностей», что любой, кто пытался остановить дрейф к войне, с высокой вероятностью попадал под пресс патриотической прессы. Такая судьба выпала на долю пацифистов, радикальных фритредеров Ричарда Кобдена и Джона Брайта, чей отказ видеть в России угрозу британским интересам (которым бы по их мнению лучше служила торговля с Россией), пресса заклеймила их «прорусскими» и следовательно «неангличанами». Даже принц Альберт, чьи континентальные привычки не любили, попал под огонь прессы как немец или русский (казалось, что многие люди не видели между ними разницы). Пресса обвинила его в измене, в частности Морнинг Адвертайзер (таблоид того времени). после того как появились слухи о том, что двор был причастен к отставке Палмерстона в декабре. Когда Палмерстон вернулся в кабинет, самой непристойной частью прессы муссировались слухи о том, что Альберта как предателя отправили в лондонский Тауэр и толпы собрались вокруг замка чтобы увидеть заключенного принца. Морнинг Адвертайзер даже призывал к его казни, прибавляя при этом: «лучше пролить несколько капель крови виновного на эшафоте Тауэра, нежели получить страну вставшую на дыбы в её желании войны!» Королева Виктория была настолько возмущена, что пригрозила отречением. Абердин и Расселл от имени королевы пообщались с редакторами всех ведущих газет, но ответ который они получили оставил им мало надежды на окончание этой кампании: сами редакторы одобряли истории и в некоторых случаях писали их, просто потому что истории помогали газетам продаваться^{187}.

В воображении публики борьба против России заключала в себе «британские принципы» — защиту свободы, цивилизации и свободной торговли. Защита Турции от России ассоциировалась с британской доблестью защиты беззащитных и слабых от тиранов и хулиганов. Ненависть к русским превратила турок в образец добродетели в глазах публики, романтический взгляд, идущий корнями к 1849 году, когда турки дали убежище венгерским и польским борцам за свободу против царского угнетения. Когда туркофил Уркварт основал «Ассоциацию за защиту Турции и других стран от раздела» в начале 1854 года, к ней вскоре присоединились несколько тысяч радикалов.

Вопрос защиты турок-мусульман от русских-христиан составлял основную проблему для англиканских консерваторов Абердина и Гладстона и даже для королевы, чьи религиозные симпатии настраивали её враждебно к туркам (про себя она желала установления «Греческое империи» в Европе вместо оттоманов и надеялась на то, что турки со временем «все станут христианами»)^{188}. Это препятствие было преодолено радикалами из евангелической церкви, которые указывали, что реформы Танзимат говорят о турецком либерализме и религиозной толерантности. Некоторые лидеры церкви даже утверждали, что турки внесли свой вклад в распространение протестантизма на Ближнем Востоке. Идея базировалась в основном на миссионерской работе протестантов в Оттоманской империи. Под запретом Порты обращать мусульман, англиканские миссионеры концентрировали свои усилия на православных и католиках, и каждый обращенный рассказывал истории об ужасном поведении своих священников. Лорд Шафтсбери поднял проблему в палате лордов на дебатах о подавлении оттоманами греческих восстаний в Фессалии и Эпире. В речи вдохновленной миссионерским евангелическим усердием Шафтсбери заявлял, что балканские христиане такие же жертвы греческого православия и его русских сподвижников, как и турецкие власти. С точки зрения обращения христиан в протестантскую религию, заключал Шафтсбери, турецкое правление было даже более предпочтительно растущему влиянию царя, который даже не разрешал хождение Библии на русском в собственных землях[27]. Если русские завоюют Балканы, точно такая же темнота падет на них и все надежды протестантской религии в этой местности пропадут втуне. Порта же, утверждал Шафтсбери, не была враждебна англиканской миссионерской работе англикан: она вмешивалась ради защиты новообретенных протестантов от преследования другими христианами, и даже присудила статус миллета протестантской религии в 1850 году (он забыл упомянуть, что обращенные из ислама подлежали смерти по оттоманскому закону). Подобно многим англиканам, Шафтсбери изображал ислам дружелюбным, чьи спокойные ритуалы больше напоминали их собственные формы созерцательной молитвы, нежели шумные и полуязыческие ритуалы православных. Подобные идеи часто встречались в евангелической общине. В декабре, на митинге посвященному русско-турецкому конфликту, к примеру, один из выступавших настаивал на том, что «турок не неверный. Он униат». «Что касается русских греков или греческих христиан», писала Ньюкасл Гардиан, «он не сказал ни слова против их вероучения, но они являлись одурманенной, танцующей, ничтожной расой. Он говорил на основании собственного опыта»^{189}.

Простого упоминания имени султана было достаточно для возбуждения шумных аплодисментов. На одном из митингов в театре в Честере, например, две тысячи человек с шумным одобрением приняли резолюцию, призывающую правительство помочь султану «самыми сильными военными мерами», на основании того, что

Когда Таймс предположила, что балканские христиане могут предпочесть протекцию царя вместо продолжения правления султана, Морнинг Геральд и Морнинг Адвертайзер обвинили её страстными националистическими упреками в неанглийскости: «хоть это напечатано по-английски, но это единственная английскость в этом тексте. Что касается России, то тут все русское»^{190}.

Во Франции пресса тоже активно влияла на внешнюю политику Наполеона. Наибольшее давление было со стороны провинциальной католической прессы, которая призывала к войне с Россией с самого начала спора о Святых местах. Их призывы стали еще громче после новостей о Синопе. «Война с Россией прискорбна, но необходима и неизбежна», утверждала передовица в Юнион фран-комтуаз 1 января 1854 года, потому, что «если Франция и Британия не смогут остановить русскую угрозу в Турции, русские их поработят так же как и турок».

Лейтмотивом антирусской пропаганды был «крестовый поход цивилизации против варварства», тема доминировавшая в русофобском бестселлере 1854 года Гюстава Доре «Histoire pittoresque, dramatique et caricaturale de la Sainte Russie»[28]. Основная идея прототипа для карикатур Доре, что варварство России является источником её агрессии, было общим местом среди провоенного лобби по обе стороны Канала. В Британии её использовали для опровержения доводов Кобдена и Брайта, что Россия была слишком отсталой для вторжения в Англию. Была запущена общественная кампания для подтверждения довода о том, что из-за своей чрезмерной отсталости Россия должна наращивать свои ресурсы за счет территориальной экспансии. Во Франции дискуссия была окрашена более сильными культурными подтекстами, проводя сравнение между русскими и гуннами. «Император Николай подобен Атилле», заявляла передовица в газете Импарсиаль в январе 1854 года:

Для ультрамонтанистской прессы величайшей угрозой западной цивилизации была религия России. Если не остановить марш царских армий на запад, утверждала она, христианский мир будет побежден православием и новая эра религиозного преследования поработит католиков. «Если мы позволим русским одержать победу над Турцией», писал редактор Юнион фран-комтуаз, «то вскоре мы увидим греческую ересь насаждаемую нам армиями казаков, Европа потеряет не только свою свободу, но и свою религию… Мы будем вынуждены смотреть как наших детей учат греческой схизме и католическая религия погибнет в замерших пустынях Сибири, куда отправят тех, кто осмелится поднять свой голос в её защиту». Повторяя слова кардинала Парижа, Спектатёр де Дижон призывал католиков Франции к «священной войне» против русских и греков в защиту религиозного наследия:

Для провинциальной католической прессы эта священная война также стала бы шансом укрепить религиозную дисциплину на родине для противодействия секуляризационному влиянию революции и вновь поставить церковь в центр народной жизни. Французы которые были теперь разделены баррикадами 1848 года снова бы объединились через защиту своей веры^{192}.

Наполеон ухватился за эту идею. Без сомнения, он воображал, что победоносная война примирит нацию с карательной армией, организовавшей его переворот. Однако французский народ никогда в действительности не разделял его энтузиазма, и оставался в целом безразличен к спору о Святых местах и к Восточному вопросу, даже после того как стали известны новости о Синопском сражении. Лишь Наполеон, который говорил о следовании «путем чести» и борьбе с русской агрессией, это лишь пресса озвучивала «негодование французского общества», а по докладам местных префектов и прокуроров обычных людей это не трогало. Хотя французы и будут сражаться, и умирать, в Крыму во много большем числе чем британцы, причины войны их никогда не волновали так как их союзников. Наоборот, французы воспринимали в штыки идею войны, в которой они будут союзниками англичан, их традиционных противников. Было широко распространено мнение, что Францию втягивают в войну за британские имперские интересы, тема постоянно поднимаемая оппозицией Наполеона, и что Франции придется заплатить за это свою цену. Предпринимательская среда была особо настроена против идеи войны, опасаясь повышения налогов и истощения экономики. По некоторым прогнозам, любая война не продлившись и года станет настолько непопулярной, что Франция будет вынуждена просить о мире.

В конце января, антивоенные чувства проникли в окружение императора. 4 января на совете высших чиновников созванном Наполеоном для обсуждения протеста России против входа французского и британского флотов в Черное море двое из ближайших политических союзников императора, Жан Бино, министр финансов, и Ашиль Фуль, государственный советник, отстаивали примирение с Россией во избежания сползания в войну. Они были озабочены недостаточностью военных приготовлений: армия не была мобилизована и не готова к войне в первые месяцы 1854 года, сокращенная из-за британских страхов французского вторжения после переворота в декабре 1851 года. Бино даже угрожал отставкой в случае начала войны, на том основании, что будет невозможно собрать необходимые налоги без серьезных социальных потрясений (угроза, которую он не исполнил). Эти проявления несогласия достаточно отрезвили Наполеона, чтобы заново подумать о его планах войны и возобновить поиск дипломатического решения кризиса. 29 января он написал напрямую царю, предлагая переговоры с австрийским посредничеством и предлагая в качестве основы для переговоров убрать французский и британский флоты из Черного моря, если царь отзовет свои войска из дунайских княжеств. Письмо Наполеона было тут же опубликовано, ход предназначенный доказать взволнованной французской публике, что император делал все, что возможно ради мира, как он сам признался барону Хюбнеру, австрийскому послу в Париже^{193}.

Палмерстон и его партия войны зорко следили за французами. Их встревожило то, что Наполеон может попробовать выйти из военного противостояния с Россией в любой момент и приложили все возможные усилия для укрепления его решительности и противодействовали его усилиям направленным на дипломатическое урегулирование. Именно британцы, а не французы хотели войны и стремились к ней в первые месяцы 1854 года.

Непримиримость царя упростила задачу. 16 февраля Россия разорвала отношения с Британией и Францией и отозвала послов из Лондона и Парижа. Пять дней спустя царь отверг предложение Наполеона quid pro quo в Черном море и княжествах. Вместо этого он выдвинул предложение западным флотам остановить турок от поставок оружия на черноморское побережье России — очевидный намек на причины Синопа. Только при этом условии, и только при нём одном он предложил прислать представителя Порты в Санкт-Петербург. Понимая, что его упрямая позиция вела к войне, он предупредил Наполеона, что Россия в 1854 году будет такой же как и в 1812 году.

Это было удивительно резко со стороны царя, ответить так французам, которые предложили ему наилучший выход из конфронтации с британцами и турками. Французское предложение было его последней возможностью избежать полной изоляции на континенте. Он попытался выстроить отношения с австрийцами и пруссаками в конце января, послав графа Орлова в Вену предлагая защитить Австрию от западных держав (очевидный намек на страхи Франца-Иосифа, что Наполеон может создать проблемы Габсбургам в Италии), в обмен на подписание декларации нейтралитета вместе с Пруссией и германскими государствами. Но австрийцы были обеспокоены русским наступлением на Балканах, они не стали выслушивать предложения царя присоединиться к разделу Оттоманской империи, и дали ясно понять, что они не будут действовать совместно с русскими, если только турецкие границы останутся неизменными. Их также беспокоила угроза сербского восстания в поддержку русского наступления, поэтому они разместили 25 000 дополнительных войск на границе с Сербией^{194}.

9 февраля царь узнал о провале миссии Орлова. Также ему стало известно, что австрийцы на самом деле готовятся отправить свои войска в Сербию, чтобы предотвратить оккупацию его войсками. Поэтому и казался необычным его отказ использовать единственный оставшийся шанс, увертюру Наполеона, чтобы избежать войны с западными державами, войны, которую как он боялся, он мог проиграть, если Австрия будет против России. Хочется верить, как это делают некоторые историки, что Николай окончательно потерял всякое чувство меры, что склонность к психическим расстройствам, с которыми он родился, его импульсивность и опрометчивость и меланхолическая раздражительность, замешанные на его высокомерии, приобретенном после почти тридцати лет автократического правления и лести подхалимов^{195}. Во время кризиса 1853–54 годов он вел себя иногда как отчаянный игрок, переоценивающий свои карты: после многих лет размеренной игры по укреплению позиций России на Ближнем Востоке он рисковал всем в войне против турок, отчаянно ставя все на единственный ход в рулетке.

Но действительно ли он рисковал с его собственной точки зрения? Мы знаем из его личных дневников, что его уверенность зиждилась на параллелях с 1812 годом. Он постоянно ссылался на войну его старшего брата с Наполеоном как причину по которой России было бы возможно одной бороться со всем миром. «Если Европа принуждает меня к войне», писал он в феврале, «то я последую примеру моего брата Александра в 1812 году, я поведу бескомпромиссную войну против нее, если будет необходимо, я отступлю за Урал, но я не сложу оружия пока нога иностранного солдата топчет русскую землю»^{196}.

Этот довод не был доводом разума и не базировался на подсчетах, сколько у него было солдат под ружьем, или размышлениями о практических трудностях, которые русские смогут встретить воюя с превосходящими силами европейских держав, трудностях, на которые ему указывал Меншиков и другие высшие военные, которые предупреждали его несколько раз не провоцировать войну с Турцией и западными державами вторгаясь в дунайские княжества. Это была исключительно эмоциональная реакция, основывающаяся на гордости и высокомерии царя, на его гипертрофированным ощущении русской силы и престижа, и, возможно прежде всего на его глубокой вере в том, что он ведет религиозную войну во исполнение предопределенной свыше миссии России. Со всей искренностью Николай верил, что он призван Богом вести священную войну за освобождение православных от мусульманского правления, и ничего не отвратит его от этой «священной цели». В марте 1854 года он объяснял Фридриху-Вильгельму, прусскому королю, что он готов сражаться в одиночестве против западных держав, если они встанут на сторону турок:

Это не были слова отчаянного игрока, это были расчеты верующего.

Будучи отвергнутым царем, Наполеону не оставалось иного выбора, кроме как поставить свою подпись под британским ультиматумом русским с требованием покинуть княжества. Для него это было вопросов национальной гордости и престижа. В отправленном царю 27 февраля ультиматуме было условие, что если на него не последует ответа в течение шести дней, тогда автоматически объявляется состояние войны между западными державами и Россией. Больше не было отсылок к мирными переговорам, царю не оставляли никакой возможности выдвинуть свои условия, таким образом целью ультиматума было очевидное ускорение войны. Заранее было сделано заключение, что царь отвергнет ультиматум, он бы посчитал его ниже своего достоинства даже ответить на него, поэтому как только ультиматум был отправлен, западные державы действовали уже так будто бы война уже была объявлена. В конце февраля началась мобилизация войск.

Антуан Сетти, квартирмейстер французской армии писал маршалу де Кастелляну 24 февраля:

Такова была суть ситуации. В решительный момент Наполеон колебался, вступать ли в войну. Но в конце концов ему был необходим союз с британцами, и из-за опасения упустить свою долю добычи в случае неприсоединения к войне в защиту западных интересов на Ближнем Востоке. Французский император признался в этом в своей речи к Сенату и Законодательной Ассамблее 2 марта:

На самом деле все было далеко не так ясно, за что же будут сражаться союзники. Подобно другим войнам, союзная экспедиция на восток началась без какого-либо понимания, в чем же собственно дело. Западные державы потратят месяцы на то, чтобы выработать смысл войны в затянувшихся переговорах между друг другом и австрийцами в течение 1854 года. Даже после того как они высадятся в Крыму в сентябре, союзники все еще были далеки от согласия по целям войны.

Идеи французов и британцев были изначально разными. В марте прошла серия конференций в Париже для выработки целей и стратегии. Французы стояли и за дунайскую кампанию и за крымскую. Если бы удалось уговорить Австрию и Пруссию вступить в войну на стороне союзников, французы предпочли бы полномасштабное наступление на княжества и южную Россию, параллельно с австро-прусской кампанией в Польше. Но британцы не доверяли австрийцам, они считали, что они слишком мягки к России, и не желали вступать в союз с ними, который мог бы ограничить их собственные амбициозные планы по России.

Британский кабинет раскололся на теме целей войны и стратегии. Абердин настаивал на ограниченной кампании для восстановления суверенитета Турции, тогда как Палмерстон и его партия войны настаивала на более агрессивном наступлении чтобы дать отпор русскому влиянию на Ближнем Востоке и поставить Россию на колени. Обе стороны достигли некоего компромисса на основании военно-морской стратегии, составленной сэром Джеймсом Грэмом, первым лордом Адмиралтейства, которая сформировалась как реакция на Синоп в декабре 1853 года. План Грэма предусматривал быстрое нападение на Севастополь для уничтожения русского черноморского флота и захвата Крыма перед тем как начать более важную весеннюю кампанию на Балтике, которая приведет британские силы к Санкт-Петербургу, стратегия, построенная на планах подготовленных на случай войны с Францией (вместо Севастополь надо читать Шербур)^{199}.

По мере того как Британия переходила на военное положение в первые месяцы 1854 года, идея ограниченной кампании по защите Турции затерялась на фоне военной лихорадки охватившей страну. Цели Британии в войне росли, не только из-за чистого воинствующего шовинизма прессы, но и из веры в то, что непомерные потенциальные расходы на войну требуют масштабных целей, «стоящих величия и чести Британии». Палмерстон постоянно возвращался к этой теме. Его цели войны менялись в деталях, но никогда в своем антирусском характере. В меморандуме к кабинету 19 марта он изложил амбициозный план расчленения Российской империи и перекраивания карты Европы: Финляндия и Аландские острова переходят от России к Швеции, Балтийские провинции царя получает Пруссия, Польша увеличивается в размерах и становится независимым буферным государством для Европы против России, Австрия получает дунайские княжества и Бессарабию от русских (но будет вынуждена отказаться от северной Италии), Крым и Грузия отходят к Турции, Черкессия становится независимой под турецким протекторатом. План требовал полномасштабной европейской войны против России, включающей Австрию и Пруссию, в идеале и Швецию на антирусской стороне. Кабинетом он был принят с хорошей долей скептицизма. Абердин, надеявшийся на короткую кампанию, чтобы его правительство могло «усердно вернуться к задачам внутренних реформ», возражал, указывая, что это потребует еще одной Тридцатилетней войны. Но Палмерстон продолжал рекламировать свои планы. И на самом деле, чем дольше продолжалась война, тем решительнее он становился в её развитии, на основании того, что только «великие территориальные изменения» могут оправдать огромные человеческие потери^{200}.

В конце марта идея о расширении защиты Турции до размера полномасштабной европейской войны против России добилась значительной поддержки в британском политическом истеблишменте. Принц Альберт сомневался, можно ли сохранить Турцию, но был уверен, что влияние России в Европе можно уменьшить войной за её западные территории. Он полагал, что можно будет втянуть в войну Пруссию обещаниями «территорий, чтобы защитить её от наскоков России», и стоял за меры по привлечению германских государств на свою сторону и за приручение русского медведя, «чьи клыки надо вырвать, а когти подрезать». Он писал Леопольду, бельгийскому королю: «вся Европа, включая Бельгию и Германию, заинтересована в будущей целостности и независимости Порты, но еще больше она заинтересована победить и покарать Россию». Сэр Генри Лэйард, известный ассириолог и член Парламента, который служил заместителем министра иностранных дел призывал к войне с Россией до тех пор, пока она не будет «покалечена». Стратфорд Каннинг предлагал войну направленную на раздел царской империи «ради освобождения Польши и других ограбленных соседей и надежного освобождения Европы от русского диктата». Позже в письме Кларендону Стратфорд подчеркивал необходимость укротить волю России не только остановив её «текущую вспышку», но и «донести до её внутреннего понимания ощущение постоянного ограничения». Целью любой войны ведомой европейскими державами должно быть уничтожение угрозы России раз и навсегда, утверждал Стратфорд, и они должны воевать до тех пор, пока Россия не будет окружена буферной зоной независимых государств (дунайскими княжествами, Крымом, Черкесией и Польшей) и гарантировать это ощущение ограничения. По мере того как правительство готовилось объявить войну России, Расселл призвал Кларендона не включать в послание королевы Парламенту никаких обязательств западных держав к сохранению существующих территориальных границ Европы^{201}.

И даже на этой стадии Абердин не спешил объявлять войну. 26 марта, накануне британского объявления, он сказал королеве и принцу Альберту, что его «втянул в войну» Палмерстон, у которого была поддержка прессы и общественного мнения. Три месяца спустя королева уже разделяла нежелание Абердина использовать британские войска ради обороны Турции. Но в этот момент она полагала войну необходимой, что она и Альберт оба объясняли премьер-министру:

Что она имела под словами «все изменилось» не совсем ясно. Возможно то, что она думала о том факте, что Франция присоединилась к ультиматуму Британии русским и что уже первые британские и французские части уже отплыли в Турцию. Или, возможно, подобно Альберту, она думала, что пришло время вовлечь в европейскую войну против России германские государства, чье вторжение в княжества представляло новую и ясную угрозу континенту. Но также возможно она имела ввиду ксенофобскую кампанию в прессе против принца-консорта, по её дневникам её постоянная головная боль в эти месяцы, и она осознала, что короткая победоносная война даст монархии поддержку общества.

В тот вечер королева давала небольшой семейный бал в честь дня рождения её кузена, герцога Кембриджского, который вскоре должен был отправиться в Константинополь, чтобы принять командование британской 1-й дивизией. Граф Фицтум фон Экштедт, саксонский министр в Лондоне, получил на бал приглашение:

На следующее утро, за день до того как французы объявил войну России, королевское объявление было зачитано Кларендоном в Парламенте. Великий историк Крымской войны Александр Кинглейк писал (и его слова подходят к любой войне):

Если бы подобный документ был создан теми, кто ответственен за Крымскую войну, он бы раскрыл нам их действительные цели по уменьшению размера и влияния России в пользу «Европы» и особенно западных держав, но этого невозможно прочитать в послании королевы, которое вместо этого использует самые расплывчатые термины обороны Турции, без каких-либо эгоистических интересов, «ради права против неправосудия^{203}.

Как только декларация появилась на публике, церковные лидеры ухватились за войну как за праведную борьбу и крестовый поход. В воскресенье 2 апреля по всей стране с кафедр произносились провоенные проповеди. Многие из них были опубликованы в форме брошюр, некоторые даже продавались десятками тысяч копий, так это был век, когда проповедники имели статус знаменитостей во всех, англиканской и других церквях^{204}. В часовне Троицы на Кондуит стрит в Мейфэре в Лондоне преподобный Генри Бимиш говорил своим прихожанам «христианском долге» Англии,

В среду 26 апреля, день поста назначенный для «национального унижения и молитвы в день объявления войны» преподобный Т. Д. Харфорд Баттерсби прочитал молитву в церкви Св. Иоанна в Кесвике, в которой он объявил, что

В Лидсе, в Брансвикской церкви, в этот же день преподобный Джон Джеймс сказал, что наступление России на Турцию было нападением «на самые священные права нашего единого человеческого рода, возмутительной ситуации, находящейся в той же категории что и работорговля, и едва ли хуже в злонамеренности». Балканские христиане, говорил Джейс, имеют под султаном больше религиозной свободы, чем они будут иметь под царем:

В ознаменование отплытия британских «христианских солдат» на восток, преподобный Джордж Кроули прочитал проповедь в церкви Св. Стивена в Уолбруке в Лондоне, в которой он заявлял, что Англия начинает войну по «защите человечества» от русских, «безнадежных и выродившихся людей» помешанных на завоевании мира. Это была «религиозная война» в защиту истинной западной религии от греческой веры, «первая восточная война со времен крестовых походов». «Если в последней войне (против Наполеона) Англия была прибежищем принципов свободы, в следующей она станет прибежищем принципов Религии. Разве это не божественная воля, когда Англия, уже будучи защитницей, снова призвана к еще более высокой почести быть учителем человечества?» Судьба Англии на Востоке, утверждал преподобный Кроули, может развиться с новой наступающей войной: ни много ни мало обратить турок в христианство, «великая работа может быть и не быстра, сложна и прерывается гибелью царств или страстями людей, но она свершится. Почему же церковь Англии не может быть помощницей в этой работе? Почему не предложить торжественную и общую молитву сразу за успех нашей религиозной войны, возвращение мира и за обращение неверных?»^{206}.

В разной степени, но все основные участники Крымской войны, Россия, Турция, Франция и Британия, все призывали религию на поле боя. Но к тому времени как началась война, её корни в Святых землях были забыты и погребены под всеевропейской войной против России. По свидетельствам Джеймса Финна, британского консула в Иерусалиме, празднования Пасхи в Церкви Гроба Господня «прошли очень спокойно» в 1854 году. Было мало русских паломников из-за начала войны и греческие службы проходили под плотным надзором оттоманских властей, чтобы предотвратить повторение религиозных схваток, которые происходили в последние годы. Через несколько месяцев внимание всего мира переключится на поля сражений в Крыму и Иерусалим исчезнет из виду Европы, но из Святых земель эти далекие события будут смотреться в ином свете. Британский консул в Палестине сформулировал это так: