Легкое дыхание

Глава одиннадцатая

– Что, опять?! – в голосе Платона Сергеевича Ремезова звучали точно такие же интонации, что и ранее в голосе Авдеева. – Что ж вам неймется! Дорогая Вера Федоровна! Сходили бы на реку! Погуляли! Раков бы половили!

Следователя они застали в момент гимнастических упражнений со стулом. Снявши китель, он приседал и держал стул на вытянутых руках. На нем стояла чашка чая, налитая всклянь.

И не проливалась.

– Не люблю раков, – откликнулась Вера. – На моего учителя немецкого похожи.

Ремезов выдохнул, присел и застыл на полусогнутых, удерживая чугунный предмет мебели.

– И. Что. Вам. Надо. На. Сей. Раз? – сквозь зубы выдавил он.

– Мы к вам по делу, Платон Сергеевич. Оказать помощь расследованию. – Вера с интересом склонилась над чашкой. – О, вижу, вы завариваете мой чай! Как самочувствие?

– Спасибо, гораздо лучше. – Следователь выпрямился, поставил стул у стены, попрыгал, помахал руками, медленно поднял их над головой, опустил и выдохнул.

– Какая у вас замысловатая гимнастика, – заметила Вера.

– Китайская, – Ремезов натянул китель. Уселся за стол. – Не представите нас?

Вера всплеснула руками, засуетилась, обернулась, и Авдеев заметил, что она вдруг до крайности стала похожа на свою саратовскую тетушку Варвару, которая в их детстве часто наезжала к братцу Федору в Замоскворечье с целым обозом сушеной вишни и наливок.

– Это доктор Авдеев, мой добрый друг и большой специалист в области нервных болезней. Восходящее светило московской науки, сам профессор Бутаков его звал на кафедру, верно, Вениамин Петрович? Лучшего специалиста вам не найти, ему ваш Малютин в подметки не годится.

– Ну, я бы так не говорил, – закашлялся Авдеев от такой лихости.

– Здравствуйте, доктор, – взгляд у Ремезова был лишен всякой приветливости. – Вы полагаете, что в вашем осмотре есть смысл? Его как раз уже осмотрел доктор Малютин, вот недавно ушел. Полагаете, что разбираетесь в нервных болезных лучше него, как уверяет Вера Федоровна?

Авдеев замялся – врать он никогда хорошо не умел и был совершенно солидарен с приставом, тем более что чувствовал себя очень неловко, участвуя в авантюре Веры. Однако тут послышался топот, в дверях показался совершенно белый городовой, задыхаясь, вцепился в косяк, чтобы его не унесло и заголосил:

– Платон Серге-еич! Платон Серге-еич! Семенов того… повесился!

Ремезов подскочил, разливая чернила.

– Как повесился?!

– Обыкновенно, за шею… Я захожу, а он на окне…

Следователь подскочил, отпихнул городового – тот аж повалился на пол – и побежал по коридору. Вера бросилась за ним, ухватив оторопевшего Авдеева. Остапенко, который принес недобрую весть, замотал головой и ломанулся следом.

Дверь в камеру была распахнута, Семенов лежал на полу, рядом валялась скрученная простыня. Один полицейский склонился над офицером, равномерно хлопая его по лицу широкой ладонью – шлеп, шлеп, шлеп, – будто кусок сырого мяса на разделочную доску швыряли. Другой стоял у стены, почесывая в затылке.

– Может, водой обдать, авось в чувство придет? Правда, он синий уже…

– Да что вы тут… – Ремезов застыл в проеме. – Как же вы допустили, черти окаянные?!

– А это не мы, Остапенко ж был дежурный, – забормотали городовые. – Мы на крик прибежали, думали, он на него полез, убивает пацана… А он на окне висит и не хрипит уже…

Авдеев отодвинул его и поспешно склонился над Семеновым.

– Так Платон Серге-еич, кто же знал! – запричитал Остапенко, опираясь на стену. – Как доктор ушел, он был спокойный, тихий, прилег поспать, значит. Поспал с часок, потом спросил чернила, бумагу. Ну, я думаю, чай письмо родным или прошение какое написать надо. Дал ему, он воды спросил, ну я и отошел. А как вернулся, он уже на окне висит и ногами дергает…

– Дубина! – Видно было, что следователь хотел сказать что покрепче, но бросил взгляд на Веру и сдержался.

– Вам не стоит на такое смотреть, Вера Федоровна, – сказал он.

– Я и не такое видела, – спокойно ответила она. – Веня, ну что?

– Жив, – ответил Авдеев, отнимая пальцы от сонной артерии офицера. – Еще бы немного – и все. Сняли вовремя. Ну-ка, братцы, помогите на кровать его уложить.

Городовые подняли Семенова и перенесли на кровать. Авдеев разложил свой саквояж, начал выкладывать инструменты.

– Епифанцев, Кривенко, свободны, – сказал Ремезов. – Ты, Остапенко, тут останься, на всякий случай.

Он вынул папироску, закурил, хотел усесться на стул, но кинул взгляд на Веру и галантно, хотя и немного неуклюже, предложил ей сесть. Но Вера уже разглядывала ремень, потом посмотрела на окно. Так и есть – Семенов зацепил скрученную простыню за решетку окна, обмотал вокруг шеи и затянул. Решительный человек.

Вера потрогала край решетки – высоковат для Семенова, ему на цыпочки пришлось встать. Постарался.

Вернулась ко входу и втащила Остапенко за рукав в камеру.

– Рассказывайте.

– Так все ж я уже… – заморгал белыми ресницами городовой. – Я глядь, он там, ногами дрыг, я в крик, стал быть, тут все, ну вот. И я знать тут…

– Очень выразительный брахиколон, – нетерпеливо оборвала его Вера. – Попробуйте себя в поэзии. По делу говорите, Остапенко, по делу. Что конкретно случилось и в какой последовательности?

– А как вы, госпожа, запах-то распознали? – опешил юноша. – Я же два дня назад как одеколоном пшикался, да и то разок – в лавке Караваева, французской лавандой! Неужто такой стойкий запах…

– Брахиколон – это односложный стихотворный размер, – заметила Вера. – Шел поп, глядь – столб, лбом бах и в гроб. Стихи такие.

– Вера Федоровна хочет сказать, что ты стихами со страху заговорил, – устало сказал Ремезов.

– А… – В глазах городового мелькнуло понимание. – За братца перепужались, вот, значит, вам чудится. Оно понятно, меня тоже чуть родимчик не схватил.

– За братца? – хрипло переспросил Ремезов.

– Ну да, за братца, Ивана Федоровича. Ну, убивца нашего.

– Это вот она сестра Семенова? – уточнил следователь, кивая в сторону Веры, которая изучала носки своих французских сапожков.

– Ну да, она ж и приходила к нему по вашему распоряжению.

– И то правда, по моему распоряжению, по щучьему велению, – пробормотал Ремезов. Он встал, прошелся по камере, поскрипывая сапогами. – Сестра, стало быть… Черт знает что такое. Устроили из части балаган.

– Дак я, ваше благородие… – встрял Остапенко, но Ремезов остановил на нем взгляд прозрачных бешеных глаз, и тот сразу сник.

Авдеев молча приводил в чувство неудачливого самоубийцу, но Вера и по его спине легко считывала все, что доктор думает о сложившейся ситуации. Правильнее всего было бы немедленно удалиться – и любой разумный человек, будь он хоть трижды антрополог, выживший среди южноамериканских туземцев, так и поступил бы.

Но Вера не могла. Потому что происходило именно то, о чем она долго рассказывала Авдееву – прямо сейчас свершалась та самая рифма преступления, одни события порождали другие, накладывались друг на друга, усиливая и резонируя. Ну не мог Семенов попытаться покончить с собой просто так, не мог!

– Вы не о том волнуетесь, господин следователь, – сказала она, и тут Ремезова прорвало.

Он забегал по камере в два раза быстрее и начал сухой скороговоркой объяснять, что он вынужден телеграфировать вышестоящему начальству, что и Веру, и Авдеева немедленно посадит рядом с Семеновым до выяснения их подозрительных личностей, а выяснять он может о-о-о-о-очень продолжительное время, сами понимаете, рук не хватает, вся уголовная бумагами завалена под самую крышу, и вот тогда-то Вера на казенных харчах посидит и вдоволь наперестукивается с любезным ее сердцу убийцей, пока суд не вынесет ему справедливый приговор, а Вера не уедет отсюда после уплаты серьезного штрафа, а он, Ремезов, в этот день обязательно – вот помяните его слово, Богородица и все святые угодники, – напьется как не в себя от радости, потому что должны же быть у человека хоть какие-то радости в жизни в этом проклятущем Северске.

Все это время Вера кротко слушала его, не поднимая глаз и чуть кивая повинной головой, которую, как известно, и меч не сечет, однако смирение ее отнюдь не умягчало следовательского сердца, а только пуще распаляло его раж. Но тут Семенов закашлялся, засипел и сел, хватаясь за горло. Поперек шеи у него наливалась синим и красным полоса. Он обвел всех дикими глазами.

– Вы… зачем… меня… зачем?

Ремезов замер посреди камеры и оборотился к нему, свирепо раздувая усы.

– Легко отделаться хотел, голубчик? – возмутился он. – Наделал дел, а потом в кусты? А ведь ты штабс-капитан, Семенов, три ранения имеешь, Георгий четвертой степени! Японцев не боялся, на штыки лез! Я же знаю, что ты три пулемета с одним штыком взял! Так какого же ты…

Ремезов выплюнул измочаленную сигарету, растоптал ее и сел на стул, тяжело дыша, закашлялся и расстегнул ворот кителя. Втянул воздух с тонким свистом, полез за сигаретой, но Вера вынула портсигар у него из рук. Следователь с изумлением поднял глаза.

– Дышите медленнее, – велела она. – Спокойнее.

– Да кой черт спокойнее… – возмутился Платон Сергеевич, дергая воротничок.

– Ну что ты стоишь, Остапенко, воды принеси, быстро, – сказала она, и городовой сорвался с места.

– У вас астматический приступ, – сказала она. – Довели вы себя с этой пыльцой. А еще сигареты.

Ремезов захотел возразить, но зашелся в приступе затяжного кашля, покраснел и в бешенстве застучал по колену рукой. Выпил принесенный стакан воды, поперхнулся и опять закашлялся, задавил вздох. Замер, со свистом втягивая воздух лишь верхушкой легких.

Вера отошла к стене, оценила обстановку.

Два боевых офицера, задыхаясь и растирая горло, не в силах что-либо сказать, сидели напротив и только угрюмо смотрели друг на друга. Квадрат света из окна лежал ровно между ними. И бледный Остапенко маячил в проеме двери, как тень отца Гамлета.

Как все, однако, рифмуется.

– Остапенко, для чего пришел доктор Малютин?

– Так проведать господина убивца, то есть Семенова, он его пациентом был.

– Ты в камере был?

– Никак нет, доктор попросил соблюдать эту… врачебну тайну.

– Да твою ж мать! Какая тайна, Остапенко… – взвился Ремезов и опять сжался, выкручиваемый спазмом в бронхах.

– Сколько он провел с ним наедине? – продолжала Вера.

Городовой пожал плечами.

– Да я не знаю… Дак чаю я попил и… – он замялся.

– Ну что?

– Цигарку сбегал покурить, – признался Остапенко.

– В деревню сошлю, – просипел Ремезов. – Коров… сторожить.

– Да цигарка ж одна, ваше благородие…

– Значит, минут десять, не меньше. Там еще языками зацепился, с дворником поболтал, на воробьев поглазел, полчаса как не бывало, – подытожила Вера. – Так оно было?

Остапенко понурился.

– Ничего подозрительного в камере не слышали?

– Никак нет. Ничего не слышал. Тиканье разве…

– Какое тиканье? – не понял следователь.

– Ну такое… тук-так, тук-так…

– Какое тиканье… Остап… енко… ты меня в гроб хочешь…

– Да как можно!

– Ну, Платон Серге-еич, не нервничайте, все выясним, – успокоила его Вера, но Ремезов отчего-то не успокоился.

– Было тиканье, – шепотом подтвердил Семенов. – Помню. Малютин пришел, спросил о самочувствии, поговорили. Дал выпить лекарство. Потом я уснул. А потом вот очнулся уже на кровати.

– То есть вы не помните, как хотели повеситься? – Авдеев озабоченно еще раз зачем-то проверил пульс, поймал взгляд Веры и пожал плечами. Семенов потер горло и криво усмехнулся.

Вера прошлась, взяла со стола железную кружку.

– Отсюда лекарство пили?

Штабс-капитан кивнул. Говорить ему было, очевидно, трудно, что неудивительно. Как трахею бедняге не раздавило. Вера поглядела на остатки чая.

От кружки шел слабый запах хлороформа.

– Что… что вы там унюхали, Вера Федоровна? – просипел Ремезов. Глаз у капитана был острый.

– Снотворное, вероятно, – Вера задумалась. – Доктор дал успокоительное, а потом господин Семенов проснулся и у него случился нервный приступ. Так сказать, делириум тременс, да, доктор? На почве потрясения.

Глаза Вениамина Петровича расширились, но он поймал быстрый взгляд Веры и неуверенно кивнул.

– Снотворное? – с сомнением переспросил Ремезов. – Тременс?

– Конечно. Алексей Михайлович же давно наблюдает господина Семенова. Вот и дал ему успокоительное.

– Верно, давно, – пробормотал следователь. Голос к нему постепенно возвращался. – Да вы откуда знаете?

– Я же сестрица его родная.

– Тьфу ты! – Следователь похлопал по карманам, потом свирепо уставился на портсигар в ее руках.

– От… от… отдайте, – потребовал он.

– Когда приступ пройдет, – спокойно сказала Вера.

– Доктора, наоборот, рекомендуют… – Ремезов опять закашлялся. – Дым… успокаивает…

– Врут ваши доктора, – Вера пожала плечами. – Впрочем, дело ваше, травитесь.

Она вручила ему портсигар, Ремезов вытянул сигарету, помялся и запихнул обратно.

– И что вы… сестрица… узнали…

– Вы же читали дневник, – сказала Вера. – Сложите факты вместе. Оля пишет о Малютине в дневнике, где компрометирует его, Малютин как врач наблюдает Семенова, Семенов убивает Мещерскую, Малютин посещает его, и Семенов пытается покончить с собой. По-моему, все очевидно.

– Но совершенно недоказуемо, – к Ремезову возвращался голос. – У Малютина практика на полгорода: и городской голова, и прокурор, и товарищ прокурора – все у него консультируются. К тому же они с Мещерским не просто друзья, а деловые компаньоны. Стал бы он развращать дочку своего ближайшего друга? Хороший адвокат легко объяснит это чередой совпадений и выставит меня дураком. Я говорю «меня», потому что вы отсюда уедете, а кашу расхлебывать мне. И вообще, воздержитесь от разговоров здесь…

Он многозначительно посмотрел в сторону Семенова, который прислонился к стене и растирал шею, погруженный в свои мысли. В другой руке у него была кружка с успокоительным, которое накапал Авдеев.

– Непременно уедет, сегодня же, – поддержал следователя Вениамин Петрович.

– Надеюсь на вас, доктор, – Ремезов посмотрел с благодарностью. Вот она, мужская солидарность.

– Ну что ж, тогда позвольте откланяться, – Вера повернулась к выходу. – Нас ждет поезд, еще вещи собирать.

– Зря вы меня сняли, – сипло сказал Семенов. – Все равно ж расстреляют. Я же не просто хотел уехать… я вместе с ней хотел. Мы в Южную Америку хотели уехать.

– Куда?! – Вера застыла в дверях.

– В Аргентину, – вздохнул офицер.

– Чтобы в пампасах пасти торос вместе с гаучос, – не сдержалась Остроумова. – Попивая мате. Зачем же в Аргентину, в Бессарабии полно степей, там бы и кочевали. Как Алеко с цыганами.

– Куда бы вы дальше Конотопа уехали? – заметил Ремезов. – На офицерское жалованье до Америки – что за блажь? Свела тебя девица с ума.

– Зачем же мне жалованье… – пробормотал Семенов, – когда есть офицерский капитал.

Ремезов вскочил. Лицо его побелело.

– Это что же ты, Семенов, товарищей обокрал? Капитал полка к рукам прибрал?!

Он задумался и хмыкнул в усы. Успокоился, взглянул на него с сочувствием.

– Совсем в голове помутилось? Зачем на себя наговаривать? Мало тебе умышленного убийства? Полк твой уехал с миром, и никто из начальства про пропажу капитала не говорил.

– Конечно, уехал, и капитал с ним уехал, – подтвердил Семенов. – Я хотел по пути его взять, раз уж с сейфом не получилось. Мы с Олей вместе хотели уехать, на том поезде…

– Каким сейфом? – остолбенел Ремезов. – Что за сейф, Семенов?!

– Тайный… сейф. За книгами… – он опустил голову и кренился к подушке. – А там пусто… куда банкир все деньги дел… Открыли, а там шаром покати.

– Как открыли?

– Обыкновенно, Оля код знала…

– Семенов! Семенов! – следователь обернулся к доктору. – Вы ему что дали?

– Валериану, настойку, – пробормотал Авдеев. – Вероятно, реакция на предыдущее снотворное. Пусть поспит, допросите его позже.

– Да уж допрошу, – пообещал Ремезов. – Все вытрясу. А вы…

– Все-все, уже уезжаем, – замахала руками Вера. – Сегодня же.

– А вы в Северске пока задержитесь, – сказал следователь.

Теперь уже доктор пришел в замешательство.

– Простите, Платон Сергеевич, но я как врач настаиваю, что Вере Федоровне необходимо как можно быстрее уехать.

– А я как следователь уголовной части говорю, что вам необходимо погостить у нас в городе, – повел усами Ремезов. – Еще…

Он взглянул на Веру.

– Три дня, не больше, – сказала она.

– Три дня, – заключил следователь. – И все это время прошу сообщать мне о ваших перемещениях.

– Но… – начал Авдеев.

– В интересах следствия! – отрезал Ремезов. – Все, прошу вас покинуть помещение части. Остапенко, а ты тут сиди и глаз с него не своди!

Ремезов прошел вместе с ними до самых дверей. Вера уж подумала, что следователь теперь глаз с нее спускать не будет, чтобы она опять чьей-нибудь сестрой не прикинулась, но у Платона Сергеевича были другие резоны. Он задержал ее, пока Авдеев ловил извозчика и тихо сказал:

– Что-то неладно с этим делом, Вера Федоровна, пожалуй, что вы и правы. Шулеров помните? Которые рядом с Семеновым сидели?

– Припоминаю, – заинтересовалась Вера.

– Так вот к Семенову в камеру кто-то хотел пробраться. Позавчера под утро. Думаю, что они, голубчики, подкупили ночного сторожа. Но не выгорело, спугнули их. Тогда они вернулись в камеру и ушли своими ногами, когда срок отбыли.

– Что ж вы их не задержали? Нашли бы способ…

– Я б нашел, – рассвирипел Ремезов и потянулся за сигаретой. – Да только мне доложили, когда их и след простыл.

Вера Федоровна хотела сказать, что ушли беглецы недалеко, но тут Веня уже второй раз ее окликнул, придерживая извозчика. Так что она быстро попрощалась, еще раз пообещала держать следователя в курсе и пошла к Авдееву.

Когда они уселись в коляску, доктор хмуро смотрел в сторону. И молчал.

– Верно вы сказали, Веня, сплошные парижские тайны города Северска, – весело сказала Вера. – Ну не хмурьтесь так…

Коляска прыгала по камням. Авдеев не отвечал, а только тихонько сопел, как игрушечный мёрклиновский паровозик, который Вера привезла из Парижа для саратовских племянников.

Вера попыталась его утешить:

– Технически я вас не убедила, это деус ин махина, уголовный бог из машины, воля случая, игра судьбы.

Вениамин Петрович засопел громче, растравляя пары.

– Вы выиграли, – сквозь зубы признал он. – Не понимаю, каким образом, но вы убедили Платона Сергеевича в реальности вашей фантазии.

– Да не я убедила, а Семенов! И Малютин! – всплеснула руками Вера. – Неужели вы не видите, что все становится сложнее с каждым шагом расследования? Все накручивается виток за витком! А знаете что? Давайте разрубим гордиев узел! Едем к Малютину. Вы же знаете адрес?

– И что мы там будем делать? – доктор взволновался. Идея, которая казалась ему еще совсем недавно разумной, – отвезти Веру и прокапать хорошенько, чтобы все фантазии из головы вылетели, – теперь выглядела очень сомнительно.

– Закончим серию визитов блестящим выпадом, ударной строкой, так сказать.

– Опять ваши метафоры…

– Вениамин Петрович, если Малютин каким-то образом заставил Семенова повеситься, это же прямое доказательство его причастности к смерти Мещерской!

– Да невозможно это! – воскликнул доктор. – Когда доктор ушел, Семенов спал, городовой сам сказал.

– Очень даже можно, – заметила Вера. – Он дал ему слабую дозу хлороформа. И тиканье, о котором говорил Остапенко, я думаю, что это метроном.

Авдеев несколько секунд размышлял, потом нахмурился.

– Вы хотите сказать, что он использовал медикаментозный гипноз? Усыпил его и внушил ему повеситься? Но это же невозможно, он же говорил сам, что Семенов не мог уснуть две недели, его только опий брал!

Вера пожала плечами.

– Вот его и спросим.

Однако планы их расстроились. Кабинет доктора Малютина оказался закрыт, а дворник, флегматично кормивший приблудную тощую рыжую кошку колбасными обрезками, сообщил, что доктор сегодня и не заезжамши, и вряд ли сегодня будет, разве что завтра. Прислал прислугу забрать кой-какие документы, а сам – нет, и не бывало.

– Странно, он говорил, что сегодня ведет прием, – удивился Авдеев.

– Вероятно, поменял планы, – предположила Вера, оглядывая прозрачными серыми глазами деревянный двухэтажный особняк, половину которого Малютин снимал под свой кабинет, и высокий дощатый забор, и заросший сад, вытягивающий корявые ветки над забором. За распахнутыми воротами в теплой пыли прыгали воробьи, потом они вспорхнули и на миг в проеме показалась морда – Авдееву почудилось, что медвежья. Но это был пес – чудовищный, лохматый, громадный, наверное по пояс ему.

– После попытки убийства Семенова.

– Мы не можем этого утверждать! – нервно заметил Авдеев. Признавать причастность коллеги по цеху к подобным вещам ему не хотелось.

– Как скажете, Венечка, как скажете. Какой у вас пес там, однако, славный, – заметила Вера, обращаясь к дворнику. – Откуда такой?

– Доктор привез с Кавказу. В прошлом месяце два пальца одному отхватил, – заметил дворник. – Влез, дурак, чего хотел – непонятно. Вот Брут его и шуганул.

– Так не поймали?

– Только пальцы нашли, – вздохнул дворник, очевидно огорчаясь, что Брут не предоставил вора в полном комплекте. – Я в полицию их снес, чтобы, значит, они преступника нашли, так они меня и погнали. Иди, говорят, Фаддей, паси гусей. Дурак на дураке там сидит, ей-богу. Платон Сергеевич, правда, у них голова, один меня выслушал, пальцы, значит, к делу приобщил. Сказал, что сыщет вора-то.

– Платон Сергеевич – голова, – подтвердила Вера. – Ну, мы пойдем тогда.

– Передать что доктору? Кто заходил-то?

– Скажите, что его давняя знакомая, Фемида Урановна, заглядывала, – сказала Вера. – Заждалась, повидаться хочет, еще заглянет.

Дворник важно кивнул, мол, все передаст в лучшем виде.

– Даже не думайте. – Авдеев сжал ее локоть для убедительности, когда они отошли.

– Веня, вы о чем? – подняла бровь Вера.

– Вы прекрасно знаете! Вы это чудовище видели? Оно же вас разорвет в клочья!

– Обязательно разорвет. И полетят клочки мои по закоулочкам.

– Вера Федоровна!

– Веня, отпустите, мне больно.

Авдеев разжал пальцы. Вот дурак, он и правда стиснул ее так, что наверняка синяк останется.

– Простите… ради бога… я просто испугался за вас.

Вера погладила его по плечу рукой в перчатке.

– Я знаю, Веня, знаю. Не нужно волноваться, я не полезу в пасть к этому монстру просто так, мне моя жизнь дорога. Но вас не удивило, что у Малютина во дворе такая тварь?

– Папенька ваш, помнится, тигра держал, – напомнил доктор.

– О, Мурзик! – Вера совсем по-детски расплылась в улыбке. – Совсем забыла! Ваша правда! Бедняжка, он совсем одичал после смерти папы, и его пришлось пристрелить.

– Вы обещаете, что не будете взламывать кабинет Малютина? Вера Федоровна, умоляю вас…

– Клянусь! – Вера подняла руку, смеясь. – Сегодня мне не до схваток с дикими зверями. Никаких кавказских барсов. Нам бы пообедать и отдохнуть. Вы же помните, что вечером визит в трактир «Наяда»?

Авдеев промолчал, его обуревали нехорошие предчувствия, ощущение грозы, надвигающейся из-за горизонта – ее еще нет, но ты уже чувствуешь движение воздуха, который качает верхушки деревьев, и небо вдали наливается чернотой, еще немного – и грянет, раскроит небо молния от края до края.

Такую волну подняла Вера в тихом Северске.

До «Гранда» они докатили быстро, но у входа им наперерез бросилась фигура, в которой доктор с неприятным изумлением узнал ту самую портниху, с которой он застал Веру в тот ужасный вечер.

– Вера, погодите, Вера! – она схватила ее за руки, прижала их к губам. – Куда же вы пропали?

– Что вы себе позволяете? – возмутился Авдеев.

– Веня, ступайте, мы пройдемся и поговорим. – Вера осторожно высвободила ладони. – Белла, дорогая, вы не нервничайте так.

– Я не могу… – засопел Авдеев. – Как я вас отпущу с этой особой?

– Все вы можете. Не будьте скучным дураком, – отрезала Вера. – Я никуда не денусь, у нас еще вечером дела, вы же помните. Все, Веня, идите уже. Я скоро вернусь.

И пошла с Беллой под руку, неторопливо, будто прогуливаясь.

Доктор только выдохнул и отправился в ресторан. Рекомендация Малютина пропускать по маленькой после обеда казалась ему теперь не такой уж и нелепой.

– Ну что вы, право, – смеясь, говорила Вера, держа тонкие дрожащие пальцы в своих ладонях.

– Вера, послушайте, послушайте меня, – зашептала Белка. – Куда же вы пропали?! Никак не могу выбросить из головы нашу встречу… Вам не понять, каково здесь жить, в этом городе, я тут как в клетке…

«Как же все не к месту и не вовремя», – подумала Остроумова. Как знала, что не стоит начинать все эти игры, что ей стоило просто зайти в салон и выйти, узнав необходимое! Худшего и придумать нельзя было – именно сейчас ей совершенно не нужна эта неловкая сцена. Но если Белку сейчас оттолкнуть, кто знает, что с ней будет дальше?

Зрачки у Изабеллы были как острие иглы, она, очевидно, себя плохо контролировала и в таком состоянии могла сотворить что угодно. Будто некая тень над ней кружилась, и Вера чувствовала, что в воздухе искрится и копится напряжение – та самая рифма преступления, рифма смерти, которую она впервые ощутила в этом городе на Северском вокзале.

– Ну что вы, Белла, что вы так разволновались? У меня были дела…

– Да, ваши дела! – саркастически откликнулась Белка. – Наслышана про них. Вы про смерть Мещерской весь город расспрашиваете. Неужели вам ее отец заплатил за расследование?

Вера опешила.

– С чего бы?

– Всем известно, у Мещерского денег куры не клюют, полгорода в его земельную ипотеку вложилось. А он денег набрал и укатил на курорты.

– Но здесь нечего расследовать, убийца же известен. – Вера решила разыграть карту доктора Авдеева.

– Тогда зачем она вам? Зачем вы приехали к нам?!

Вера задумалась. Это вопрос, который задавал ей Веня с самого начала и на который очень сложно было ответить. Чтобы восторжествовала справедливость? Для земной справедливости есть полиция, для небесной – Господь Бог. А ей что надо?

«Успокоения», – подумала Вера и поняла, что произнесла это вслух. Белла дико на нее посмотрела.

Они дошли до городского сада – как раз здесь она поймала двух гимназисток, которые устроили за ней слежку, и здесь же, в тени патриархальных лип, нашлась и для них с Беллой скамеечка. Укрытые плотной стеной сирени, отрезанные от мира, они остались вдвоем. Вера усадила ее на скамейку, села сама рядом.

– Вам нужно отдохнуть, – мягко сказала она. – Сколько вы спали?

– Не знаю, – Белка замотала головой. – Ничего не знаю, не понимаю. После нашей встречи все как в тумане. Я даже не помню, чем занималась весь прошлый день. Кажется, искала вас. Да. Искала. Сказали, что вы в «Гранде», ждала вас возле него. Все хотела сказать… Помните, зачем вы посетили нас? Впрочем, неважно, забудьте!

Она встала, но Вера удержала ее. Отпускать в таком состоянии ее будет безумием.

– Постойте, договорите.

– Нет, нет, я зря сюда пришла!

Начались шекспировские страсти, пошел принц Датский куролесить, подумала Остроумова.

– Я полагала, что в тот вечер произошло нечто… нечто особенное. Когда вы ушли, я ни о чем больше думать не могла, только о вас, о том, какая вы… нездешняя…

– Прошу вас, сядьте.

Белла охотно села. Вытянула тонкую папироску, закурила.

– Говорят, вы сестра этого убийцы… Это правда?

«Что за город, – вздохнула Вера. – Сплетни как пирожки разлетаются, никакой интимности».

– А что еще говорят?

Белка нервно затянулась.

– Говорят, что вы сумасшедшая… В это я верю, – она тревожно засмеялась. – Рыбак рыбака, как говорится… Давайте уедем? Прошу вас! Я тут больше не могу, не могу, понимаете?! Куда угодно. В Москву, в Париж, к черту на именины!

Вера только вздохнула, представив, как будет выглядеть их совместное с доктором и Беллой путешествие. Белла истолковала ее по-своему, она встала, нервно кусая губы, ухватила веточку сирени и принялась обрывать почки.

– Думаете, я ничего не понимаю? – с горечью спросила она. – Портниха-еврейка из какого-то захолустья. Ни ума, ни таланта, ни красоты. Зачем я вам нужна? Вы ведь забудете, как меня зовут, как только в вагон сядете! Забудете, не отпирайтесь!

Остроумова посмотрела на эту тонкую нервную девочку с сочувствием. Что бы она сейчас ни сказала, Белка ее не поймет. Для начала ей надо выспаться, успокоиться и прекратить чрезмерно стимулировать нервную систему посторонними веществами, подсказал ее здравый смысл, почему-то голосом Венечки, – и Вера с ним согласилась.

Поймала своими большими руками ее узкую ладонь, посмотрела в глаза, где метался сухой темный огонь, – пальцы ее вздрогнули, но ладонь Белка не отняла. Возможно, она делает большую глупость, наверняка даже, но оттолкнуть Белку сейчас было просто невозможно.

– Я не могу вам дать никаких ответов сейчас, – мягко сказала Вера. – У меня здесь дело, и пока я с ним не развяжусь, то не уеду. Но потом, обещаю, что возьму вас с собой в Москву. Три дня, уже даже два. И мы уедем.

Белла несколько мгновений испытующе смотрела на Веру. Все-таки она была умная – что-то прочитала в ее глазах, поняла что-то, скрытое меж ее слов, за умолчанием – ни да ни нет, а возможно. Наверное, то, что и сама Вера себе боялась сказать.

– Два дня. Я буду ждать, – сказала Белла. Выбросила веточку, нежно погладила ей пальцы и ушла – рвущаяся, тонкая, несчастная. Вера только вздохнула.

Она никогда не умела вести такие разговоры. Ни дружба, ни симпатия сейчас ей не нужны – люди влекутся к ней, как мотыльки, но огонь вокруг нее не для живых, это призрачное пламя. Оно не греет, а обжигает.

Вера никак не могла забыть тот сон – с растущей из пупка лозой духа, лианой мертвых. Смерть Оли Мещерской врастала в этот город, как язва, как отсутствие смысла. Чем больше Вера узнавала о ней, тем неуловимей становился ее образ – распутница, жертва, хищница, наивная девочка, растленное дитя, она будто жертва, которую Северск положил в основание своего существования. Почему она? Только ли это случайность? Или неизбежность?

Она пошла по усыпанным гравием дорожкам. Был уже вечер, и сад наполнялся горожанами, афиша у входа обещала две лекции от «Общества разумных развлечений» – о вреде пьянства и таинственной жизни на других планетах, на открытой площадке под аккомпанемент гитары и балалайки давали дивертисмент – какой-то калмык, разодетый под китайца, показывал простенькие фокусы, а вдоль высокого берега плавали наемные лодочки – кавалеры налегали на весла, а дамы прятались под кружевными зонтиками от лишних глаз.

Его она узнала сразу – хотя и не видела до этого. Доктор Малютин высаживался из коляски у входа и со смехом подавал руку какой-то даме. Он был такой, как и описывала его Оля, – красивый, крепкий, с серебряной бородой, элегантно разделенной на две части.

Он, очевидно, направлялся в «Элизиум» – ресторан, павильон которого примыкал к саду. Вера уже собралась перехватить его, не очень понимая, что ему скажет и что будет делать, она просто не могла пройти мимо. Будто невесомые руки легли на спину, подталкивая ее вперед, будто в ее сердце вошло чье-то чужое желание, и она посмотрела на его мужественное лицо с чувством, в котором смешивались страсть и ненависть. Но в последний момент остановилась – они прошли мимо, образ женщины усложнился, она увидела морщины вокруг глаз и слишком плотный слой пудры, дешевую нитку жемчуга, подшитый подол платья, пышную шляпку и почувствовала слишком сильный запах духов. И Вера поняла, что это за женщина, откуда она взялась. Да из тех самых краев, куда им сегодня с Авдеевым предстоит ехать. А затем она поймала на миг взгляд Малютина и остановилась. Это был тот самый привычный оценивающий мужской взгляд, взгляд, в воображении пробующий женщину на вкус, взгляд, какой мужчины даже не в силах сдержать, сталкиваясь с женщиной, но в нем не было радости предвкушения и самодовольства, как можно было бы ожидать. В конце концов, у Малютина предполагался интересный вечер. Было только лихорадочное желание этой радости, стремление забыть о чем-то, вытеснить за границы сознания что-то очень неприятное, и оттого он громко, с порога, начал требовать лучший столик и лучшего шампанского и хлопотал вокруг своей дамы на один вечер, и хохотал, задирая серебряную бороду.

Вера проследила за ним, пока он не сел за столик, и только тогда вспомнила, что не ужинала и что ее ждет в отеле Авдеев. И наверняка напридумывал себе черт знает что.

Она торопливо кликнула извозчика и поехала в «Гранд».