Легкое дыхание

Глава девятая

Вениамин Петрович решил пройтись до клуба пешком. Светило солнышко, по мостовой прыгали воробьи, мимо влеклась конка, у ворот напротив стоял и плевался шелухой от семечек неопрятный толстяк с рыжей бородой, похожий на дьякона-расстригу.

Авдеев размышлял о том, что ему стоит предпринять дальше. Разумеется, вчерашний разговор (после этого безобразного салона, откуда он ее извлек) ни капли не повлиял на ее поведение. Чтобы Вера Федоровна отступила, потребуются обстоятельства непреодолимой силы. Например, землетрясение.

Утром ее в номере уже не было. Когда он постучался, пробегавший мимо служащий – молодой человек с щегольскими усиками и набриолиненным (так, что глаза слепило) пробором – сообщил, что со вчерашнего вечера оттуда никто не выходил, только утром какой-то мужчина, по виду разнорабочий, встретился ему на лестнице. Черт знает что, не отель, а проходной двор, возмутился Авдеев, на что коридорный клятвенно пообещал выяснить, откуда этот мастеровой взялся, куда направлялся, кто у него батюшка, кто у него матушка, а кто отец крестный и что он тут позабыл, черт окаянный.

Доктор даже боялся подумать, что бы это могло значить. Если у Веры развивается ее детективная мания, то ее немедленно следовало вывести из этого состояния, пока не наступил рецидив, – возможно, даже медикаментозным способом. Если он попросит помощи у того же Малютина, то он сможет подыскать пару крепких санитаров. Уверен, у него найдутся.

Что ж, она просила ей помочь – он ей поможет. Вывезти ее силой из города на природу – снять домик и прокапать соли лития по методу Хэммонда. Возможно, остроту маниакального синдрома удастся снять. Да, именно так и стоит поступить. Доктор Авдеев принял решение, и на сердце сразу стало легче.

Профессора Малютина он встретил в зале у бильярда, он как раз расправился со своим партнером, цедил коньяк и искал новую жертву, так что Веня очень удачно вошел в игру. Стуча по шарам и азартно (но в меру проигрывая), Авдеев завел разговор было о делах, но Малютин беседовать о больных и практике был не расположен, так что пришлось отложить до ужина.

Малютину было за пятьдесят, но был он еще свеж и крепок, широк в плечах и решителен в движениях. Каждый раз, загоняя шар в лузу, он довольно вскрякивал, задирая седую бороду, и приговаривал что-то вроде «кий в чехле не утаишь» или «средняя луза ласку любит» и тому подобное.

Авдеев отметил и английский пиджак, и жилет, и цепочку для часов рублей в полста, и сами часы – не из дешевых. Дела у доктора шли хорошо. В клубе к нему то и дело подходили, здоровались – звали то на обед, то сыграть в карты в субботу, то поехать стрелять горлиц в степь. Пожалуй, никаких трудностей с практикой у него в Северске быть не могло, подумал Авдеев, чего ж он так встревожился поначалу?

За ужином (под довольно заурядный совиньон) доктор наконец смог подступиться к делу. Начал издалека – обсудил «Курс психиатрии» Корсакова, по которому сам учился и страницы которого еще были живы в памяти, перескочил на журнал «Невропатология и психиатрия», а потом дело и до курьезных случаев дошло.

– Честно сказать, у меня не часто бывают такие сложные случаи, как ваш, – заметил Малютин после второй рюмки дижестива. – Тут, знаете, все обыкновенно, большей частью delirium tremens да женская истерия. Правда, была у меня одна пациентка, страдала лунатизмом, да…

Взгляд его слегка затуманился.

– Сложный случай… так что пришлось опробовать все, даже гипноз. Не помогло, к сожалению. Но таких маниакальных состояний не припомню, нет. Но в просьбе не откажу. Скажите, к какому часу прислать санитаров с каретой, и все мигом устроим. Про домик не беспокойтесь, есть у меня уединенная дача в десяти верстах, там вы вполне можете разместиться. Сочувствую я вам, доктор, конечно, дело у нас благородное, но уж больно хлопотное.

Авдеев поблагодарил от всего сердца, пропустил за компанию по стаканчику бренди и засобирался домой – уже было поздно, надо было проверить, не вернулась ли Вера (он очень надеялся, что вернулась). Но Малютин раскраснелся, разговорился, как и всякий старый пьяница, – Авдеев верно угадал по блеску глаз еще при первой встрече, что доктор любит поддержать силы алкоголем.

– Вообще, психика есть совершенно неведомая для нас стихия, – начал он, помахивая сигаретой и сыпя пепел на ковер. – Вот вы сторонник теории нервизма, не отпирайтесь, доктор, у вас в Москве все такие. А я, признаться, видел разное. – Он наклонился к нему, обдавая винными парами, и прошептал: – У меня больные по потолку бегали.

– В каком это смысле, Алексей Михайлович? – оторопел Вениамин.

– Натурально, руками цап-царап по стенам, потом на люстру, как обезьяна. Не здесь, нет, была у меня практика на селе, в Карпатах, в молодости. Но и здесь бывали случаи, да. Например, был случай нервной горячки, когда человек две недели не спал.

– Быть не может.

– Богом клянусь, глаз не сомкнул, ни минуты покоя не было целых две недели. Сильнейшее нервное возбуждение, военный синдром. На него даже снотворное не действовало. Ни-че-го! Ни ледяные ванны, ни связывание, ни обертывание в мокрые простыни. Только опий давал облегчение, но потом все снова возвращалось.

– Как же вы его вылечили?

Малютин развел руками.

– Сам-с переключился! Сам. Удивительный феномен этот Семенов, конечно.

– Вы сказали, Семенов?

Алексей Михайлович замешкался, полез в портсигар, прикурил еще одну.

– Кто сказал? – посмотрел он с недоумением.

– Вы сказали, что у вас был пациент, две недели не спал. Семенов.

Доктор пожал плечами.

– Черт его знает. Разве всех запомнишь? Знаете что, Вениамин Петрович, а поехали на левый берег? Я там такие места знаю, клянусь, не пожалеете! Там такие богини! Евтерпы! Терпсихоры! Феи и наяды! Не пожалеете!

Авдеев с трудом отговорился от столь щедрого предложения – мол, завтра сложный день и надо готовиться сами знаете к чему. Малютин на удивление легко согласился и, кажется, решился ехать сам. А что до их уговора, то пусть Вениамин Петрович пришлет посыльного по этому адресу, там у него кабинет, завтра он принимает с двух до шести. И все они устроят в лучшем виде. Если дело безотлагательное, то у него есть отдельная комната, где они могут больную на время запереть, там все оборудовано. Все-таки у него лучшая практика в городе.

На том и расстались. Малютин, напевая арию из «Летучей мыши», укатил к своим наядам на тот берег Шуйцы, а Веня, чувствуя легкую дурноту, поехал в «Гранд».

Чувства были премерзкие – будто он в грязи не только извалялся, но и наелся ее. Когда вернулся в гостиницу, коридорный, которого он уже прикормил рублями, как карпа хлебными крошками, подскочил и взволнованно зашептал:

– Два часа назад как заходил этот самый мастеровой, который утром был, я его, конечно, прогнал, потому как время позднее уже, нечего ему по гостинице шастать. Если дело какое есть, так ты скажи, я записку снесу, шататься не след тут. А госпожа Остроумова не приходила, нет-с.

Авдеев, движимый дурными предчувствиями, поднялся на третий этаж, постучался в номер. Услышал слабое «входите», и с сердца у него свалился целый горный хребет. Окно было распахнуто, ветер ворошил шторы, лампы были погашены. Доктор потянулся к выключателю.

– Не зажигайте свет, – попросила Вера. – Глаза режет. Идите сюда, на кресло.

Она сидела на кровати, закутавшись в одеяло, как сова, – только глаза блестели в лунном свете. Луна сегодня была щедрая, жирная, каталась, как ведьма, на хребтах домов. Волосы у Веры были распущены, вещи валялись на полу.

Вениамин Петрович первым делом сначала закрыл окно – вернее, попытался. Щеколда была выбита сильным ударом снаружи.

– Этот дурак коридорный меня не пускал, – пожала плечами она в ответ на безмолвный вопрос доктора. – Пришлось лезть по дереву, по карнизу. Хорошо, щеколды хлипкие. Надо было сунуть ему денег, но я как-то растерялась…

– Вы? Растерялись? – не поверил Авдеев, подвигая кресло и садясь рядом. Он осторожно взял ее прохладное запястье, проверил пульс. Замедленный. Щелкнул зажигалкой, освещая лицо, и поразился ширине зрачков.

– Вы ничего сегодня не употребляли?

– Только водку.

– Водку?! – ужаснулся доктор. – И сколько?

– Стопки три. Да вы и сами не без греха, Веня, я же слышу запах.

– Нет, я имел в виду ваши туземные снадобья. Вы их употребляли?

Вера покачала головой.

– Так и думал, что вы переоделись рабочим, – сказал Авдеев. – Как тогда, в Берлине. Но зачем?

– Как и тогда, Веня, по той же причине. Есть места, где себя свободно может чувствовать только мужчина, причем определенного сословия. Я была в трактире для извозчиков, на Буяновой горке, если вам интересно. Не кривитесь так, там довольно мило. Беседовала с кучером Мещерских, Зосимой. Выяснила, что Мещерский и Малютин часто ездили на левый берег Шуйцы.

– Меня он туда сегодня звал, – сказал Авдеев. – В бордель.

– Там что-то еще… – пробормотала Вера. – Так значит, вы встречались с Малютиным!

Она встряхнулась, в глазах появился блеск.

– Встречался. Хотел вас силой увезти в Москву. Просил у него знакомых санитаров.

Вера откинула волосы назад, посмотрела с интересом.

– И почему передумали?

– Я еще не передумал, – заметил Авдеев. – Но он упомянул, что к нему обращался Семенов и что он был в необычайном нервном возбуждении. Таком, что нельзя было снять никакими лекарствами. В том числе и гипноз не помог.

– Военный невроз, – сказала Вера. – И вы подумали, что я могу быть права?

– Скорее, что здесь слишком много совпадений.

– И Олю Мещерскую Малютин лечил.

Авдеев кивнул.

– Кажется, он упоминал о ней. Не называл имени, но говорил о девушке, страдающей лунатизмом. Полагаю, он не хочет, чтобы ее сейчас связывали с ним, все-таки убийство всколыхнуло весь город.

Вера долго не отвечала.

– Мне снился сон, – наконец сказала она. – Вернее, не совсем сон. Там, на берегу…

Она задумалась.

– Вы знали, что у индейцев есть поверье? Нельзя спать на берегу реки, иначе твоя душа может уплыть вместе с течением.

Авдеев, которого подобными сентенциями уже было не пронять, терпеливо ждал. Эту манеру Веры Федоровны он знал – в некоторые моменты разум ее работал удивительно, она словно шла к цели высказывания сразу многими путями одновременно. Как ручьи, ее мысли текли по множеству русел, чтобы попасть в одно море.

– Оля по городу ходила, а я за ней, а потом, знаете, как во сне бывает: я смотрю со стороны, а потом понимаю, что я и есть Оля Мещерская. Как бы она и не она одновременно. И внутри у меня дыра, Веня, вот здесь, в животе, и ничем ее не заполнить никак. Я ее руками хочу закрыть, а она все шире, подушкой, одеялом закрываю, а она все больше и глубже, и это так неправильно, что про меня маменька скажет, и папа, как я покажусь-то. Как прореха, как изъян, который ничем не залатать. И я туда вкладываю самые разные вещи, но все бесполезно…

Тут она замялась.

– И мужчин тоже туда, а она никак не заполняется. Не коситесь на меня так, Веня, я тоже читала Фройда, я знаю, что это может в его теории означать, да только Фройд не все сказал и его «Толкование сновидений» описывает опыт бюргеров, обитателей спокойной буржуазной Вены, а не нашу жизнь. Знаете ли, что такое Россия, доктор?

Авдеев, хоть и привык к прыжкам Вериной мысли, все равно опешил. От Оли Мещерской до образа России все же дистанция огромного размера.

– Ледяная пустыня, а по ней ходит лихой человек, Венечка. Ледяная пустыня у меня в животе. Вот там-то мы и потерялись, Оля там осталась, а я вернулась.

– Далеко вы уплыли…

– О, не так далеко, как вам кажется. Ну что, укрепились в мысли меня сдать санитарам? Думаете, получится?

– Уверен, – твердо сказал Авдеев. – Я ваш лечащий врач, у меня вся ваша история болезни. В случае разбирательств поверят мне. Упечь человека в сумасшедший дом не так сложно. Сложнее его оттуда извлечь. Конечно, вы потом выберетесь, но время уйдет и ваша мания тоже.

Вера беззвучно рассмеялась, он угадал по движению плеч, по изменившемуся блеску глаз.

– А если я убегу? Переоденусь опять и в окно ночью сигану?

– Не убежите. Вас дело в городе держит, вы, пока с ним не развяжетесь, из Северска никуда не тронетесь.

– Опасный вы человек, доктор, не ожидала от вас.

Авдеев пожал плечами.

– Помилуйте, мы знакомы с детства, вы же легко определите, вру я или нет. Смысла обманывать нет никакого.

– И вот прямо сдадите? В волосатые руки мужиков? Они же меня бить будут, Венечка.

– Нет, конечно, я такого не допущу, – твердо заявил Авдеев. – Лично буду следить. Проверять состояние. Ночевать у палаты.

– Наивный вы все-таки человек… – вздохнула Вера. – Что же я еще видела там, во сне… Все рассыпается и забывается. Бойтесь Лермонтова, доктор, мертвые поэты опасны, они следят за нами…

Нет, все же бредит, решил доктор. Он заколебался, когда услышал о Семенове от Малютина, но теперь опять утвердился в мысли, что надо делать что задумано. Нужно дать ей снотворное, а завтра действовать по плану. Он набрал стакан воды, накапал туда лекарство и подсел к Вере.

– Что это? Ах, валериана. Думаете, я перевозбудилась и мне мертвые поэты мерещатся? Нет, подождите. Вы читали Конан Дойля?

– Похождения бригадира Жерара? – Авдеев наморщил лоб.

– Нет, рассказы о Шерлоке Холмсе.

– Кажется, читал, но давно… Я не поклонник такой литературы.

– Холмс – гениальный сыщик, – Вера зевнула. – Читателей привлекает дедуктивный метод, который он практикует. Холмс замечает самые незначительные детали и способен связать их в единое целое благодаря своей огромной эрудиции. По чернильным пятнам на пальцах и протертым локтям пиджака он может рассказать всю историю жизни посетителя. В рассказах это производит ошеломляющее впечатление на персонажей… читателям тоже нравится. Но в реальности любой может ошибиться, даже Холмс. Всего знать нельзя, а из фрагментов можно собрать неверную картину. Я смотрю на дело иначе.

– Как же?

– Детали похожи на ковер, не надо делать выводов на основе одной улики, надо отойти как можно дальше, только тогда разноцветные нити соберутся в узор. И станет понятно все. И мертвые поэты, и дневники, и левый берег Шуйцы, и кокаин, и салон портнихи-декадентки, и белые крокусы, и сатиновое платье, и властные доктора с семейной практикой… Не усматриваете сходства между вами, кстати?

– Ничуть, – сухо заметил Веня. – Это звучит оскорбительно.

– А вы не оскорбляйтесь, Венечка, вам не идет. Так вот, надо отойти и посмотреть на все как бы искоса, не стараясь увидеть, как бы во сне, – пусть в вас совершается бессознательная работа ума, которая может связать далековатые понятия и события. Преступление похоже на стихотворение, Веня.

– Признаться, странное сравнение.

– Отчего же? Разум человека устроен так, что он ищет соответствия и подобия всему в мире. Природа – храм, где строй живых колонн. Нам шепчет позабытые слова. Лес символов, раскрыв свои глаза. Глядит, как человек бредет сквозь сон.

– Опять поэзия?

– О, вы уже начинаете разбираться, Веня, смогли узнать Бодлера. Так вот, как и в стихотворении – исходным материалом преступления служит сырая материя жизни. Финал же – чернила на бумаге или кровь на платье, рифмы стиха сопрягаются так же, как обстоятельства преступления, облака на небе и отражение в реке равны отпечаткам на пистолете, рифмующимся с фронтовыми кошмарами. Сами ж причины преступлений, та самая сырая материя, как правило, обыкновенны, как и повод написать стихи – ревность, ненависть, ярость, злоба, корысть, алчность, страх, беспокойство. Мотив чаще всего обычен.

– Вот именно. У Семенова был мотив. Разочарование, боль от предательства. Он любил ее, а она его нет. Оскорбленная честь офицера. Для суда этого более чем достаточно, а вот ваши рифмы их не убедят.

– Пожалуй, вы правы. Военный невроз, расшатанные нервы. Я видела его, он раздавлен тем, что совершил. Я даже не стала бы допытываться, почему он поместил всю свою жизнь в эту девушку. Но почему она дала ему этот дневник и сказала, что не любит?

Доктор пожал плечами.

– Как вы сказали тогда, на вокзале? Мортидо? Стремление к смерти? Развившееся как следствие глубокой душевной травмы? Знаете что? Ну-ка пейте! Завтра все обговорим.

– Надеюсь, до того, как вы наденете на меня смирительную рубашку.

– Я полагаю, завтра вы будете благоразумны.

– Как знать, как знать… – она послушно выпила и легла на подушки.

– Спасибо, Веня, вы верный рыцарь нашей семьи, – пробормотала она. – Что бы мы без вас делали. И без Гермогена, и без Франца Иосифовича.

Авдеев поправил одеяло, подставил цветочный горшок к сломанной ставне, чтобы не хлопала ночью, пожелал покойной ночи и вышел.

Его тоже клонило в сон после выпитого, но, вопреки ожиданиям, он пролежал в постели еще часа два, разглядывая полосу света от фонаря, которая резала стены и потолок. Доктору не нравилось, что паранойя Веры как будто распространяется и начинает захватывать его. Не начал ли он подыгрывать ей в ее мании? Не пора ли все это прекратить ради нее самой?

Утром Авдеев встал пораньше – два будильника завел, чтобы подскочить к шести (ключ от двери ее номера он оставил у себя), но Вера спала сном младенца. Спала она и в восемь, и в девять, и проснулась только в десятом часу. Была весела и бодра, собралась в пять минут и вышла в своем зеленом дорожном платье.

Ни следа вчерашней меланхолии, живой блеск в глазах, жажда плотного завтрака и деятельности. Иного бы это обмануло, но не Вениамина Петровича. Он-то знал, что перепады настроения у Веры Федоровны круче железных русских горок, на каких они катались в Бельгии. Если вам не нравится настроение Остроумовой, просто подождите пятнадцать минут.

Вера окликнула коридорного, когда тот командовал двумя дюжими мужиками, которые тащили по лестнице раскидистую драцену. Авдеев вспомнил, что, кажется, растение стояло в конце коридора на их этаже. Увидев Веру, коридорный так и застыл с открытым ртом.

– Дружочек, э-э-э, Петр? Верно? У меня в номере щеколда на окне повредилась, распорядитесь, чтоб починили.

– То есть как это повредилась? – опешил тот.

– Ветер вчера такой сильный был, чуть ставни не снес, представляете? А вы не слышали?

– Ветер? – коридорный хлопал глазами. – Какой вчера ветер, тихо же было…

– Резкий перепад давления, загадочная атмосферная флуктуация, – Вера нетерпеливо хлопнула перчатками по ладони. – Можете на метеостанции свериться, есть же у вас в городе метеостанция?

– Да откуда бы ей взяться…

– Вот вы, Петр, не переспрашивайте попусту, а за плотником лучше пошлите. Потом в счет включите. Да… и наперед…

Она придержала его за рукав.

– Кто бы ни приходил ко мне в любое время – пропускайте без вопросов. Понятно?

Коридорный ловко спрятал деньги и кивнул.

– Вот и славно. А куда вы… э… конвоируете бедное растение?

– На солнышко переселяем, зима кончилась, – пояснил Петр. – У входа поставим.

– Все любят солнышко, – меланхолично заметила Вера. – Но вы бы поосторожнее, все-таки заморозки еще будут. Доктор…

Она повернулась к Авдееву.

– Чем бы вы хотели позавтракать?

– Обычным завтраком в ресторане отеля. Тут недурная говядина.

– Говядина на завтрак? – сморщилась Вера. – Что за привычки у вас! Нет, это скучно! Поищем что-нибудь более интересное, с видом!

Она кликнула извозчика, и тот посоветовал ресторан купца Соловьева: лучший вид, панорама Шуйцы, Чичиковых гор и Знаменского монастыря, центр города, самый бомонд и блеск.

Ресторан помещался на высоте, возле живописных развалин старого кремля, поросших ныне березками. Где раньше русский воин сталь в сталь рубился с юрким татарином, теперь бродили только козы с монгольскими глазами и задумчиво ели молоденькую травку. Рядом господа жизнерадостно поедали каре ягненка. Что коз ничуть не заботило.

– Предлагаю пари, – заявила Вера, когда им принесли заказ. Авдеев подавился яйцом пашот.

– Какое? – Он отпил минеральной воды «Альпийские ручьи» из собственной скважины купца Соловьева.

– Если я вас до двух часов не смогу убедить, что в убийстве Мещерской замешаны посторонние лица, то мы уезжаем первым же поездом. В противном случае вы мне поможете.

– Как же? Переоденусь кухаркой и буду на рынке продавцов гусей расспрашивать про семью Мещерских?

– Вы отвезете меня к Малютину на осмотр, – сказала она.

Авдеев так и застыл. Яйцо стекало с вилки.

– Что вы задумали? – насторожился он.

– Нужно прочесть записи Малютина, наверняка он вел дневники. Для этого нужен доступ к кабинету. Скажите, что вам нужна его консультация, потом отвлеките, расскажите про любимый череп на кафедре анатомии университета – был ведь у вас наверняка любимый череп, не скромничайте. А я осмотрюсь в кабинете.

– Какой череп, что вы несете?

– Ну, какая-нибудь бездомная бедняжка, тело которой досталось науке, – пожала плечами Вера. – Наверняка ее кости прельщали не одно поколение студентов, поди и губы ей красили?

Авдеев с ужасом понял, что, кажется, краснеет. Откуда Вера могла узнать про развлечения юных студентов-медиков, он даже не мог предположить.

– Не краснейте вы так! – Вера улыбнулась. – Я шучу.

– Страшная вы женщина, Вера, – мрачно сказал Авдеев. – И помогать вам не хочется.

– Тогда я могу вломиться к нему ночью, – предложила Вера. – Это рискованней, но тоже выполнимо.

Доктор поморщился.

– Иногда мне кажется, Вера Федоровна, что вы воспитывались в трущобах Хитровки. Что бы сказал ваш отец?

– Вы же знаете, после того как я вышла замуж, он со мной не разговаривал. Но если бы это был Поля, а не я, он бы, думаю, сказал что-то вроде: «Какого черта ты так копаешься? Найди мерзавцев, сдай их на съезжую и езжай домой». Папа был человек прямой, вы же помните.

Авдеев склонился к тарелке, не желая продолжать – разговор зашел за опасную черту. Нет, надо сосредоточиться на ее пари, это шанс увезти Веру отсюда. Он прикончил яйцо, отодвинул тарелку. Может быть, сблефовать?

– Тогда едем на вокзал за билетами прямо сейчас, потому что вы никак меня не убедите.

Вера перегнулась через стол и протянула карманное зеркальце.

– Правее от вас, за крайним столиком у входа. Двое.

Авдеев нахмурился. За крайним столом сидели двое мужчин, и оба казались ему неуловимо знакомыми.

– Где я их видел…

– Рыжего вчера, у отеля. Чернявого с усиками позавчера, утром. Впервые я увидела его на месте смерти Мещерской. А потом на съезжей обоих – знаете, где? В камере, рядом с Семеновым.

– Ничего не понимаю… – пробормотал Вениамин Петрович. – Почему они тут? И что делали возле «Гранда»? Зачем кому-то следить за нами?

– Давайте развеем ваше недоумение, – Вера отодвинула стул и решительно направилась к крайнему столику. Авдеев только успел в изумлении повернуться, а она уже была у столика.

Разговор был краток: несколько реплик – и Вера возвращается обратно с загадочной улыбкой на губах, а мужчины, спешно кликнув официанта, расплачиваются и выходят.

– Что вы им сказали? – доктор не понимал, что происходит, и это его очень беспокоило. Со вчерашнего вечера все развивалось, согласуясь с обычной картиной ее недуга: сперва лихорадочное возбуждение, которое провоцирует опасное поведение, потом слабость и угнетенное состояние психики. Привычные симптомы – Вера убеждает себя в том, что нужно расследовать загадочное преступление, потом идет по выдуманному следу, а затем, истощив силы, впадает в депрессию. Собственно, его задача – не допустить особенных безумств в маниакальной фазе и смягчить последствия депрессии. Для этого у него есть целый саквояж волшебных снадобий из аптеки Келлера. Но появление загадочных преследователей ломает всю стройную картину. Эдак и на самом деле можно поверить, что со смертью Мещерской связана какая-то тайна.

Вениамин Петрович уж, грешным делом, предположил, что Вера сама заплатила господам за столиком (дабы создавать загадочную видимость и наводить романтический ужас, с нее станется) – наняла же она на Сицилии целый отряд местных оборванцев, которые донимали достопочтенного кюре, которого она подозревала в убийстве его прихожанки, вдовы, – бедняжку нашли в пересохшем колодце, и Вера была уверена, что кюре пытался скрыть их преступную связь.

Но тут Остроумова вернулась за столик – весела и расслаблена, – заказала оранжад и заявила:

– Вечером нас с вами ждут на том берегу, в трактире «Наяда». Эти господа хотят поговорить со мной.

– Вы, я вижу, уверены в победе в пари, – сказал он. – Но что за странное предложение?

– Субъекты тоже занимательные. Вы знаете, они уверены, что я сестра бедняги Семенова. Оказывается, у них есть к нему какое-то дело, которое они очень хотят обсудить со мной, но почему-то вечером и только в этом трактире. Я думаю, что взять вас с собой будет правильным. Верно?

– Господи, а почему они решили, что вы его сестра?!

– Наверное, потому что я так сказала в уголовной части. Они, знаете, в соседней камере с Семеновым сидели. А говорила я громко.

Авдееву сперва показалось, что он ослышался. Но нет, Вера и правда представлялась сестрой убийцы. Уму непостижимо.

– Господи, зачем?!

– Глупый вопрос, чтобы привлечь внимание, конечно, – она поболтала соломинкой в бокале. – Вы как маленький, Веня.

– И правда, что это я, – доктор в смятении расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. – Логично. Чего я мог ждать от вас.

Вера подозвала официанта, расплатилась и поднялась, шурша юбкой.

– Ну так что же, поедем дальше?

– А теперь куда? – Авдеев был морально готов, что она решит нанести визит полицмейстеру, судье или поставит на уши всю городскую управу. Или, наоборот, соберется наведаться на Вшивую горку, нырнуть на дно, вложить персты в самые язвы города.

– У нас еще есть время до двух часов, – Вера подхватила его под руку и повлекла на улицу. – Пора поговорить с классной дамой Оли Мещерской.

Маргарита Сергеевна Смолянская, как объясняла Вера по дороге, слишком долго избегала ее внимания, но теперь им пора пообщаться. Как раз время прогулки, и они могут застать ее во дворе гимназии.

– Да с чего вы взяли, что она что-то знает? – слабо отбивался доктор, хотя и сам не верил в свои возражения, ведь Маргарита пришла на похороны Оли, тогда как остальным, очевидно, было запрещено туда являться. Недаром никого не было, кроме двух подруг Оли, которые сбежали с уроков.

– Рифма, рифма, доктор, я вчера говорила о том, что жизни переплетаются и перекликаются между собой. Все связано, даже если не связано, Вениамин Петрович. Если бы вы хоть раз попробовали отвар из лозы духов, вы бы меня поняли.

– Вот уж увольте.

– Ну тогда хотя бы Agaricus semilanceatus, они у нас на любом пастбище растут.

– Вера Федоровна, спасибо, я поберегу психику от подобных экспериментов.

– Да шучу я, Веня, вы серьезны сегодня до ужаса. Как, впрочем, и всегда.

– Зато вы веселы.

– Да, – признала Вера. – Что-то сдвинулось, что-то задрожало… Если достаточно долго дергать за нити, по ним прибежит паук. Или Минотавр.

Она привстала в коляске, пристально поглядела назад.

– Помяни черта. Один из наших преследователей едет за нами, – сказала она. – Опасаются, что мы не приедем вечером.

Авдеев повернулся – и верно: за ними в отдалении тащилась потрепанная коляска с понурой, мышиного цвета лошадью. Довольно далеко – пассажира не разглядеть. Это мог быть кто угодно, в том числе и один из тех посетителей. Или плод воображения Веры – она с равным успехом продуцировала гипотезы, примеряла маски и гонялась за невидимым. Если палить во все стороны, рано или поздно во что-нибудь попадешь.

– Ну хорошо, есть некоторые странности в происходящем, – признал доктор. – Но это ничего пока не доказывает.

Он сделал небольшую паузу и бросил быстрый взгляд на Веру.

– Скажите честно – это вы их наняли?

Остроумова только руками развела и рассмеялась.

– Чтобы вас убедить? Если бы мне хотелось вас мистифицировать, вы бы даже не заметили этого, Веня, поверьте, вы бы все принимали за чистую монету.

– Подозрение может быть частью мистификации, – не сдавался доктор. – Вы намеренно допускаете ошибки, чтобы я вас заподозрил в имитации заговора, чтобы отвлечь меня от вашей подлинной цели, которая скрыта намного глубже.

Вера озабоченно поглядела на него, сняла перчатку и дотронулась до лба. Авдеев, ошеломленный прикосновением ее прохладной ладони, замолчал, прекратил развивать свою гипотезу.

– Веня, вам вредно засиживаться в клубе. Этот Малютин мало того что пьяница, так и вас спаивает, и курит премерзкие сигары. Вам надо больше спать.

Веня отнял ладонь от лба, с отчаянием сжал ее, машинально фиксируя пульс – размеренный и спокойный.

– Умоляю, зачем мы едем к классной даме? Здесь нечего расследовать, Олю убили в порыве безумия. Когда же вы это осознаете и оставите ее в покое?

Вера вздохнула и терпеливо повторила как маленькому ребенку:

– Чтобы поговорить о Мещерской, конечно. Мы, кстати, снова муж и жена, помните? Дочка Ксения десяти лет, производство бинтов, новое дело в Северске, вы за этим, кстати, к Келлеру и заходили. Заходили, заходили, не отпирайтесь, в случае опасности вы всегда хватаетесь за свой саквояж с лекарствами.

Авдеев отпустил ее руку. Отступать глупо, стоит держаться ее нелепого пари – дотянуть до середины дня, зафиксировать ее поражение и потом поехать паковать вещи в «Гранд». Пока они тряслись в дрожках, он успел передумать. Совершенно неважно, подкупила Вера этих субъектов в ресторане или они и правда принимают ее за сестру убийцы, – к Вере Остроумовой вся эта история не имела никакого отношения. Они едут в Москву, и точка.

Маргариту Сергеевну они застали в гимназическом саду, в тени высоких лип, которые, наверное, еще при Немигайлове были высажены. Она сидела на скамейке и читала. Тургенева.

«Не бывает такого, – подумал яростно Авдеев, – классная дама, затянутая в корсет, как в шестидесятых, и томик модного Тургенева. Такое только в дурных романах. Но вот она – во плоти, страницы перелистывает».

Доктор остался стоять поодаль, но так, чтобы слышать разговор, щурился на яркое солнышко во влажном апрельском небе, а Вера подсела на скамейку. Он видел множество раз, как она общается, но все равно поражался ее способности перевоплощаться, вживаться в новый образ. Пошла бы на сцену Вера Федоровна – примой бы стала.

Вот и сейчас она подалась вперед, ссутулилась, шляпка с пером закачалась (только сейчас Авдеев сообразил, что она надела другую шляпку, не ту небольшую элегантную, похожую на изящную лодочку, по последней парижской моде, а старомодную, с широкими полями – не шляпка, а целая баржа с перьями, какие носили лет десять назад). Конечно же, какую еще носить в Северске провинциальной купчихе?

И голос стал ниже, вульгарней, и речь, пересыпанная южными словечками, потекла смягченная, совсем не московская. «Мархарита Серхеевна» – вот так зазвучала Вера.

– А я к вам с вопросом с одним, Маргарита Сергеевна, – зачастила она, дождавшись вежливого недоуменного ответа на свое приветствие. – Я же дочку Ксюшеньку к вам хочу определить, и с Татьяной Михайловной уже побеседовала, да, и гимназию посмотрела, ох, чудо, а не гимназия. Окон-то! Свету-то! Дворец! Все говорят – лучше Немигайловской нет гимназии в Северске.

Вера зажмурилась от важности и покачала головой.

– Но на сердце неспокойно у меня. Ой, не спокойно. Я же была на вокзале, когда такое несчастье с Мещерской случилось. Вот как вас ее видела, да. И никак не могу из головы выбросить – такая она несчастная лежала, в платьице своем. Прямо перед поездом…

Вера нырнула в платок, утирая слезы. Маргарита Сергеевна сидела неестественно прямо и отвечала тихим печальным голосом. Ровно то, что ожидал услышать Авдеев, – про ужасную трагедию, про то, что все глубоко потрясены смертью Мещерской, кивала, и голос у нее дрожал от неподдельных слез, которые упали на вышитый платочек. Дальше началась симфония охов и ахов, в которой Вера причитала, что боится за свою кровиночку, а классная дама уверяла ее, что ничего подобного никогда в гимназии не происходило и никогда больше не случится, что это безумный поступок сумасшедшего человека.

– А вы его знаете, этого убийцу? – Вера опустила платочек, отняла от дрожащих губ, сжала в бледных пальцах. – Офицера.

Маргарита Сергеевна вздрогнула, смешалась.

– Да нет, откуда, может быть, видела в городском саду. Право, не знаю, городок у нас небольшой. Я слышала, его полк стоял в Северске, а потом их перевели в Волынь. Вот когда они грузились, он Олю и застрелил. Ужас, ужас…

Сколько ей лет, задумался Авдеев. Тридцать пять? Сорок? Сорок пять? Женщина вне возраста, гладкие волосы – черные, с сединой, затянуты в плотный тяжелый узел прически, строгое синее платье с рукавами-фонариками, высокий воротник, брошь-камея на воротнике, а на броши – чей-то профиль. Узкое бледное лицо, темные впавшие глаза, в которых стоят тени, как в колодце. Длинные пальцы, тонкая ладонь.

– И почему он так мог поступить, не знаете?

Классная дама пожала плечами.

– Откуда бы, Вера Федоровна, бог с вами. Я про этого Семенова ничего не знаю. С ума он сошел от японских снарядов или допился до горячки, а тут ему Оля встретилась, кто же знает, что на него нашло. Как понять поступки безумного человека?

– Так разве они… у них не было… ну вы понимаете… я слышала всякое… – Вера покосилась на Авдеева и шепотом добавила: – Были вместе…

Маргарита Сергеевна возмущенно всплеснула руками.

– Конечно же нет! Оленька была, конечно, ветреницей. И головы многим кружила. Но чтобы связаться с таким… Вы его видели? Он же низенький, колченогий, лицо в оспинах. Просто горбун Нотр-Дама! Чтобы Оля с таким…

Она покачала головой. Вытянула часы на цепочке, открыла. Вера увидела фотографию юноши, почти мальчика, в военной форме.

– Ваш брат? Простите, ради бога, я просто вспомнила своего младшего брата… Так давно его не видела.

– Я с Петенькой уж не увижусь, – сказала классная дама. – Он под Мукденом погиб.

– Господи, какой ужас, – ахнула Вера. – Такой молодой, такой красивый.

Маргарита долго смотрела на фотографию, потом поднялась, убирая книгу.

– Простите, мне пора. Цените время жизни с вашими близкими, Вера Федоровна, оно так мимолетно.

Она попрощалась и ушла – быстро и плавно, с прямой спиной, словно плывя по влажной брусчатке. Вера проводила ее взглядом. Доктор уселся рядом.

– Под Мукденом… – пробормотала Вера, постучала пальцами по сырому дереву скамьи. – Погиб Петенька… мимолетно. Слово-то какое, как из книжек, стихов Бальмонта… Пе-те-нька.

– И что теперь? – поинтересовался Авдеев.

– Полагаю, я вас еще не убедила?

– Ничуть.

– А жаль, наша Маргарита Сергеевна о чем-то умалчивает. Она знает больше, чем нам рассказала…

– У вас все знают больше, Вера Федоровна, не Северск, а сплошные парижские тайны. Под маской овец таятся львы, в подземельях катакомбы и логовища преступников. Кладов зарытых здесь нет?

– Может, и есть, я курганы не копала, но скифы здесь кочевали. Хотите, организую экспедицию? Правда, археология – не моя специальность, но, чем черт не шутит, вдруг скифскую Трою отроем?

– Нет уж, могилы я еще не раскапывал!

– Ну как хотите, – пожала плечами Вера. – Тогда будем копать наше дело.

– Ваше, Вера, ваше выдуманное дело.

– Экий вы скептик, Веня. Как вы не видите, как все соединяется, одна деталь влияет на другую, один факт тянет за собой второй. Интересно же, начальница гимназии уверяла, что на Мещерской пробы ставить негде, а классная дама, которая просто по должности должна знать все о своих подопечных, утверждает обратное. Чистая ветреница. Как бабочка. Белая сатиновая бабочка.

– Какая бабочка?! Допустим, кто-то из них врет, нам-то что? – нетерпеливо спросил доктор. – Если мы поторопимся, успеем на вечерний поезд. Давайте же, нам пора.

– Вовсе не обязательно, что врут. Они обе могут быть уверены в своей правоте, – Вера в задумчивости покусывала шов на большом пальце перчатки. – В конце концов, большинство людей живет в окружении призраков своего воображения – и счастливы.

Доктор вздохнул. Если бы Вера поняла, насколько точно эти слова описывают именно ее состояние!

– Мы обязательно уедем отсюда, – пообещала Вера. – Честное слово. Сама домой хочу, как там Поля, так давно его не видела! Но сейчас нам надо в уголовную часть. То есть сначала к Келлеру, а потом в уголовную.

– Господи, и в аптеку, и в уголовную разом? Зачем?!

– Надо же убедить вас, а времени мало. Я хочу, чтобы вы осмотрели Семенова. Как консультант антрополога.

– Теперь я ваш консультант?

– И консильери, и консультант, и доктор, и друг… Ну не хмурьтесь!

– С какой же целью?

– Освидетельствовать его душевное состояние. И даже не возражайте, у меня еще полтора часа до конца нашего пари!

– Ну что ж, – Авдеев поднялся. – Тогда не будем терять время.

У него возникло дурное предчувствие, что он зря согласился на это пари. Наверняка она все просчитала и сыграла на его желании увезти ее из Северска – как иначе он бы начал ей помогать?