Легкое дыхание

Глава третья

«Дорогой Веня!

Не корите себя, вы не виноваты. Пирожок тоже. Такова моя природа. Если хотите, чтобы мы побыстрее покинули Северск, сделайте одолжение – посетите Коннозаводческое собрание, там гуляет весь городской бомонд.

Вам нужен доктор Малютин, он человек в городе известный, с большой практикой. Думаю, вам будет просто свести знакомство с ним, вас ведь профессор Бутаков на кафедру нервных болезней звал. А он как раз большой их знаток, уверена, вам будет что обсудить.

Вера в вас верит!»

Когда Вениамин Петрович встретился со своим завтраком континенталь в ресторане на первом этаже, Веры, разумеется, уже не было в отеле. Куда ее унесли индейские боги, Авдеев понятия не имел, потому свирепо начал читать записку, которую она оставила.

– Малютин, Малютин, – пробормотал он. Поймал за рукав официанта, бесшумно уносившего пустую чашку. – Любезный, вы знаете доктора Малютина?

– Алексея Ивановича? – с готовностью откликнулся официант. – Кто же его не знает! Светило! В Киевском медицинском преподавал! Кафедру нервных болезней! Лучший доктор в Северске!

– А клуб «Гамлет» у вас где? – обреченно спросил доктор.

Официант немедля сообщил, что в «Гамлет» его любой ванька свезет, потому что место известное, рядом с городским садом и там самая респектабельная публика обретается.

Вениамин Петрович вздохнул и отправился распаковывать свои рубашки.

Тем временем Вера Федоровна гуляла по солнечным улицам города Северска. Краткий визит генерал-губернатора много способствовал его благоустройству. Пахло свежей краской. Заборы и фасады домов на первой линии были выкрашены в предписанный желтый и зеленый цвета попеременно, отчего улица напоминала характерную коробку киевского монпансье «бонжурка». Два татарина тащили вдаль тележку со старьем, оглашая окрестности призывным кличем «старье берем». Ветерок трепал голые веточки лип, высаженных вдоль Преображенской улицы в два радующих глаз ряда.

Жизнь кипела в городе Северске утром в субботу. Вот прошел благообразный мужчина средних лет в английском котелке, помахивая тростью, проехали две-три рессорных коляски и следом ломовой извозчик, перевозя двустворчатый шкаф чудовищных размеров. Тот каким-то чудом, божьей помощью и хитрой системой ремней торжествовал над земным притяжением и не падал на мостовую. Приказчик у лавки, лузгая семечки, проводил его взглядом, но тут же переключился на двух гимназисток в светло-синих сатиновых платьицах. Те заметили, заторопились, хихикая. Вера притормозила, глядя на их гимназические платья, и вот уже мальчишка-газетчик бежит навстречу, размахивает «Северским вестником» и выкрикивает, разумеется, о страшном убийстве на вокзале.

Его Вера придержала, сунула пять копеек и пробежала глазами статью на первой полосе. Интересовало ее только одно – кому же поручено дело несчастного офицера-убийцы Семенова.

Ближайшего дворника она нашла на углу – здоровый сутулый мужик прислонился к афишной тумбе, оторвал край плаката и завертывал в него табачок. Там значилось: «Только два дня проездом в Северске маг, волшебный и индийский факир Николо Франчелли». Маг и волшебник в черном цилиндре и кровавого цвета бабочке укоризненно смотрел, как дворник толстыми, поросшими черным волосом пальцами проворно сворачивает цигарку. Железные легкие у человека, мог бы хоть газету для этого употребить, а не курить бумагу с краской.

– А что, отец, где у вас в городе сыскная часть? – спросила Вера, поравнявшись с дворником.

– Это какая сыскная? – равнодушно спросил дворник, облизывая афишную бумажку.

– Эта такая, где следователь Ремезов.

– Платон Сергеевич? – дворник чиркнул спичкой, привычно прикрыл огонек ладонью от весеннего ветерка, гуляющего по Преображенской. Окутался густым дымом, что твой дьявол со старинной гравюры. – Дык на Вшивой горке. По Преображенской, стало быть, а потом все правее забирайте, потом по Целебеевской и сверните на Бунинскую. Да только вам туда зачем? Негодное место.

– Нужда есть, значит.

– Ну тогда вы, барыня, возьмите извозчика, что ноги бить. Он вас мигом свезет.

– Ничего, отец, наши ножки с побежкой, а ручки с подхватом, – сказала Вера. – Будь здоров, не кашляй.

Она сунула ему двугривенный – дворник глухо уронил: «Благодарствую».

Вера любила пройтись, потому что она ногами думала. Буквально вышагивала идеи, выбраживала их. Она и цедила поток внешних впечатлений – холодный ветер с реки Шуйцы, щебет воробьев, грохот пролетки по мостовой, ругань мастеровых у подвальчика распивочной, высокое перистое облако, перечеркнувшее сатиновое небо как жемчужное крыло архангела, – все это собиралось в копилку, звенело и звякало и соединялось в узоры, как осколки калейдоскопа.

Нет ничего лучше, чем хорошая прогулка, особенно когда надо уложить в голове разные соображения. Тем более, это было необходимо, когда она делала первый ход, вступала в новое неизведанное пространство: о, Вера хорошо помнила вчерашнее чувство – будто холодные иголки кололи руки, проходили под кожей, они были будто карамельными и таяли, оставляя легкое ощущение сладости. И тления.

Со вчерашнего дня она вступила на поле новой смерти и везде примечала ее знаки – в вывесках, в пляске воробьев в лужах, в солнце, сверкающем на мокрых булыжниках. Милосердная гостья и безжалостный грабитель, она приходит ко всем, а Вера идет по ее следу.

Как ученый и исследователь предсмертных ритуалов она видела много уходов из жизни – мирных и тихих, где родные и близкие провожают человека и тот уходит, легко ступая по воздушным ступеням, как сказал бы поэт Бальмонт, и тяжелых, когда человек цепляется за существование и все его естество вопит, отказываясь принять приход смерти.

В смерти Оли Мещерской не было легкости. Там были отчаяние, обреченность и что-то еще сверх того, дьявольская неуловимая доля. Вот за ней Вера и кралась по следу – в отличных итальянских сапогах, кстати. На заказ сшитых в Милане.

Она отмахала два квартала, потом притомилась, вскочила на подножку конки и поехала, одной ногой болтая в воздухе. Кондуктору, который к ней сунулся с замечанием, Вера бросила в два раза больше за проезд, и тот отвязался. А уж до замечаний публики ей и дела не было – она занята. Она ловила мысли, как парус ловит ветер: взгляд ее блуждал по лицам и домам, пока не налетел на еще одну юницу, которая, развернувшись вполоборота, смотрела на нее во все глаза. На лице ее читался восторг. Опять гимназистка. Ну да, конечно, она же ищет знаки, но не такие же очевидные.

Вера мысленно плюнула и соскочила. Ловко увернулась от пролетевшей коляски, ответно послала по матушке извозчика, который приложил ее крепким словцом, и пошла по тротуару.

Итак, дневник, который она вчера подобрала, принадлежал Оле Мещерской. Как она и сказала Вене вчера – дочке местного банкира, а следовательно, девушке обеспеченной и избалованной, шестнадцати лет, ученице Первой городской гимназии, прозванной Немигайловской по причине того, что лет двадцать назад предыдущий губернатор, генерал-майор от инфантерии Яков Борисович Немигайло, пожертвовал изрядную сумму на ее строительство.

Предвыпускной класс.

Сейчас Оля лежала на съезжей и, вероятно, равнодушный полицейский врач, мучаясь изжогой, рассуждал о бренности человеческой жизни, глядя на ее белое обескровленное лицо.

Убийца ее был пойман с поличным. Он не отпирался и не сопротивлялся.

Из дневника – до крайности откровенного – было очевидно, что Оля вела беспорядочную жизнь и была в отношениях со многими юношами и мужчинами. И несчастный Семенов, которому она заморочила голову, был ее последним кавалером. Но вот отчего она решила дать ему этот дневник? И почему он ее застрелил – взрослый же мужчина, военный, не экзальтированный поэт-символист?

Все было слишком театрально, слишком напоказ.

Вера завернула на Бунинскую и оказалась на Вшивой горке. Сразу стало понятно, отчего это место носило такое название.

Северск, как и древняя первопрестольная столица наша Москва, Рим или же Константинополь, тоже стоял на некотором количестве холмов. На одних располагались присутственные места, на другом – древний кремль, почти разобранный за ненадобностью и плотно застроенный коровниками и огородами, на следующем – дома купеческие и дворянские. А тут, стало быть, доходные дома, блошиный рынок-толкучка и прочие фавелы, как их привыкла определять Вера после своего бразильского путешествия. Трущобы.

На самой горке стояли доходные дома в четыре этажа, а вниз спускался широкий овраг, покатые склоны которого густо облепили домишки, хибары, шалаши и прочие укрывища, какие никакой человек и жильем-то не назовет. На крышах этих убогих хижин еще кое-где лежал снег.

И все это роилось и шевелилось, человеческие существа, как приснопамятные гоголевские мухи, топтались по всему этому многострадальному пространству, рождая в столкновениях все многообразие человеческих отношений. Вдали сверкала лента реки Шуйцы.

От Вшивой горки пахнуло такой смесью земных ароматов, да еще и сверх того отчаянием и безысходностью, что Вера на миг задохнулась. Отвернулась – почти с усилием – и двинулась к участку. Понятно, отчего полицейские тут располагаются: руку протяни – и вот он, предмет их занятий. Наверное, прямо к порогу волны моря человеческого сыскные дела прибивают.

Уголовная часть на Вшивой горке располагалась в старинном купеческом доме, еще времен екатерининских, в три этажа. Сюда тоже дотянулась благоустроительная длань городского головы, потому деревянный фасад сверкал каплями свежей, еще не совсем застывшей зеленой краски, у входа лежала куча песку и щебня, а мостовая была разворочена. В самом ее нутре, копаясь в каменном крошеве, хмурый мастеровой стучал железным молотком по камням.

Рядом остановился округлый, похожий на жизнерадостного колорадского жучка, господин. Несмотря на ранний час, он был уже подшофе, а может быть, только закончил ночные возлияния и, наоборот, уже успел слегка протрезветь. Щеки его розовели, взгляд был романтически устремлен в туманную даль. Господину хотелось пообщаться.

– А что, брат, сильно похорошел наш Северск при нынешнем голове-то? – обратился он к мастеровому, поглаживая атласное брюшко полосатого жилета.

Тот оперся на молот, поднял хмурый взгляд.

– Да какой, етить, похорошел? Кучу песка вона видите? Там лужа была – в прошлом годе цельная свинья утонула. Богомольцы к ней ходили, к луже-то. Местночтимая лужа была. А как губернатор приехал – лужу и засыпали. Вот и все, матерь его, благоустройство.

Господина как ветром сдуло.

– Уголовная здесь? – коротко спросила Вера, чтя трудовую скорбь по легендарной луже.

Мастеровой неопределенно махнул рукой, и Вера ловко пробежала по доскам, проложенным поперек канав. Маневр городского головы был очевиден: чтобы облагородить Вшивую горку, требовались силы нечеловеческие, и потому он просто перерыл все в округе, чтобы затруднить губернаторские перемещения в заданном направлении и заодно продемонстрировать рвение к благоустройству. Голова был голова, что уж говорить.

Вера прошла сквозь скрипящие сени, миновала городового, который тряс за шиворот какого-то тщедушного гимназиста, и встала посреди зала.

– Где я могу найти господина Ремезова? Из сыскного.

– А вы по какому к нему делу? – поднял глаза ближний чиновник за столом в вольготно расстегнутом кителе защитного цвета. Он макнул стальное перо в пузатую мальцевскую чернильницу прессованного стекла и флегматично ожидал ответа.

– Касательно вчерашнего убийства. – Вера вспомнила, что она барыня, и несколько картинно приложила платок к носу. – На вокзале. Имею новые свидетельства и показания.

Гимназистик в руках у городового выпучил глаза, но тут же обмяк, потому что его тряхнули так, что зубы клацнули.

– Долго ты еще, Шеншин, будешь барагозить? – спросил городовой сурово, и гимназист забормотал, что прямо вот сейчас полностью все осознал и прекратил.

– То-то же!

– Дай ты ему метлу, пусть хоть вход почистит, а то ж засрано все, – посоветовал чиновник. – Извините, мадам, за выражения, тут у нас полиция, не Смольный.

Вера махнула платочком, показывая, что в силах пережить такие слова, и чиновник указал ей в сторону облупленной синей двери. Дело обычное – в таких городках сыскная и полицейская части располагаются вместе, в одном здании, для экономии места и средств. По узкому темному коридору она добралась до комнатки, которую грустно освещало солнце сквозь пыльное окошко размером с газетный лист и два тусклых газовых рожка на стене.

Старший следователь Платон Сергеич Ремезов был в цивильном, удручен и порядочно небрит. Левой рукой он чесал щеку, поросшую жесткой черной щетиной, а в правой держал бутерброд с черным хлебом и тремя крохотными рыбками, каких на Черноморском побережье именуют хамсой. Вера вошла в тот момент, когда он отправлял их в рот – как ненасытный Полифем спутников неугомонного царя Итаки.

При появлении Веры он поперхнулся, торопливо отхлебнул чай. Отвернул голову, утерся, тяжело выдохнул.

– Простите великодушно, госпожа…

– Остроумова. Вера Федоровна. Я проездом в Северске.

– Не ждал визита дамы. Чем обязан? – следователь окинул ее быстрым взглядом человека, привыкшего составлять словесные портреты.

Вера Федоровна Остроумова, роста выше среднего, волосы темные, глаза серые, лицо скорее округлое, подвижное, нос прямой, средних размеров. Сложена… хм… весьма пропорционально в нужных местах. Корсета на гостье он не заметил. Приезжая. Сразу видно.

Одета в темно-зеленый дорожный английский жакет, юбка прямая того же цвета, коротковата – до щиколоток, а в руках смелая для Северска крохотная шляпка с вуалеткой и небольшой матерчатый саквояж, много повидавший, но еще крепкий. Мещанка или обедневшая дворянка… подумал было Ремезов, но белоснежная рубашка со сложной вышивкой и высоким воротом его сбила с толку. Дорогая рубашка. А вот руки при этом у госпожи Остроумовой не барские – длинные сильные пальцы, неухоженные ногти, темная грубоватая кожа.

На лице тоже загар – в прошлом сильный, но уже постепенно уходящий. Черт знает что такое. Учительница, из благородных?

Дама держалась спокойно. Уверенно, уточнил Платон Сергеич, и это как раз и сбивало тонкое чутье следователя. Обычно к нему люди приходили в расстроенных чувствах, а тут совершенная безмятежность – словно они в гостиной разговор ведут за чашкой чая или на гулянии в городском саду встретились.

У Ремезова не слишком варила голова и, признаться, во рту с самого утра маковой росинки не было. В нос как ваты шомполом набили, а грудь тисками сдавило. Сегодня, когда он в присутствие прибыл, вид у него был такой, что сослуживцы сначала потешались – где, дескать, Платон Сергеевич вчера так накеросинился, а потом начали его отправлять домой. Сердобольный Епифанцев собрался уже позвать доктора Рагина, но тут Ремезов замахал руками – мол, он еще живой, а Рагин только трупы и горазд резать.

Самое обидное, что Платон Сергеевич и капли в рот не брал, уж лет пять как, но вот обычно в мае такое на него накатывало – и до середины июня следователь маялся, как невинная душа в аду.

– Так чем обязан? – не слишком любезно повторил он. Бутерброд с хамсой манил. А еще сильнее – кушетка в соседней комнате, куда Ремезов планировал переместиться, как только разберется с бумагами. И тут вот такое явление со шляпкой.

Не баловали его дамы визитами. Он опустил голову к бумагам, заскрипел пером, давая понять, что занят.

Хамса пахла резко, свежо, в голове шумело, будто к порогу комнаты подступало Черное море. Как там у Тютчева? «И море, и буря качали мой челн», «Сады-лавиринфы»… Чушь какая, какие еще лавиринфы, откуда это вообще…

Вера посмотрела на него с сочувствием, взяла стул у стены и переставила к столу. Следователь поднял глаза. Заинтересовался. Стул этот был железный и весил пуда два, отлит давно, в честь юбилея прошлого городничего – так сказать, оригинальный подарок местного купечества, – и всегда служил предметом шуток для Ремезова. Неприятным просителям он всегда предлагал подвинуть стульчик ближе и присаживаться.

– Гляжу, плохо вам?

Она перегнулась, взяла стакан с недопитым чаем – следователь дернулся, но в висках так заломило, что он аж прилег грудью на стол.

– Погодите немного…

В голове стучало и ломило, стена, оклеенная полосатыми зелеными обоями, пошла белыми пятнами, Ремезов порывисто задышал. Помру вот на работе, подумалось ему. И хамсы даже не поем. Еще и чай унесли. Тоска.

Дама меж тем вышла, а затем вернулась.

– Пейте. До дна.

Ремезов сосредоточил взгляд. В стакане кружилась мутная быстрая взвесь бледных чаинок, между которыми медленно вращались сухие ломкие кусочки чего-то, что следователь определил как цукаты. Пахло чаем и еще каким-то перечным, нездешним запахом.

– Не боитесь, Платон Сергеевич, я вас не отравлю.

Ересь какая-то. Травки. Что за чушь? Разумеется, не отравит – кто б додумался травить следователя посреди присутствия.

Ремезов пробормотал, что вовсе и не боится, и пригубил. Пахло чаем и слегка какими-то незнакомыми цветами. Вкус был своеобразный – томно-болотный, как бы определил Ремезов. Он поймал один из цукатов, раскусил и закашлялся. Горечь обожгла рот.

– Гадость какая! – Он сплюнул в платок и выбросил. Что за мерзость! И с чего он позволил хозяйничать здесь этой…

Он с изумлением понял, что боль в висках растворилась. Ясно стало в голове, прозрачно и светло, как в деревенской избе на Чистый четверг. И в носу посвежело и грудь уж не давит. В глазах аж защипало. Следователь распрямился, вдохнул полной грудью и еще раз взглянул на гостью глазами, омытыми неожиданной слезой благодарности. Которую, впрочем, он тут же смахнул двумя пальцами от переносицы, потому как не велит «Инструкция чинам сыскных отделений» слезы лить при посетителях.

– Ну что, легче вам, Платон Сергеевич?

– Значительно. – Следователь наконец смог разглядеть посетительницу. Ну никак он не мог угадать, что ее привело к нему. – Что это?

Он кивнул на стакан. Внутри у него все как-то даже искрилось, как после шампанского. Посетительница сразу сделалась ему симпатична, он закинул бутерброд с хамсой в ящик стола и приготовился внимать.

– Это сушеный помет игуаны и печень ягуара… шутка, шутка. – Вера Федоровна замахала шляпкой, глядя, как следователь побагровел. – Это гелиотроп элегантум и цеструм чилийский. Отменное средство южноамериканских туземцев. Помогает при болезнях дыхания и оказывает общеукрепляющее действие. У вас же это ваше недомогание каждый раз в это время?

Ремезов кивнул. Он, признаться, растерялся – с подобным поведением ему еще не приходилось сталкиваться. Вера Федоровна была одета респектабельно, даже богато – глаз у Ремезова был наметан, он оценил и удобный крой дорожного платья, которое совсем не стесняло движений, и вышивку на рубашке, и высокие ботинки со шнуровкой. Но слишком уж сверкали серые глаза, и двигалась она так, словно привыкла совсем к другой одежде. В движениях резка, в поступках быстра и самостоятельна. И не замужем – кольца на пальце нет. Стало быть, с кем-то прибыла в город.

– Так вот, это у вас сенная лихорадка, она же лихоманка, как в народе говорят, – продолжала Вера Федоровна. Голос у нее был низкий, бархатистый. Богатый голос. – Неужто вам не говорили? Цветет тут какой-нибудь цветок, который вы не выносите.

– Да я весь этот город не выношу… – Следователь вздохнул. – Верите, я всех наших эскулапов обошел! У самого Малютина был! В Киев ездил! Все руками разводят – нет, мол, причин, здоров как бык. А что до лихорадки – сказали на улицу не выходить, дышать через платок. Как будто я могу, как барышня, с платком по городу бегать. Надо мной весь Северск потешаться будет. Так что сердечно вам благодарен, вот от всего сердца благодарен за такую микстуру, Вера Федоровна.

– Я вам оставлю отвар, пейте утром по две ложки, – улыбнулась Вера.

Ремезов обрадовался как ребенок – шутка ли, пять лет мучается, как прибыл в Северск. И только вот госпожа Остроумова его избавила от этой напасти. Так что он готов, готов от всего сердца помочь ей в ее деле, если это будет в его силах.

– По правде сказать, у меня несколько необычная просьба. – Вера задумчиво вертела в руках небольшую книжечку в зеленом сафьяновом переплете. – Касательно вчерашнего убийства на вокзале. Нельзя ли мне взглянуть на тело погибшей?

– Так… – Ремезов растерялся еще больше. И чтобы потянуть паузу, вытянул портсигар, достал папироску. Вера бросила быстрый взгляд на него, и на мгновение следователю показалось, что она тянется попросить у него папироску, но он тут же отмел эту мысль. Кажется, она не из таких. А из каких? Что за птица залетела в прокуренную комнатушку сыскного отделения города Северска, где уже пятый год томится Платон Ремезов, усланный в этот заштатный Можай за слишком длинный язык и собственное мнение, расходящееся с начальственным?

– А чем, собственно, вызван такой необычный интерес?

Вера сжала книжечку и подалась вперед. На лице ее вдруг проступило выражение хищное и до того причудливое, что Ремезова мороз пробил.

– Понимаете, я ученая, – сказала она. – Я антрополог.

– А чем, простите, занимаются антропологи? – Ремезов окутался дымом, резкий вкус табака немного отрезвил его.

– Изучают быт и верования разных народов, туземных чаще всего. Но я занимаюсь антропологией смерти.

Ремезов закашлялся. И снова его накрыло то необычное, искрящееся чувство, и к нему примешивается страх – как будто с ледяной горы вниз следователь летит, а гора высокая, выше тех, что на льду Шуйцы на святки сколачивают и елками обсаживают. Далеко лететь, конца не видно.

– Однако выбрали вы себе занятие… – выдохнул он. – Где же такому учат?

– Положим, в Оксфорде. Так вот, так уж вышло, что я была свидетелем вчерашней трагедии на вокзале. Когда застрелили Олю Мещерскую.

Ремезов поморщился. Скверное дело. Не потому что темное – тут как раз ясно все, убийца пойман с поличным, сидит в камере, зубами, вон, клацает и в одну точку смотрит. Эх, а ведь боевой офицер, и поди ж ты, накрыло как бедолагу. И не потому что Оля Мещерская – дочка Виктора Мещерского, главы северского отделения Южнорусского промышленного банка. А потому что ползут пересуды от таких дел по городу, и грязь липнет к людям, и мерзко все это. Не должны шестнадцатилетние девочки путаться с офицерами вдвое себя старше и уж так умирать точно не должны.

– Это, значит, для вас интересный случай? – хрипло спросил Платон Сергеевич. – Там, в холодной, совсем девочка лежит. Ей бы жить и жить, замуж выйти, детей рожать, мужа радовать. А ее сейчас наш Рагин рассматривает, как этот ваш… препарат в анатомическом музее. Нечего вам там делать, Вера Федоровна. За лекарство спасибо, но, увы, никак вас к телу пустить не могу.

– Я потому и пришла, – серьезно сказала Вера. – Оля нехорошо умерла. Неправильно.

Ремезов резко затушил сигарету, закашлялся, отпил лекарственный чай. Хотел сплюнуть, но сдержался.

– Как будто можно правильно! – возмутился он. – Вы меня извините, но раз уж разговор повернул в такие материи, то я начистоту буду. Вы себе выбрали очень странный предмет для увлечения, а я, знаете, повидал смерть. Очень даже повидал.

Взгляд у него стал жесткий.

– Я, знаете, и в переделках в Ляоляне, и при Шахэ побывал. Холм одного дерева – не слышали, Вера Федоровна? А на этом чертовом холме все друзья полковые у меня полегли, прежде чем мы его взяли. А на черта, спрашивается? Чтобы потом японцам отдать? Так вот я здесь сижу не для того, чтобы ваше праздное любопытство удовлетворять, и девочка эта – вовсе вам не игрушка для развлечения. Антрополог… – с горькой усмешкой повторил он. И еще раз отхлебнул чайку – по телу прямо мурашки побежали, и мысль у следователя тоже куда-то побежала, и внимание его потекло куда-то в сторону соседней комнатки, где кушетка.

К его удивлению, Остроумова не стала спорить.

– Понимаю, Платон Сергеевич, – сказала она. – Что ж, спасибо за уделенное время, не смею вас задерживать. У вас дела важные, куда уж нам.

– Вера Федоровна, прошу вас, не обижайтесь, – на Ремезова накатила сентиментальность – как будто он рюмки две уж выпил и с отвычки захмелел. Давно такого не было – вот уже и войну вспомнил.

Остроумова улыбнулась и встала. А высокая какая, изумился Ремезов, выше него будет!

– Всего доброго, Платон Сергеевич. – Она вернула стул на место у стены и вышла. И в то же время следователя потянуло на кушетку, да с такой силой, что он едва доплелся до спального места и забылся сном небритого младенца.