Крымская война: история

4. Конец мира в Европе

Всемирная выставка открылась в Гайд-парке 1 мая 1851 года. Шесть миллионов людей, треть всего населения Британии в то время, пройдет через громадные выставочные залы в специально построенном для выставки Хрустальном дворце, самом большом здании из стекла когда-либо построенном, чуде света с 13 000 экспонатов: промышленных товаров, ручной работы и других объектов со всего мира. Поскольку выставка проходила после двух десятилетий социальных и политических перемен, казалось, что она обещает более зажиточную и мирную эпоху на британских принципах свободной торговли и индустриализма. Архитектурное чудо Хрустального дворца само по себе служило доказательством британской промышленной изобретательности, самым подходящим местом для выставки, чьей целью было продемонстрировать то, что Британия держит первое место почти во всех отраслях промышленности. Это было символом Pax Britannica, который британцы желали распространить на Европу и мир.

Единственная угроза миру казалось была из Франции. Путем переворота 2 декабря 1851 года, в годовщину коронации Наполеона императором в 1804 году, Луи-Наполеон, президент Второй республики, низверг конституцию и стал диктатором. В ноябре по результатам национального референдума Вторая республика стала Второй империей, а 2 декабря 1852 года Луи-Наполеон стал императором Франции, Наполеоном III.

Появление нового французского императора насторожило великие державы. В Британии бродили слухи о возрождении Наполеона. Члены парламента требовали отзыва лиссабонской эскадры для охраны Английского канала от французов. Лорд Реглан, будущий руководитель британской армии в Крымской войне, провел лето 1852 года в планировании обороны Лондона от потенциального нападения французского флота, и эта цель оставалась наиболее приоритетной для британского военно-морского планирования и в 1853 году. Граф Буоль, министр иностранных дел Австрии, потребовал подтверждения мирных намерений Наполеона. Царь желал от него унизительного отказа от любых агрессивных планов и обещал Австрии 60 000 войск, в случае нападения Франции. В попытке успокоить всех Наполеон объявил в Бордо в октябре 1852 года: «недоверчивые люди говорят, что империя означает войну, но я говорю, что империя означает мир»^{112}.

По правде говоря, поводы не доверять существовали. Было маловероятно то, что Наполеон III останется удовлетворенным текущим положением дел в Европе, которое было устроено для сдерживания Франции после Наполеоновских войн. Его истинная и обширная поддержка среди французов зиждилась на их бонапартистских воспоминаниях, несмотря на то, что он почти во всем уступал своему дяде. Действительно, с его крупным и неуклюжим телом, короткими ногами, усами и козлиной бородкой он выглядел более банкиром нежели Бонапартом («крайне невысокий, но с головой и грудью которые должны принадлежать намного более высокому человеку», так королева Виктория описывала его в своем дневнике после того как она встретила его впервые в 1855 году)^{113}.

Внешняя политика Наполеона в основном зависела от его необходимости подыгрывать бонапартистской традиции. Он нацелился восстановить позиции уважения и влияния Франции за границей, если не славы времен правления его дяди, через пересмотр соглашений 1815 года и переформатирования Европы как семьи либеральных национальных государств, по принципам, созданным по общему мнению Наполеоном I. Он считал, что этой цели можно было добиться создав альянс с Британией, традиционным врагом Франции. Его ближайший политический союзник и министр внутренних дел, герцог де Персиньи, который провел некоторое время в Лондоне в 1852 году, убедил его, что в Британии более не доминирует аристократия, а новая «буржуазная сила», которой суждено доминировать и на континенте. В союзничестве с Британией Франция сможет «развить великую и великолепную внешнюю политику и отмстить за все прошлые поражения более действенно нежели через попытку заново сразиться в битве при Ватерлоо»^{114}.

Россия оставалась единственной страной, с которой бы могла сразиться Франция для восстановления своей национальной гордости. Память об отступлении Наполеона из Москвы, которое послужило одной из основных причин падения Первой империи, последовавшие за ним военные поражения и русская оккупация Парижа были постоянным источником боли и унижения для французов. Россия была одной из основных сил стоявших за соглашением 1815 года и восстановлением династии Бурбонов во Франции. Царь был врагом свободы и основным препятствием в развитии свободных национальных государств на Европейском континенте. Он так же был единственным сувереном, не признавшим Наполеона в качестве императора. Британия, Австрия и Пруссия все были готовы признать его статус, хотя и с неохотой в случае последних двух держав, но Николай отказался, обосновывая отказ тем, что императоры избираются Богом, а не референдумом. Царь демонстрировал свое презрение к Наполеону обращаясь к нему «мой друг», нежели «мой брат», привычным обращением к другому члену европейской семьи правящих суверенов[18]. Некоторые из советников Наполеона, в особенности де Персиньи, желали, чтобы он использовал это оскорбление для разрыва с Россией. Однако французский император не стремился начинать свое правление с личной ссоры и он пропустил его мимо ушей заметив: «Бог дает нам братьев, но мы выбираем друзей»^{115}.

Для Наполеона конфликт с Россией в Святых местах служил средством объединения Франции после раскола 1848–49 годов. Революционные левые примирились бы с переворотом и Второй империей, если бы присоединились к патриотической борьбе за свободу против «жандарма Европы». Католические правые уже давно носились с идеей крестового похода против православной ереси, которая угрожала христианскому миру и французской цивилизации.

Именно в этом контексте Наполеон назначил крайнего католика Ла Валетта французским послом в Константинополе. Ла Валетт принадлежал к могущественному лобби духовенства на Кэ д’Орсэ, где находилось министерство иностранных дел, которое по мнению Персиньи использовало свое влияние, чтобы поднять ставки в споре о Святых местах:

Агрессивное заявление Ла Валетта о том, что латинское право в Святых Местах уже «ясно установлено», подкрепленное его угрозой использования французского флота в поддержку этого права против России, во Франции было встречено одобрением со стороны ультра-католической прессы. Сам же Наполеон был сторонником умеренного и примирительного подхода к спору о Святых местах. Он признался своему руководителю политического ведомства Эдуару-Антуану де Тувнелю, что он ничего не знает о деталях взаимных претензий и сожалеет, что религиозный конфликт был «раздут сверх всякой меры», как это и было на самом деле. Однако из необходимости угодить католическому общественному мнению на родине, это было не в его интересах — ограничивать провокационное поведение Ла Валетта. Это продолжалось до весны 1852 года, когда он наконец отозвал посла из турецкой столицы и только лишь из-за жалоб на Ла Валетта лорда Малмсбери, британского министра иностранных дел. Но даже после его отзыва французы продолжали вести свою политику «канонерских лодок» давя на султана с целью получения уступок, уверенные в том, что это взбесит царя и в надежде на то, что они смогут принудить британцев к альянсу с Францией против русской агрессии^{116}.

Эта политика принесла свои дивиденды. В ноябре 1852 года Порта выпустила новый указ, дающий католикам право иметь ключ к Храму Рождества Христова в Вифлееме, открывая им доступ в придел Яслей и пещере Рождества. Со Стратфордом Каннингом в Англии, британский поверенный в делах в Константинополе, полковник Хью Роуз объяснил указ тем фактом, что самый новый паровой линейный корабль французского флота, Шарлемань, может прийти из Средиземного моря со средней скорость. 8,5 узлов, тогда как его близнец, Наполеон, может идти со скоростью 12 узлов, означая, что французы могут победить оба технологически отсталых флота, и русских и турок^{117}.

Царь был в бешенстве из-за турок, прогнувшихся под французским давлением и сам угрожал применением силы. 27 декабря он приказал мобилизовать 37 000 солдат из 4-го и 5-го армейских корпусов в Бессарабии для подготовки молниеносного удара по турецкой столице, и еще 91 000 солдат для одновременной кампании в дунайских княжествах и на остальных Балканах. То, что он издал приказ самостоятельно, без консультаций с Нессельроде, своим министром иностранных дел, и князем Долгоруковым, военным министром, и даже с графом Орловым, руководителем Третьего отделения, было признаком его нетерпения. При дворе возникли разговоры о разделе Оттоманской империи, начиная с русской оккупации дунайских княжеств. В меморандуме написанном в последние недели 1852 года Николай наметил планы для раздела Оттоманской империи: Россия получает дунайские княжества и Добруджу, земли дельты Дуная, Сербия и Болгария становятся независимыми государствами, адриатический берег отходит Австрии, Кипр, Родос и Египет к Британии, Франция получает Крит, Греция увеличивается за счет островов Архипелага, Константинополь становится свободным городом под международной протекцией, и турки изгоняются из Европы^{118}.

В этот момент Николай начал новый раунд переговоров с британцами, чья превосходящая сила на море будет решающим фактором в любом конфликте между Францией и Россией на Ближнем Востоке. До сих пор убежденный в том, что он достиг понимания с британцами во время своего визита 1844 года, теперь он верил в то, что он может призвать их на помощь для сдерживания Франции и навязать соблюдение договорных прав России в Оттоманской империи. Но еще он надеялся на то, что он сможет их убедить, что наконец пришло время раздела Турции. Царь имел несколько бесед с лордом Сеймуром, британским послом в Санкт-Петербурге, в январе и феврале 1853 года. «На наших руках больной человек», начал он говорить о Турции, «серьезно больной человек, было бы большим несчастьем, если бы выскользнул из наших рук, особенно до того, как сделаны необходимые приготовления». «Очень важно» во время распада Оттоманской империи на части, чтобы Британия и Россия достигли соглашения по организованному разделу, лишь бы остановить французов от посылки экспедиции на Восток, события, которое вынудит послать свои войска на оттоманскую территорию. «Если Англия и Россия договорятся», сказал царь Сеймуру, «то совершенно неважно, что думают другие державы». Говоря «как джентльмен», Николай заверял посла, что Россия уже отказалась от территориальных претензий Екатерины Великой. У него нет никакого желания завоевывать Константинополь, который бы он хотел видеть международным городом, но и по этой же причине он бы не позволил британцам или французам получить контроль над ним. В хаосе оттоманского краха, он будет вынужден занять столицу на время (en dépositaire) для предотвращения «распада Турции на мелкие республики, приюты Кошутов и Мадзини и других революционеров Европы», и для защиты православных христиан от турок. «Я не могу отступить от исполнения своей священной обязанности», подчеркивал царь. «Наша религия, установившаяся в этой стране, пришла к нам с Востока, и нельзя никогда исключать из вида наши чувства равно как и обязательства»^{119}.

Планы царя по разделу не шокировали Сеймура. В своем первом отчете лорду Джону Расселу, министру иностранных дел, он даже казалось приветствовал эту идею. Если Россия и Британия, две христианские державы, «наиболее заинтересованные в судьбах Турции», смогли бы занять место мусульманского правления в Европе; по его словам, «благородный триумф, которого бы смогла достичь цивилизация девятнадцатого века». В коалиционном правительстве лорда Абердина многие, включая Расселла и Уильяма Гладстона, канцлера Казначейства, задавались вопросом, стоит ли поддерживать Оттоманскую империю, когда христиане в ней преследуются турками. Но другая часть была твердо привержена реформам Танзимат и требовала времени для их выполнения. Прокрастинация определенно устраивала британцев, после того как они оказались между русскими и французами и не доверяли и тем и другим в равной степени. «Русские обвиняют нас в излишней французскости», как проницательно отметила королева Виктория, «а французы обвиняют нас в излишней русскости». Кабинет отверг идею царя о неизбежности оттоманского падения и решил не планировать наперед под гипотетические обстоятельства, что само по себе могло бы подстегнуть кончину Оттоманской империи возбуждением христианских восстаний и ответных репрессий турок. На самом деле настойчивость царя в вопросе неизбежного краха возбудило подозрения в Вестминстере, что он сам строит планы и приближает его своими действиями. Сеймур заметил после одной из бесед с царем: «вряд ли может быть иначе, когда суверен, настаивающий со всей неуступчивостью на будущей судьбе соседнего государства, должно быть уже решил для себя, что час ликвидации пробил»^{120}.

В последующих беседах с Сеймуром Николай становился все более доверительным и все больше раскрывал свои планы раздела. Он говорил о превращении Турции в вассальное государство, подобное тому, что было проделано с Польшей, и о предоставлении независимости дунайским княжествам, Сербии и Болгарии, под русским протекторатом, он также заявлял, что Австрия поддерживает его. «Вы должны понимать», сказал он Сеймуру, «что когда я говорю о России я также говорю и об Австрии. Что подходит одному, подходит и другому, наши интересы относительно Турции совершенно идентичны». Сеймура, со своей стороны, все более отдаляла «поспешность и отчаянность» планов царя, казалось, он был готов поставить на карту все в войне против Турции, и реализовать свои планы со всей самонадеянностью самодержавной мощи, накопленной почти за тридцать лет^{121}.

Доверие царя определенно базировалось на его неверном понимании ситуации. Он считал, что располагает поддержкой британского правительства, которой, по его ощущению, он получил на основании взаимопонимания, достигнутого с лордом Абердином в 1844 году, когда Абердин, теперь уже премьер-министр и самый прорусски настроенный из всех британских лидеров, был министром иностранных дел. Николай полагал, что поддержка Абердином русской позиции в споре о Святых местах является также залогом поддержки в его планах раздела. В донесении из Лондона в начале февраля русский посол Брунов сообщал царю, что Абердин отметил в неформальной обстановке, что оттоманское правительство является наихудшим в мире и что британцы не склонны поддерживать его еще сколько либо долго. Этот отчет ободрил Николая и он стал более открыто говорить с Сеймуром (веря в то, что угроза англо-французского альянса ушла) о том, чтобы занять более агрессивную позицию против французов и турок весной 1853 года^{122}. Он и понятия не имел ни о растущей изоляции Абердина в его собственном кабинете по Восточному вопросу, ни понимания общего дрейфа британской политики в сторону против России.

Для принуждения султана к восстановлению прав России в Святых Землях царь отправил своего личного посланника в Константинополь в феврале 1853 года. Выбор личности посланника сам по себе был знаком его воинственных намерений в этой миссии. Вместо выбора опытного дипломата, который бы мог содействовать миру, Николай решил отправить военного с ужасной репутацией. Князю Александру Меншикову было 65 лет, он был ветераном войн с Францией в 1812 году, адмиралом в войне с турками в 1828–29 годах, где он был кастрирован ядром. У него был опыт в ранге морского министра, включающий планирование захвата турецких проливов, он был генерал-губернатором оккупированной Финляндии в 1831 году и руководил дипломатической миссией в Персии. По оценке Сеймура Меншиков был «прекрасно информированным человеком, с более независимым характером, нежели у других из окружения императора, его своеобразный ход мыслей постоянно прорывался наружу в саркастичных наблюдениях, отчего его немного опасались в Санкт-Петербурге». Но при этому него недоставало необходимого такты и терпения, чтобы быть миротворцем с турками, что, как отмечал Сеймур, было весьма примечательно:

Миссией Меншикова было потребовать от султана отмены ноябрьского указа в пользу католиков, восстановление греческих привилегий в Храме Гроба Господня, и репарации в форме формального договора или «сенеда», который бы гарантировал права России по договору (предположительно относящимся к Кючук-Кайнарджийскому договору 1774 года) представлять православных не только в Святых местах, но и по всей Оттоманской империи. Если бы французы стали оказывать сопротивление греческому контролю над Храмом Гроба Господня, Меншиков имел право предложить султану тайный секретный союз в котором Россия предоставит к услугам султана флот и 400 000 солдат, если это будет необходимо против западной державы, при условии, что он использует свой суверенитет в пользу православных. Согласно записям в дневнике, Меншиков получил в свое распоряжение армию и флот «и должность полномочного посланника мира или войны». Его инструкции подразумевали использование и убеждения и угрозы военных действий. Царь уже одобрил планы по оккупации дунайских княжеств и предоставления им независимости, если турки откажутся принять требования Меншикова. Он приказал выдвинуть 140 000 солдат к границам княжеств и был готов использовать войска совместно с Черноморским флотом для захвата Константинополя в момент отъезда Меншикова из турецкой столицы, куда он прибыл на фрегате с подходящим названием Громоносец 28 февраля. Огромная толпа греков приветствовала его прибытие в порту, где они собрались для его встречи. Меншикова сопровождала большая свита из военных и морских офицеров, включавшая генерала Непокойчицкого, начальника штаба 4-го армейского корпуса, вице-адмирала Владимира Корнилова, начальника штаба Черноморского флота, чьей целью было изучение оборонительных сооружений Босфора и Константинополя для подготовки молниеносного нападения^{124}.

Требования Меншикова имели мало шансов на их принятие в их первоначальной форме. Тот факт, что царь думал, что он может добиться успеха, показывает насколько далек он был от политических реалий. Черновик сенеда подготовленный Нессельроде простирался далеко за границы спора о Святых Землях. По сути Россия требовала нового договора, который бы подтвердил её права на защиту греческой церкви по всей Оттоманской империи и (так как православные патриархи назначались пожизненно) без какого-либо контроля со стороны Порты. Европейская Турция стала бы русским протекторатом и Оттоманская империя на практике бы стала зависимой от России под постоянной угрозой её военной мощи.

Но каковы бы не были у адмирала шансы на дипломатический успех их свело на нет поведение Меншикова в турецкой столице. Через два дня после прибытия он нарушил дипломатические приличия и оскорбил турок своим появлением в гражданской одежде и пальто вместо парадной военной формы во время его почетного приема Портой. Встретившись с великим визирем Мехметом Али Меншиков тут же потребовал отставки Фуада Эфенди, министра иностранных дел, который уступил французам в ноябре и отказался продолжать дальнейшие переговоры до тех пор пока новый, устраивающий русских министр не будет назначен. Намеренно оскорбляя Фуада Меншиков отказался общаться с ним ввиду большой толпы; это было демонстрацией того, что министр враждебный России «будет унижен и наказан на виду у всего двора султана»^{125}.

Турки были поражены поведением Меншикова. Однако скопление русских войск в Бессарабии не беспокоило их настолько, чтобы уступить его требованиям. Проглотив свою гордость они даже позволили русскому переводчику проинтервьюировать преемника Фуада, Рифаат-пашу от имени Меншикова перед тем как назначить его министром. Но продолжавшиеся запугивания Меншикова, его угрозы разорвать дипломатические отношения с Портой, если они не удовлетворят его требования немедленно, отталкивало турецких министров и все больше склоняло их к сопротивлению его давлению и обращению к британцам или французам на помощью. Это было вопросом защиты турецкого суверенитета.

В конце первой недели миссии Меншикова суть его требований либо утекла, либо была продана турецкими чиновниками всеми западным посольствам и нервничающий Мехмет Али провел консультации со французским и британским поверенными в делах, тайно прося их прислать флоты в Эгейское море в том случае, если они понадобятся для защиты турецкой столицы от нападения русских. Полковник Роуз был особенно встревожен действиями Меншикова. Он боялся, что русские собираются навязать туркам новый Ункяр-Искелесийский договор «или что-то еще ужаснее», оккупацию Дарданелл (очевидное аннулирование договора 1841 года о проливах). Он считал, что он должен действовать не ожидая возвращения Стратфорда Каннинга, который ушел с поста посла в январе, но был заново назначен правительством Абердина в феврале. 8 марта Роуз послал быстрым пароходом сообщение к вице-адмиралу сэру Джеймсу Дандасу на Мальту, призывая его привести его эскадру к Урле, рядом с Измиром.

Дандас отказался подчиниться приказу без его подтверждения правительством в Лондоне, где группа министров, которые позже станут известны как «внутренний кабинет» Крымской войны[20] встретилась 20 марта для обсуждения призыва Роуза. Министры были озабочены наращиванием сил русской армии в Бессарабии, «обширными военными приготовлениями в Севастополе», и «враждебным языком» Меншикова по отношению к Порте.

Убежденные в том, что русские готовятся разрушить Турцию, Расселл склонялся к тому, чтобы отправить флоты к Босфору и захватить турецкую столицу, так чтобы Британия и Франция смогли бы использовать защиту конвенции о проливах в качестве повода к полномасштабной морской войны против России на Черном море и на Балтике. Поддержанный Палмерстоном Расселл имел бы на своей стороне симпатии британской публики. Однако другие министры были осторожнее. Они настороженно относились к французам, которых они до сих пор почитали военной опасностью, и не соглашались с Расселлом в том, что англо-французский альянс нейтрализует опасность французского парового флота британскому доминированию на морях. Они считали, что французы спровоцировали русских, которые заслуживают уступок в Святых местах и доверяли заверениям барона Брунова («как джентльмену»), что намерения царя остаются мирными. На этом основании они отказали Роузу в эскадре. Им казалось, что это не дело поверенного в делах вызывать флот и решать вопросы мира и войны. Роуз позволил себе подпасть под влияние «тревожности турецкого правительства… и слухов ходящих по Константинополю о наступающих русских армии и флоте». Министры решили, что они дождутся возвращения Стратфорда Каннинга в турецкую столицу и выработают мирное решение^{126}.

Новости о вызовы Роузом эскадры Дандаса дошли до Парижа 16 марта. Три дня спустя на встрече кабинета для обсуждения ситуации Дрюон де Люи, министр иностранных дел, нарисовал картину неминуемой катастрофы: «последний час Турции пробил и мы должны ожидать увидеть двуглавого орла (Романовых) на башнях Св. Софии». Дрюон отбросил идею послать флот, по крайней мере, до тех пор пока его не пошлют британцы, на тот случай, если они вдруг окажутся изолированными в Европе, которая боялась возрождения наполеоновской Франции. Эту же позицию заняли и другие министры за исключением Персиньи, который заявил, что Британия «будет рада встать с нами на одну сторону» если Франция займет твердую позицию, чтобы «остановить марш России на Константинополь». Для Персиньи это было вопросом национальной чести. Армия, которая совершила переворот 2 декабря, была «армией преторианцев», обладавшей славным прошлым и готовым его защищать. Он предупредил Наполеона, что если он будет колебаться, как советуют ему его министры, «первый раз вы пройдете мимо ваших войск и увидите грустные лица и молчаливые шеренги и вы почувствуете как земля дрожит у вас под ногами. Поэтому, как вы прекрасно понимаете, чтобы выиграть симпатии армии необходимо пойти на некоторые риски, и вы, месье, который желает мира любой ценой, попадете прямиком в странный пожар». В этот момент времени император, который колебался и не мог решиться, что делать, поддался аргументам Персиньи и приказал французскому флоту выдвинуться, но не к Дарданеллам, а к Саламину, в греческих водах, как предупреждение русским, что Франция «не остается равнодушной к тому, что происходит в Константинополе»^{127}.

За решением мобилизовать флот стояло три главных причины. Во-первых, Персиньи намекал на слухи о заговоре в армии против Наполеона и проявление силы подавило бы его в зародыше. «Я должен вам сказать», писал Наполеон императрице Евгении зимой 1852 года, «что в армии зреют серьезные заговоры. Я не выпускаю их из поля зрения, и я полагаю, что одним или иным способом я могу предотвратить любую вспышку недовольства, возможно начав войну». Во-вторых, Наполеон был озабочен восстановлением статуса Франции в ранге морской державы в Средиземном море. Слова Горация де Виль-Кастеля, директора Лувра, описывают общее мнение того времени: «в день когда Средиземное море будет поделено между Россией и Англией, Франция более не сможет считаться великой державой». В беседе со Стратфордом Каннингом, который проезжал через Париж на пути из Лондона в Константинополь, Наполеон подчеркнул интересы Франции в Средиземном море. Стратфорд написал 10 марта по результатам беседы меморандум:

Но прежде всего, при мобилизации флота Наполеоном двигало желание «действовать… в согласии с Англией» и основать англо-французский союз. «Персиньи прав», сказал он министрам 19 марта. «Если мы пошлем наш флот в Саламин, Англия будет вынуждена сделать тоже самое, союз двух флотом приведет к союзу двух народов против России». Согласно Персиньи, император считал, что посылка флота апеллирует к британской русофобии, получит поддержку от буржуазной прессы и вынудит более осторожное правительство Абердина присоединиться к Франции^{128}.

На самом деле британский флот оставался на Мальте в то время как французский отплыл из Тулона 22 марта. Британцы были в ярости из-за эскалации кризиса французами, и просили их не двигаться дальше Неаполя, чтобы дать Стратфорду время добраться до Константинополя и договориться об урегулировании, перед тем как выдвигать свои пароходы в Эгейское море. Стратфорд прибыл в турецкую столицу 5 апреля. Он обнаружил турок готовых сопротивляться Меншикову, национальные и религиозные чувства сильно накалились, хотя между ними и не было согласия о том, насколько далеко они готовы идти и как долго стоит ждать военной поддержки от Запада. К этим спорам примешивалось старое личное соперничество между великим визирем Мехметом Али и Решидом, старым союзником Стратфорда, который к тому времени лишился власти. Услышав о том, что Мехмет Али готов пойти на компромисс с Меншиковым, Стратфорд начал уговаривать его твердо держаться против русских, уверяя его (по собственной инициативе) в том, что британский флот поддержит его, если возникнет необходимость. Ключевым моментом по его мнению было отделение конфликта вокруг Святых Земель (где Россия законно требовала восстановления своих прав по договору) от более широких требований описанных в черновике сенеда, который необходимо отвергнуть ради сохранения суверенитета Турции. Для султана было жизненно необходимым определять религиозные права своей прямой властью суверена, а не через какой-либо механизм, продиктованный русскими. По мнению Стратфорда действительные намерения царя заключались в использовании своей протекции над греческой церковью в качестве троянского коня для проникновения и расчленения Оттоманской империи^{129}.

Великий диван принял его совет во внимание, когда он встретился для обсуждения требований Меншикова 23 апреля. Он согласился на обсуждение проблем в Святых местах, но не на широком вопросе о протекции России православных подданных султана. 5 мая Меншиков вернулся с пересмотренной версией сенеда (без пожизненного назначения патриархов), но с ультиматумом, что если документ не будет подписан в течение пяти дней, он покинет Константинополь и разорвет дипломатические отношения. Стратфорд упрашивал султана стоять на своем и оттоманский кабинет отверг ультиматум 10 мая. В отчаянной попытке удовлетворить требования царя без войны Меншиков дал туркам еще четыре дня на подписание измененного сенеда. Во время этой передышки Стратфорд и Решид подстроили отставку Мехмета Али, позволив Решиду занять позицию министра иностранных дел. Следуя совету британского посла Решид был настроен в пользу более твердой позиции против русских, понимая, что это был самый надежный способ достичь соглашения по религиозному вопросу без подвергания риску суверенитет султана. Решид попросил у Меншикова еще пять дней. Пришли новости от оттоманского посла в Лондоне, Костаки Мусуруса, о том, что британцы будут защищать суверенные права Оттоманской империи, что придало уверенности турецкому министру иностранных дел, которому было нужно время, чтобы добиться поддержки его твердой позиции среди своих коллег-министров против русских.

15 мая Великий диван встретился вновь. Министры и мусульманские лидеры кипели от антирусских чувств, в основном подпитанных Стратфордом, который встретился со многими из них лично и упрашивал не уступать. Диван отказал Меншикову в его требованиях. Получив известие об этом вечером Меншиков ответил, что Россия разрывает дипломатические отношения с Портой, но он подождет еще несколько дней в турецкой столице, объясняя задержку штормам в Черном море, хотя очевидно надеясь на сделку в последнюю минуту. Наконец 21 мая русский герб был снят с посольства и Меншиков отплыл в Одессу на Громоносце^{130}.

Провал миссии Меншикова убедил царя, что он должен прибегнуть к военной силе. 29 мая он написал фельдмаршалу Паскевичу, что если он с самого начала будет вести себя агрессивнее, то он сможет добиться уступок от турок. Он не хотел войны, опасаясь вмешательства западных держав, но он был готов использовать угрозу войны для того, чтобы сотрясти Турецкую империю до основания, добиться силой того, что он считал принадлежащим России по договору — праву защиты православных. Он поделился ходом своих мыслей (и настроением) с Паскевичем:

План царя был результатом компромисса между его начальным желанием захватить Константинополь внезапным нападением (до того как успеют отреагировать западные державы) и более осторожным подходом Паскевича. Паскевич командовал карательной кампанией против венгров и поляков и был самым доверенным военным советником царя. Он скептически относился к активным наступательным действиям и боялся того, что это ввяжет Россию во всеевропейскую войну. Ключевым отличием их позиций был взгляд на Австрию Николай излишне доверял своему личному контакту с Францем-Иосифом. Он был убежден, что австрийцы, которых он спас от венгров в 1849 году, присоединятся к его угрозам турками и в случае необходимости к разделу Оттоманской империи. Эта вера придавала уверенности ему в его агрессивной внешней политике: вера в то, что Австрия на его стороне, что европейской войны не будет и турки будут вынуждены капитулировать. Паскевич же, наоборот, сомневался в австрийской поддержке. Он верно понимал, что австрийцам вряд ли понравятся русские войска в княжествах на Балканах, где они уже опасались восстаний сербов и других славян, они могли бы даже присоединиться к западным державам против России, если бы эти восстания материализовались, в тот момент когда войска царя пересекут Дунай.

Решительно настроенный ограничить наступательные планы царя Паскевич играл на его панславянских чувствах. Он убедил Николая, что будет достаточно только оккупировать княжества в оборонительной войне за балканских славян, как они поднимут восстание и вынудят турок уступить требованиям царя. Он говорил об оккупации княжеств на несколько лет, если это необходимо, и заявил, что русская пропаганда поможет собрать армию из 50 000 христианских солдат для армии царя на Балканах, достаточное число, чтобы сдержать интервенцию западных держав и по-крайней мере нейтрализовать австрийцев. В меморандуме царю в начале апреля Паскевич обрисовал свое видение религиозной войны, которая может развернуться на Балканах, как только туда вступят русские войска:

К концу июня царь приказал двум армиям в Бессарабии пересечь реку Прут и занять Молдавию и Валахию. Паскевич все еще надеялся на то, что вторжение в княжества не вызовет европейской войны, но боялся, что царь не отступит назад даже в этом случае, как он заявил 24 июня генералу Горчакову, командующему русской армией. Войска царя двигались на Бухарест, где их командование разместило ставку. В каждом городе они расклеивали копии манифеста царя в котором он утверждал, что Россия не хочет территориальных приобретений и единственное зачем они оккупируют княжества это «гарантия» удовлетворения их религиозных претензий к Оттоманскому правительству. «Мы готовы остановить наши войска, если Порта гарантирует нерушимость прав православной церкви. Но если она продолжит сопротивляться, тогда с Божьей помощью, мы будем наступать и сражаться за нашу истинную веру»^{133}.

Наступающие войска мало что понимали в конфликте в Святых Землях. «Мы ни о чем не думали, мы ничего не знали. Мы позволяли нашим командирам думать за нас и делали все, что они нам говорили», вспоминал Теофил Клемм, ветеран Дунайской компании. Клемму было 18 лет, умеющему читать крепостному крестьянину, которого выбрали для обучения на офицера в Кременчуге на Украине, когда его призвали в пехоту в 1853 году. Клемма не впечатлили панславянские памфлеты, широко распространенные среди солдат и офицеров 5-го армейского корпуса. «Никого из нас не интересовали такие идеи», писал он. Но как и любой солдат в русской армии, Клемм шел в бой с крестом на шее и с пониманием своего призвания сражаться за Бога^{134}.

Русская армия была крестьянской армией, крепостные и государственные крестьяне составляли основные группы подвергавшиеся рекрутскому набору и это было основной проблемой. В то время это была самая большая армия в мире, состоявшая из более чем одного миллиона пехоты, четверти миллиона нерегулярных войск (в основном казаков) и трех четвертей миллиона резервистов в специальных воинских поселениях. Но даже этого было недостаточно для защиты необъятных границ России, у которой было слишком много слабых мест, таких как берега Балтики или Польша, или Кавказ, и армия не могла рекрутировать еще больше без нанесения ущерба крепостной экономике или возбуждения крестьянских бунтов. Слабость базы населения Европейской части России, территории размером с остальную Европу, но с населением составляющим лишь её пятую часть, усугублялась концентрацией крепостного крестьянства в центральной сельскохозяйственной зоне России, далеко отстоящей от границ империи, куда армия должна прибыть как можно скорее с началом войны. Без железных дорог рекрутские наборы и отсылка их пешком и на телегах в их полки занимала месяцы. Даже перед Крымской войной русская армия была уже чрезвычайно разбросана. Почти все крепостные крестьяне, доступные к мобилизации были рекрутированы и качество рекрутов сильно упало, так как помещики и деревни отчаянно цеплявшиеся за последних способных крестьян отдавали в армию рекрутов худшего качества.

Отчет от 1848 года показал, что из последних наборов одна треть рекрутов была отвергнута из-за того, что они не проходили по минимальному росту (всего лишь 160 сантиметров), и еще половина признана непригодной из-за хронических болезней или других физических недостатков. Единственным путем для разрешения недостатка в людской силе было расширение социальной базы призыва и переход к европейской системе универсальной военной службы, но это бы означало конец крепостничеству, основе социальной системы, к которой была твердо привержена аристократия^{135}. Несмотря на два десятилетия реформ, русские вооруженные силы оставались далеко позади армий других европейских государств. Офицерский корпус был слабо образован и почти все солдаты были неграмотны: официальные цифры 1850-х годов показывают, что в корпусе, состоящем из шести дивизий, насчитывающих примерно 120 000 человек, только 264 (0,2 процента) могли читать и писать. В этосе армии доминировала культура восемнадцатого века с её плац-парадной культурой царского двора, в которой продвижение по службе, по словам Карла Маркса, было ограничено «сторонниками строгой дисциплины, чьи основные достоинства состояли в тупой послушности и готовности раболепствовать, дополненные зорким глазом, позволявшим обнаруживать недочеты в пуговицах и петлицах униформы». Упор делался на муштру и внешний вид войск, нежели на их боеспособность. Даже во время военных кампаний действовали сложные правила к осанке, длине шага, линии и движению войск, прописанные в военных инструкциях, которые не имели никакого отношения к действительности поля боя:

Доминирование этой парадной культуры было связано с отсталостью вооружения армии. Важность поддержания плотных колонн частично выполняла функцию поддержания дисциплины и избегания хаоса при движении крупных подразделений, как это было во всех армиях того времени. Но с другой стороны этого также требовала неэффективность русского ружья и полагание на штык (оправдываемый патриотическими мифами о «храбрости русского солдата», который был мастером штыкового боя). Пренебрежение к стрельбе пехоты было таково, что «очень мало людей знало как использовать свои ружья», по словам одного офицера. «У нас успех в сражении полностью зависит от искусства маршировки и правильного оттягивания носка»^{136}.

Эти устаревшие средства ведения войны принесли России победу во всех основных войнах начала XIX века, против персов и турок, и конечно же в самой важной для России войне, против Наполеона (триумф, убедивший русских в непобедимости их армии). Поэтому существовало мало предпосылок для их обновления под нужды нового века пара и телеграфа. Экономическая отсталость и финансовая слабость России в сравнении с новыми промышленными державами Запада также серьезно тормозили модернизацию её огромной и дорогой армии. Только лишь во время Крымской войны, когда гладкоствольное ружье стало бесполезным против винтовок британцев и французов стреляющих пулей Минье, русские заказали винтовки для своей армии.

Из 80 000 русских солдат пересекших реку Прут, границу между Россией и Молдавией меньше половины остались живы через год. Царская армия теряла людей со скоростью гораздо большей чем другие европейские армии. Высшие аристократы-офицеры, которые мало заботились о состоянии своих крестьян-рекрутов, приносили солдат в жертву в огромных количествах ради относительно малозначительных военных целей, но важных с точки зрения получения повышения, если получалось отчитаться о победе своим начальникам. Подавляющее большинство русских солдат не было убито в сражении, а умерло от ран и болезней, которые были фатальны без надлежащего лечения. Каждое русское наступление приносило одинаковые вести: в 1828–29 годах половина армии умерла от холеры и болезней в дунайских княжествах, во время Польской кампании 1830–31 годов был убито 7000 солдат, 85 000 погибло от ран и болезней, во время Венгерской кампании 1849 года только 708 человек погибли в сражениях, 57 000 русских солдат попали в австрийские госпитали. Даже в мирное время средний процент заболеваемости в русской армии был 65 процентов^{137}.

Такое большой процент заболевших объяснялся ужасающим отношением к крепостному солдату. Порка была неотъемлемой частью дисциплинарной системы, солдат били настолько часто, что целые полки могли состоять из солдат, с ранами, нанесенными их собственными офицерами. Система обеспечения была поражена коррупцией, так как офицерам очень плохо платили, вся армия была хронически недофинансирована царским правительством, у которого постоянно не хватало денег, и к тому времени, когда офицеры забирали себе свою долю из сумм на покупку провианта, для войск оставалось слишком мало денег. Без эффективной системы обеспечения солдатам оставалось только заботиться о себе самостоятельно. Каждый полк был ответственен за пошив собственной формы и сапог из материала предоставленного государством. Полки не только имели своих портных и сапожников, но и брадобреев, пекарей, кузнецов, плотников, слесарей, столяров, художников, певцов и музыкантов, которые использовали свои умения, приобретенные в деревне до призыва. Без этих крестьянских навыков русская армия, не смогла бы существовать, не говоря уж о наступлении. Русский солдат на марше должен был использовать все свои умения и изобретательность. Он нес с собой в ранце перевязочный материал, чтобы перевязывать раны. Он был изобретателен в подготовке места для сна, используя листья, ветки, стога, поля и даже выкапывая себе ямы в земле, крайне важный навык, который помогал армии совершать длительные марши без необходимости нести с собой палатки^{138}.

Как только русские пересекли Прут, турецкое правительство приказало Омер-паше, командующему румелийской армии, усилить турецкие крепости вдоль Дуная и подготовиться к их обороне. Порта вызвала подкрепления из оттоманских доминионов Египта и Туниса. В середине августа 20 000 египтян и 8000 тунисцев встали лагерем вокруг Константинополя и были готовы отправиться к дунайским крепостям. Британское посольство официально описало их в письме к леди Стратфорд де Редклифф:

Турецкая армия состояла из многочисленных национальностей. В неё входили арабы, курды, татары, египтяне, тунисцы, албанцы, греки, армяне и другие народы, многие их которых были враждебны турецкому правительству, или не могли понимать команды своих турецких или европейских офицеров (в штабе Омер-паши было много поляков и итальянцев). Самой пестрой частью турецких войск были башибузуки, нерегулярные солдаты из Северной Африки, Центральной Азии и Анатолии, которые покидали свои племена группами по двадцать-тридцать человек, пестрая толпа кавалеристов всех возрастов и внешностей, и отправлялись в турецкую столицу, чтобы присоединиться к джихаду против русских неверных. В своих мемуарах о Крымской войне британский морской офицер Адольфус Слейд, помогавший готовить турецкий флот, описывал парад башибузуков в Константинополе перед тем как они отправились на дунайский фронт. В основном они были одеты в одежду своего племени, «перепоясанные, в тюрбанах, живописно вооруженные пистолетами, ятаганами (турецкий меч) и саблями. Некоторые несли копья с вымпелами. Каждый эскадрон имел свои цвета и собственные литавры, такого же рода, если не те же самые, которые несли их предки, когда маршировали на осаду Вену». Они говорили на столь многих языках, даже в небольших подразделениях, что приходилось использовать переводчиков и глашатаев для выкрикивания приказов офицеров^{140}.

Язык не был единственной проблемой управления. Многие мусульманские солдаты отказывались подчиняться христианским офицерам, даже Омер-паше, хорватскому сербу и православному по рождению (его настоящее имя было Михайло Латас), который обучался в австрийской военной школе, перед тем как сбежать от обвинений в коррупции в Оттоманскую провинцию Боснию и принять ислам. Шутливый и разговорчивый, Омер-паша наслаждался настолько роскошным образом жизни, насколько ему позволяло командование над румелийской армией. Он одевался в форму украшенную золотым шитьем и драгоценными камнями, содержал личный гарем и использовал оркестр из немцев для сопровождения своих войск (в Крыму он заставит их играть «Ah! Che la morte» из последней оперы Верди «Трубадур»). Омер-паша был выдающийся командующий. Говорили, что его повысили из-за его красивого почерка (он был учителем чистописания молодого Абдул-Меджида и получил звание полковника когда его ученик стал султаном в 1839 году). В этом смысле, несмотря на свое христианское происхождение, Омер-паша был типичным представителем класса оттоманских офицеров, который зависел от личного покровительства нежели от военного опыта. Военные реформы времен правления Махмуда и реформы Танзимат еще только должны были заложить основы современной профессиональной армии и большинство турецких офицеров на поле боя были слабы тактически. Многие до сих пор придерживались устаревшей стратегии рассеивания своих войск, чтобы покрыть всю территорию, нежели организуя их в крупные и более компактные формации. Оттоманская армия хорошо вела мелкомасштабную войну из засад и стычек, превосходно вела осадную войну, но уже давно испытывала проблемы с дисциплиной и подготовкой для ведения войны с использованием гладкоствольных ружей, с плотными построениями, в отличие от русских^{141}.

Что касается оплаты и условий, между офицерами и солдатами существовал огромный разрыв, скорее пропасть, даже больше чем в русской армии, многие верховные командующие жили как паши, а их войска во время войны не получали платы месяцами, а иногда годами. Русский дипломат и географ Петр Чихачев докладывал об этой проблеме, когда он работал в русском посольстве в Константинополе в 1849 году. По его расчетам, в год турецкий пехотинец обходился в 18 серебряных рублей (плата, пропитание и обмундирование), соответствующий русский солдат стоил 32 рубля, у австрийцев 53 рубля, у пруссаков 60 рублей, у французов 85 рублей и британский солдат обходился в 134 рубля. Европейские солдаты были шокированы состоянием турецких войск на дунайском фронте. «Едва накормленные и в лохмотьях, они представляли из себя самый жалкий образец человека», говорил один из британских офицеров. Египетские подкрепления описывались одним русским офицером как «старики и деревенские мальчишки без малейшей подготовки к сражениям»^{142}.

Британцы разделились в своей реакции на русскую оккупацию княжеств. Наиболее мирным членом кабинета был премьер-министр лорд Абердин. Он отказывался рассматривать оккупацию как военные действия, он даже думал, что это было частично оправдано, надавить на Порту для признания законных требований русских в Святых местах и искал дипломатические пути, чтобы помочь царю отступить без потери лица. Конечно же он не был склонен поддерживать сопротивление турок. Больше всего он боялся быть втянутым турками в войну против России, которым он в целом не доверял. В феврале он написал лорду Расселлу предупреждение против посылки британского флота на помощь туркам:

В другой, более воинственно настроенной части кабинета Палмерстон считал, что оккупация была «враждебным актом» и требовал немедленных действий от Британии «ради защиты Турции». Он хотел, чтобы британские корабли в Босфоре создали давление на русских, чтобы они очистили княжества. Палмерстона поддерживала русофобская британская пресса, анти-русские дипломаты, такие как Понсонби и Стратфорд Каннинг, которые видели в оккупации княжества возможность для Британии извлечь пользу и отомстить за их провал в противостоянии русским на Дунае в 1848–49 годах^{143}.

В Лондоне имелась большая община румынских эмигрантов, от предыдущей русской оккупации княжеств, которые сформировали влиятельную группу влияния, отстаивающую британскую интервенцию, которую поддерживали некоторые члены кабинета, включая Палмерстона и Гладстона, и еще больше членов Парламента, которые лоббировали вопросы Дуная. Румынские лидеры имели связи с итальянскими эмигрантами в Лондоне и составляли часть Демократического комитета, созданного Мадзини, к которому в то время уже присоединились греческие и польские эмигранты британской столицы. Румыны тщательно дистанцировались от революционной политики этих националистов и прекрасно понимали, что им необходимо сформулировать их идеи в терминах либеральных интересов британского среднего класса. При поддержке некоторых национальных газет и журналов они смогли успешно донести до британской общественности идею, что защита княжеств от русской агрессии жизненно важна для свободы и свободной торговли на континенте в широком понимании этих понятий. В серии почти ежедневных статей в Морнинг Адвертайзер Уркварт присоединился к хору, призывавшему к вмешательству в дела княжеств, хотя он был более озабочен защитой турецкого суверенитета и британского интереса в свободной торговле, нежели в румынской национальной идее. По мере развития русского вторжения в княжества, румынские пропагандисты становились все смелее и обратились напрямую к обществу в ходе своих пропагандистских турне. Во всех их речах основной темой был европейский крестовый поход за свободу против русской тирании, призыв к сплочению, который был временами излишне фантастичным в своем видении христианского восстания за свободу в Оттоманской империи. Константин Розетти, к примеру, сказал толпе в Плимуте, что «армия из 100 000 румын стоит наготове на Дунае, чтобы присоединиться к солдатам за демократию»^{144}.

Пока природа русской оккупации княжеств оставалась неясной, британское правительство колебалось, посылать ли королевский флот. Палмерстон и Расселл хотели бы видеть британские корабли в Босфоре, чтобы предотвратить нападение русского флота на Константинополь, но Абердин предпочитал держать флот подальше, чтобы не создавать угрозу переговорам о мире. В конце концов был достигнут компромисс, по которому флот оставался в боевой готовности в бухте Бешик, прямо рядом с Дарданеллами, достаточно близко, по идее, чтобы успеть предотвратить русское нападение на турецкую столицу, но недостаточно близко, чтобы спровоцировать конфликт между Британией и Россией. Тогда в июле русская оккупация княжеств начала принимать более серьезный характер. До европейских столиц добрались отчеты о том, что господарям Молдавии и Валахии было приказано разорвать отношения с Портой и вместо этого платить дань царю. Новости вызвали панику, так как из них следовало, что настоящим намерением России являлось желание завладеть ими на постоянной основе, несмотря на уверения в обратном в манифесте царя^{145}.

Реакция европейских держав была немедленной. Австрийцы мобилизовали 25 000 солдат на южных границах, в основном как предупреждение сербам и другим габсбургским славянам не поднимать восстаний в поддержку русского вторжения. Французы привели флот в боевую готовность и за ними последовали британцы. Стратфорд Каннинг, который впервые услышал новости о приказе господарям и который был рад исправиться за провал британцев в противостоянии против русского вторжения в 1848–49 годах, призвал к решительным военным действиям для защиты княжеств. Он предупредил министерство иностранных дел, что «вся европейская Турция, от границы с Австрией до Греции» скоро попадет в руки русских, что если они пересекут Дунай, на Балканах повсеместно вспыхнут христианские восстания, что султан и его мусульманские подданные готовы к войне против России, при условии, что они могут положиться на поддержку Британии и Франции, и тогда как это было бы несчастьем для Британии быть втянутой в войну с непредсказуемыми последствиями, лучше разобраться с угрозой России сейчас, нежели тогда, когда это может быть уже поздно^{146}.

Пугающая природа русской оккупации подняла сразу несколько проблем безопасности для европейских держав, и ни одну из них нельзя было игнорировать в то время, как Россия кромсала Оттоманскую империю. Британия, Франция, Австрия и Пруссия (которая фактически следовала в русле политики Австрии) теперь согласились действовать совместно для достижения мира. Австрия, ключевой гарант Венского соглашения и чьим главным выгодоприобретателем она была, взяла на себя дипломатическое лидерство. Австрийцы очень сильно зависели от Дуная в их внешней торговле и аннексия княжеств для них была неприемлема и в то же время они в наименьшей степени были готовы к всеевропейской войне, в которой бы они несли самую большую ногу. Что предложили австрийцы было вероятно невозможно: дипломатическое решение, которое позволит царю отказаться от своих требований и покинуть княжества без потери лица.

Мирный процесс включал в себя комплексный процесс обмена дипломатическими нотами между европейскими столицами с бесконечными модификациями точных формулировок для удовлетворения интересов России и акцентом на независимость Турции. Кульминацией этой деятельности стала Венская нота, созданная министрами иностранных дел четырех держав на конференции в Вене от имени турецкого правительства 28 июля. Подобная всем дипломатическим документам, созданным для остановки военных действий, текст Ноты был намеренно расплывчатый: Порта соглашалась соблюдать договорные права России по защите православных подданных султана. Царь видел в Ноте дипломатическую победу и согласился подписать её сразу 5 августа «без изменений». С турками возникли проблемы (с которыми даже не проконсультировались составляя документ), когда они попросили разъяснения деталей. Их озабоченность вызывало то, что Нота не устанавливала четких границ на права России вмешиваться в оттоманские дела, озабоченность, вскоре подтвердившаяся, когда в берлинской газете появился частный дипломатический документ, демонстрирующий то, что русские интерпретировали Ноту так, что они для защиты православных могли бы вмешиваться в дела Оттоманской империи повсеместно, а не только в тех областях, где происходит конфликт, как это было в случае Святых мест.

Султан предложил несколько мелких устных замечаний к Ноте, по форме слов, но важных для правительства, которое должно было подписать Ноту как уступку России, либо стоять перед лицом потери двух своих самых богатых провинций. Он также желал, чтобы русские покинули княжества до того как они восстановят дипломатические отношения и четыре державы станут гарантами того, что русские не вторгнутся в них снова. Это были разумные требования для независимой державы, но царь отказался принимать турецкие изменения, на том основании, что он согласился подписать Ноту в неизменном состоянии, хотя тут еще играли роль его подозрения в том, что Стратфорд Каннинг поддерживал турок в их неуступчивости. В начале сентября Венская нота была неохотно оставлена в покое всеми четырьмя державами и на грани объявления Турцией войны России переговоры должны были начаться вновь^{147}.

Против подозрений царя Стратфорд Каннинг на самом деле имел мало отношения к турецкому решению отказаться от Ноты. Британский посол был хорошо известен своей настойчивым отстаиванием турецкого суверенитета и своей ненавистью к России, поэтому это было не удивительно, подозревать его в неожиданном отказе турок от поиска дипломатического решения, навязанного им четырьмя западными державами ради умиротворения царя. Эта идея, что Стратфорд Каннинг подталкивал турок к войне с Россией была позже принята и министерством иностранных дел, в котором посчитали, что посол мог бы убедить турок принять Ноту, если бы он сделал это правильным образом, но он избрал другой путь потому, что «он сам не лучше чем турок, ибо он жил там так долго, и движим такой личной ненавистью к (русскому) императору, что он полон турецкого духа, и это и его темперамент вместе заставляют его действовать совершенно противоположно пожеланиям и инструкциям своего правительства»^{148}. Возвращаясь к провалу мирных переговоров 1 октября министр иностранных дел лорд Джордж Кларендон заключил, что хорошо было бы иметь более сдержанного человека, нежели Стратфорда, в качестве посла в турецкой столице. Хитрую игру, в которую играли русские «подняла наверх всю его антипатию к русским и сразу же настроила его на мысль, что война будет наилучшим вариантом для Турции»^{149}. Но это было бы нечестно по отношению к Стратфорду, на которого взвалили всю вину за провал правительства. Правда была в том, что Стратфорд приложил все усилия к тому, чтобы Порта приняла Ноту, но его влияние на турок стало стабильно убывать в летние месяцы, в то время как Константинополь был охвачен демонстрациями, призывающими к «священной войне» против России.

Вторжение в княжества породило могущественную комбинацию мусульманских чувств и турецкого национализма в оттоманской столице. Порта возбудила мусульманское население против вторжения и теперь не могло сдержать последовавший всплеск религиозных чувств. Язык столичной улемы становился все воинственнее, возбуждая страхи среди благочестивых верующих, тем что захватчики разрушат их мечети и построят церкви на их месте. Тем временем Порта держала население в неведении о венской инициативе, заявляя, что любой мир наступит «только от трепета царя перед султаном», идеи, подпитывающей национальные чувства мусульманского превосходства. Ходили слухи, что султан платит британскому и французскому флотам, чтобы они сражались за Турцию, что Европа избрана Аллахом для защиты мусульман, что царь послал свою жену в Константинополь просить о мире и предложил отдать Турции Крым за свое вторжение в княжества. Многие их этих слухов были придуманы и запущены недавно отставленным великим визирем Мехметом Али чтобы ослабить Решида. К концу августа Мехмет Али объявился в роли руководителя «партии войны», которая имела корни в Великом Диване. Поддерживаемый мусульманскими лидерами он обладал поддержкой большой группы молодых турецких чиновников, которые были настроены и националистически и религиозно, и противились западному вмешательству в оттоманские дела, но при этом все равно рассчитывали, что если они могут затянуть на свою сторону британцев и французов в войне против России, это стало бы их огромным преимуществом и смогло бы даже обратить вспять столетнюю череду военных поражений от России. Чтобы заполучить западную поддержку от таких активно вмешивающихся в их дела европейцев как Стратфорд, они были готовы обещать создание новой здравой администрации, но они отрицали реформы Танзимат, так как видели потенциальную угрозу мусульманскому правлению в наделении гражданскими правами христиан^{150}.

Воинственные настроения в турецкой столице достигли пика на второй неделе сентября, когда случилась серия демонстраций за войну и была подана петиция с 60 000 подписей, призывающая правительство начать «священную войну» против России. Религиозные школы (медресе) и мечети стали центрами протеста и их влияние было явно видно по религиозному языку плакатов, которые появлялись по всему городу:

В турецкой столице в медресе было 45 000 учеников. Это была группа недовольных: реформы Танзимат понижали их статус и карьерные перспективы за счет поощрения выпускников светских школ, и эти поводы для социального недовольства давали им решающее преимущество. Турецкое правительство пугала возможность исламской революции в том случае, если они не объявят войну России^{151}.

10 сентября тридцать пять религиозных лидеров подали в Великий диван петицию, которую обсуждали на следующий день. Так об этом писала газета Лондон Таймс:

12 сентября религиозные лидеры добились аудиенции у султана. Они выдвинули ему ультиматум: либо объявление войны, либо отречение. Абдул-меджид обратился за помощью к Стратфорду и французскому послу, Эдмону де Лякуру, которые оба согласились привести свои флоты в случае необходимости подавления революции в турецкой столице^{152}.

Тем же вечером султан созвал на встречу своих министров. Они согласились объявить войну России, хотя только после того как Порта получит твердую поддержку от западных флотов и подавит все религиозные волнения в Константинополе. Политика была формально утверждена расширенным заседанием Великого дивана 26–27 сентября, на которой присутствовали министры султана, лидеры мусульманского духовенства и высшие военные чины. В первую очередь на войне настаивали религиозные лидеры, несмотря на колебания военных, которые сомневались в способности турецкой армии выиграть войну против России. Омер-паша думал, что на Дунае потребуется еще 40 000 солдат и потребуется несколько месяцев чтобы подготовить крепости и мосты для войны против России. Мехмет Али, который был недавно назначен главнокомандующим, не говорил о том, возможно ли выиграть войну с Россией, несмотря на свою связь с «партией войны». Также вел себя и Махмуд-паша, великий адмирал флота, который сказал, что турки смогли бы сдержать русский флот, но не взял бы на себя ответственности за свои слова, если бы позже с него стали спрашивать за поражение. В конце концов Решид изменил свое мнение и перешел в лагерь мусульманских лидеров, возможно понимая, что отказ от войны на такой поздней стадии только вызовет религиозную революцию и разрушит реформы Танзимат, от которых зависела поддержка западных держав в любой войне против России. «Лучше умереть сражаясь, чем не сражаться вовсе», объявил Решид. «С Божьей помощью победим»^{153}.