Легкое дыхание

Глава восьмая

Кучер Зосима был самый обыкновенный русский барский кучер, какие обычны в богатых купеческих семьях. Выбился он в город из деревни под Северском, дед его Фома был грузовым возчиком, ходил с обозами и в Крым, и на Кавказ, и в Оренбург, где однажды и замерз вместе с лошадью и полной подводой кяхтинского чая. Отец Савва был домосед, дальше Северска от роду не выезжал и был ломовым – тягал шкафы, комоды, сундуки, кровати. Силы в нем было на пятерых, дожил он до счастливой старости и так сидел поныне в родной Зосимовой деревне Гнилуши, щурился подслеповатыми глазами на солнце и знай себе потюкивал молоточком по починяемому сапожку – освоил Савва на склоне лет сапожное дело и ловко управлялся с дратвой и шилом. Молоток в его руках был как игрушечный.

А Зосима – у барина. У самого Мещерского! Счастливый билет вытянул Зосима. Уж двадцать лет катает Виктора Павловича, и на хорошем счету у барина. Грех жаловаться – накопил и на домик, и на хозяйство, и мог бы себе уже давно уволиться и жить сам себе голова, да только все не увольнялся и катал Мещерского.

Любил он кучерское дело, и чувство это – когда ты не сам по себе, а при большом человеке, тож любил. И жалованье, что греха таить, тоже любил.

Вот и сидел он сейчас в Петровском трактире, который в конце Буяновой горки, на выезде из города, и пил. Не торопясь, со вкусом – не так, чтобы напиться вдрызг, а для достижения внутренней теплоты и благости. Дел у Зосимы не было, а вот повод имелся – барышня их померла, и помянуть ее следовало. От того стоял штоф на столе и на других столах поднесено было – половому он кивнул, и тот все исполнил в лучшем виде. Потому что Зосима печалился. Барышню, Ольгу Викторовну, знал он очень хорошо и все никак не мог уложить в голове, что ее больше нет. Да и как нет – зверски, на вокзале, из револьвера! Что ж за люди пошли, куда же белый свет катится?

Зосима опрокинул стопку и увидел, как за стол к нему подсел молодой человек. На вид мастеровой, поддевка потрепанная, но опрятная, рубаха хоть и мятая, но чистая. Картуз на голове, волос русый, глаза серые. Молод еще – ни бороды, ни усов, – а смотрит твердо. Ровный взгляд, уверенный. Нездешний парень, пришлый – по повадкам видать.

– Ты кто? – буркнул Зосима, закусывая луковицей. Ох, и ядреный лук был у хозяина, фиолетовый, крымский, слеза на аршин шибала, как куснешь.

Парень щелкнул пальцами, и половой, изворотливый настолько, что не разобрать, где у него был перед, где зад, тут же сгустился у стола, принес еще полуштоф красненькой и тарелку с колбасой и салом. Зосима жест оценил, взглянул с интересом.

– Иван я. Иван Федоров, – пояснил парень, разливая по стопкам. – А вы, я знаю, Зосима Саввич. Слышал, горе у вас.

– Да уж такое горе! – Зосима выпил, стукнул стопкой о стол и закручинился. – Барышню у нас убили посреди бела дня! Из левольвера!

– Ой, беда! – покачал головой парень. – Как же это так, дядя Зосима? Она же, говорят, совсем молоденькая была. Разве задолжала кому?

– Совсем дурак, что ли? – обиделся кучер. – Кому ж она могла задолжать, она же как птичка была! Ангелочек! Эй, дурак ты, иди куда шел, Ваня!

Парень замахал руками – мол, ничего он такого не имел в виду, и покойную барышню совсем обижать не собирался, да только все странно это, вот он и подумал…

– Подумал он, – обидно передразнил Зосима. – Индюк тоже думал, да в суп попал. Тебе какое дело, Ваня?

– Дак сочувствие выразить хочу, – объяснил парень.

– Ну выразил, – насупился кучер. – Ступай себе с Богом.

– Вот вы, дядя Зосима, зачем меня гоните? – обиделся парень. – Сидите тут один, как сыч на пне, нешто так хорошо? И не помянуть, и не поговорить толком. Я ж с уважением к вам, со всем пониманием…

Зосима набрал воздуху, чтобы послать нахального паренька по матушке, да так и осел, выпустил воздух, обмяк. Дурак молодой, а ведь прав, сколько Зосима в кучерах у Мещерского, а друзей так и не завел в Северске. Все друзья-приятели в родной деревне остались, а тут так – моргнуть и забыть. Да только какой интерес у этого парня к нему?

– Дак я работу ищу, – охотно пояснил парень, разливая по следующей. – А у вас дом большой, я слыхал. Может, и мне дело найдется. Я так-то и за лошадьми могу, и по хозяйству все, что потребуется. Все, что надо.

Зосима хлопнул еще одну стопку и потеплел сердцем.

– Хороший ты парень, Ваня, правильно все разумеешь, – сказал он. – Вежливый, с понятием. Да только нет работы у нас сейчас. Разве что для девки в доме, в помощницы Елизавете. Так-то Виктор Палыч половину прислуги уже рассчитал.

– Вот оно как! – поразился Иван. – А я-то думал, банкир, денег куры не клюют. Дай, думаю, попытаю счастья.

– Счастье-то было, да все улетело, – горько вздохнул Зосима.

– А что так? – Ваня разлил еще по одной. – Вроде же банкир, уважаемый человек. Дом – полная чаша.

– Чаша полна, да пить нечем, – махнул рукой Зосима, взял сало, уложил еще сверху луковицу и начал рассказывать.

Нелады у Мещерских начались уже давно. Сначала заболела барыня, Анна Сергеевна, мать Оли, – плохо заболела, всерьез. Чахотка. Да какая-то злобная, прилипчивая. Она, Анна Сергеевна, и без чахотки непростая была женщина – вышла замуж рано, рода она была старого дворянского, чуть не с Рюриковичами считались, и, конечно, если бы не бедственное положение семьи, Мещерский никогда бы руки ее не получил. Сам-то он дворянин без году неделя. Дед у него был из мещан, полковой лекарь, отец дослужился до потомственного дворянства по железнодорожному ведомству в Киеве, а внук уже вошел в высшее общество – со скрипом, конечно, но Мещерский быстро разбогател на железнодорожных концессиях где-то на Кавказе и состояние не прогулял, а пустил в оборот. Собственный банк сильно помог ему в налаживании связей.

В общем, давно у них уже не ладилось – Анна Сергеевна мужа не любила и закатывала ему регулярные оглушительные истерики. А когда заболела, совсем в доме тяжко стало. И прислуга побежала, и Оля от рук отбилась.

А вот Мещерский жену любил, похоже, потому возил ее на курорты – каждый год, то в Крым, то на кавказские горячие воды. По первости дочку с собой брали, но вот в последние года три оставляли ее одну. А у нее возраст нежный, опасный, тут догляд требуется.

– Вот господа уедут, а барышня-то почитай по полгода сама по себе, как трава растет, – объяснял Зосима. – Никто за ней не приглядывал, кроме доктора Малютина и Елизаветы, экономки нашей. Были, конечно, учителя. Но посуди сам, разве ж они родителей заменят? Вот и спуталась с офицеришком этим. Эх, барышня…

Кучер махнул рукой.

– Беда какая, – вздохнул Иван. – Может, у барина с женой не из-за чахотки все не ладилось? Ну, знаешь, по этой части, может, все не кучеряво…

– Я-то знаю, да тебе какое дело! – оскорбился кучер. – Ишь ты, пострел, нос суешь куда не следует. Лупануть бы тя промеж лопаток… Кучеряво ему!

Зосима втянул воздух, привстал, поискал глазами кнут, который сам же сунул в сапог, но Ваня замахал руками еще пуще и сказал, что это он так, бес попутал, давай вот лучше еще употребим водочки. Кучер употребил, крякнул и окосел еще сильнее.

– А еще знаешь что? – подмигнул он. – Ты хоть и наглец, наглец, не спорь, Ванюша, у меня племяши такие, как ты, знаю я вас – за каждой бабой бегаете, все у вас одна похабень на уме. Но вот щас ты прав.

Иван сбил картуз и на лоб упала волнистая русая прядь.

– О как!

– Анна Сергеевна-то, она как Олю родила, так и держала барина подальше. Врозь они спали, вот что.

– И что барин?

– А Виктор Палыч мужчина ж в самом расцвете… Ну сам понимаешь, естество требует, сам понимаешь.

Иван понимал и выяснил, что Мещерский катался по требованию естества на левый берег. Там, значит, девки на любой вкус, а может, что и похуже – Зосима не интересовался. А иногда к Мещерскому и Малютин присоединялся.

– Вдвоем в бордель, значит, захаживали, – кивнул Иван. – Дружеской компанией.

– Нет, там другое, – пробормотал Зосима, хрустя черемшой. – Ресторан там один, и рыла такие, что не приведи господь. И чего они там забыли, не знаю…

Тут он потерял нить, уткнулся взглядом в тарелку с маринованными опятами, выудил пальцами один, но до рта не донес – уронил. Опять наклонился к тарелке да и начал там клевать носом.

Пора было Ивану Федорову честь знать, а Зосиме – на боковую.

– Нет работы, стало быть, – подытожил Иван. – Ну, спасибо тебе, дядя Зосима, на добром слове. Говоришь, девка по хозяйству вам нужна?

Зосима уронил еще один опенок и кряхтя полез под стол.

– Ну это завсегда, за птицей приглядеть, за кролями… – донеслось оттуда.

– Кролями? – поразился Иван. – А на кой вам скотина?

– Да подарили на прошлые именины Ольге голубей и пару кроликов, – хмыкнул кучер. Опенок он нашел и держал в руке бережно, глядел на него любовно. – Голуби, слава тебе Господи, подохли, а вот кроля возьми и принеси приплод. Барышня что – поиграла и бросила, а мы возись. На мясо не велела забивать, сама забежит, погладит и убежит. А их корми, клетку вычищай, гладь опять же.

Зосима вздохнул и осторожно погладил гриб по липкой шляпке.

– Я тебе так скажу, Ваня, всякое живое существо любви хочет. Я, пока в деревне жил, в детстве, думал – городские дурью маются, собак в комнате держат, кошек там. Собака что? Должна воров гонять, на цепи. Во. А кошка в подвале – мышей ловить, а не вот это все…

Он нечетко повел рукой, и Иван ловко убрал стопку в сторону.

– А сам сена раз им принес, поглядел. Вот палец ему поднес… – Зосима поднял палец – твердый, корявый, похожий на ветку дерева. – А он нюхает, а нюхало у него морщится, и усики так и дергаются. Гладишь по ушкам, оно такое нежное, а в груди так и екает все… Так бы взял и…

Он вздохнул и сунул опенок в рот.

– Если сестра моя придет к вам, в имение, замолви словечко перед вашей Лизаветой, – попросил Иван. – Чтоб сразу не погнали, а то всякое бывает. Мы с ней вместе в Северске здесь.

Зосима, который уже клевал носом, закивал.

– Вера ее зовут, – сказал Иван. – Вера Федорова.

– Отчего же не сказать, скажу, раз человек хороший… – пробормотал кучер, укладываясь на стол.

Иван кликнул полового, дал ему двугривенный и попросил приглядеть за кучером. А себе спросил стопку масла – обычного, льняного, – выпил залпом и вышел.

В голове шумело. Улица немного качалась. День сегодня выдался солнечный, жаркий, и по разбитой дороге ветер нес пыль. Что за климат, только снег сошел – и уже жарища. Вера шла мимо дощатых заборов, крашенных желтым, серым или зеленым, – что приятно холодило, – и мечтала выйти к реке. Пара часов в прохладе на берегу – то, что ей надо.

И ради чего все эти страдания? Ради нюхала кролей? Впрочем, кое-что полезное Зосима все же сказал – Мещерский и Малютин катались на тот берег Шуйцы, но не за любовными утехами, а за чем-то другим. Что может привлечь мужчин, кроме удовольствий известного рода? Наркотики? Чушь, у Малютина был к ним доступ. Оставалось еще три мощных магнита. Власть, азарт и деньги.

Она пошла под уклон, потом свернула еще ниже, справедливо рассудив, что вода будет там, где ниже. Но у Буяновой горки сам черт ногу сломит в череде бесконечных Вышеградских, Шевченковских, Бочаровских и прочих улочек и через пару кварталов она поняла, что заблудилась.

Вера больше пригубляла, чем пила, но стопки три пришлось выпить. Она, разумеется, обильно поела и выпила масло – это замедлит процесс усвоения алкоголя, однако не выведет его полностью. Это сильно мешало расследованию.

И как ее развезло? Она же в портовых пабах эль пополам с абсентом пила, и ничего. А тут всего три стопки. Ее замутило, она нырнула в переулок, сунулась в пыльные колючие кусты и по методу римских патрициев избавилась от только что выпитого. Голова прояснилась, полегчало. Она нашарила и сорвала цветок мать-и-мачехи, кинула в рот. Удивилась крокусам, растущим меж кустов, не удержалась и сорвала один.

– Зачем же вы себя травите? – из окна прямо напротив выглядывала девушка лет четырнадцати. В руках книга, на лице сочувствие. Черноглазая, в белом легком платье. Смотрит с любопытством и совершенно без брезгливости. Опять гимназистка, что ж такое. Тургеневская, прости господи, девушка.

– Неужели нельзя без этого? – продолжила она с упреком.

Иван Федоров утер рот, выпрямился.

– Никак нельзя, барышня, – сказал он со вздохом. – Не мы такие, жизнь у нас такая. Среда заедает. Народ не может позволить себе говядину, а водка дешевле говядины, оттого и пьет русский мужик, от нищеты своей пьет!

Девушка покивала – кажется, про непроглядный быт мастерового человека она читала. Нравы, понимаешь, Растеряевой улицы, «На дне» и прочая свинцовая мерзость бедняцкой жизни.

– Простите, а зачем вы… ну…

Иван выплюнул зеленую кашицу.

– Для свежести дыхания, – пояснил он и сказал для поддержания совершенно бесполезного разговора: – Вы уж извините…

– Я-то извиню, но вот за тем забором вдова Грицацуева живет. А вы только что съели ее крокус.

Иван заторопился, но девушка его остановила – скучно, здесь очень скучно, подумал он. И все же отчего она не в гимназии?

– Постойте, куда вы теперь…

– Работа не ждет, – объяснил Иван. – Как потопаешь, так и полопаешь. У всякого свое дело. Ваше вот – книжку читать.

– Скажете тоже, дело, – улыбнулась девушка. – Что ж за работа – читать!

Слово «читать» она сказала протяжно, совсем по-московски.

«Надо идти, – подумал Иван, – вон там, в конце улочки, уже зеленеется, туда на травку прилечь и все обдумать хорошенько. Не то здоровье стало».

– А что вы читаете?

– Это поэзия, это стихи. Вы такое не знаете, наверное! Вот, послушайте!

Любовь – обман, и жизнь – мгновенье,

Жизнь – стон, раздавшийся, чтоб смолкнуть навсегда!

К чему же я живу, к чему мои мученья,

И боль отчаянья, и жгучий яд стыда?

Надсон, ну конечно же, что еще читать в четырнадцать лет в Северске? Аж в горле пересохло.

– Ну, что скажете?

Что ж тут сказать крестьянскому сыну, только хмыкнуть – мол, вам бы пару коров да поросят, мигом бы вышибло все эти глупости.

– Барышня, у вас водички не найдется?

– Водички? – девушка повернулась и, сильно хромая, скрылась в комнате. Тут Иван понял, почему она сидит дома и читает книжки, и немедленно захотел уйти. Но не успел.

– Возьмите!

Он принял из тонкой руки чашку, выпил воды, кивнул. Вытер рот.

– Спасибо, барышня. Пойду я.

– Не пейте, пожалуйста, так много.

Прозрачные розовые пальчики сжимают чашку – такую же хрупкую, китайского фарфора, и томик Надсона. Иван кивнул и продекламировал:

– Сколько ни говорите о печальном,

Сколько ни размышляйте о концах и началах,

Все же, я смею думать,

Что вам только пятнадцать лет.

И потому я хотел бы,

Чтобы вы влюбились в простого человека,

Который любит землю и небо

Больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о земле и о небе.

Девушка открыла рот, и, пользуясь заминкой, мастеровой человек Иван Федоров скрылся в пыльных переулках Северска.

Только через два квартала размашистой ходьбы, когда Вера вышла-таки к Шуйце и вдохнула влажный свежий воздух, ей окончательно полегчало. Она спустилась по склону, касаясь изумрудной юной травки, встала, опираясь ногой на толстый ствол ивы. На коре были вырезаны кривое сердце и имена – уже стертые ходом времени.

На том берегу, вдоль редких домишек, выбредших к реке, катилась тройка. Кучер привставал, погоняя лошадей, в коляске трепетало светлое женское платье, а рядом мужчина, и не один. Развеселые песни летели над водой, но слов было не разобрать – да и не требовалось. Все стирали расстояние и время – как синоним расстояния.

Почему она сразу не ушла, почему продолжила пустой разговор с этой девочкой? Потому что она похожа на Беллу, подумала Вера. И на Олю, и на Таню, и на всех юных девочек, которых она встречала, на ту, какой она сама была совсем недавно и очень давно.

Утром, когда Вера решила, что пора бы в дело вступить Ивану Федорову, она надеялась, что Зосима расскажет что-то более определенное о жизни Оли Мещерской. Но увы, он так же был далек от нее, как и все остальные.

Да был ли у Оли хоть кто-то близкий? Тот, кто мог знать о ее бедах, кому она могла бы рассказать все без утайки? Ни подруги, ни любовники не знали настоящей Оли – о да, офицер Семенов, сидящий сейчас в камере уголовной части, мог бы много рассказать о том, что недостаточно убить девушку, чтобы ее понять.

Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя?

Как верно писал тот сластолюбивый старикан.

Река текла, катила свое изменчивое тело, и она задремала на берегу, под ивой, опустившей в воду тонкие ветви, а в прозрачной траве, будто рифмуясь с ними, вытянулись по течению зеленые и бурые нити водорослей. Они повиновались велению воды и послушно расстилались то вправо, то влево – так же, как метались под веками глаза Веры.

Она видела сон, которого не хотела видеть.