Легкое дыхание

Глава тринадцатая

Дом Мещерских располагался на высоком берегу Шуйцы, среди старинных купеческих домов. Был он в три этажа и выстроен по модному киевскому плану – с пышным порталом о шести колоннах, с круглыми угловыми башенками, остроконечными, с жестяными флюгерочками и с чудом чудным – оранжереей на крыше, оскорбляющей консервативный взгляд северчан стеклом и металлом.

По стенам вился узор болотных трав, он же повторялся в гнутой чугунной решетке забора, и спокойные горожане ворчали, проходя по улице мимо «ранжерии», как они быстро окрестили дом Мещерского, что-де дурные деньги рукам покоя не дают. Разбогател Мещерский на железнодорожных концессиях и земельных займах и швыряет на ветер ассигнации.

Раньше в Северске как строили? По утвержденным планам, где все чин чином расписано – какой дом для первой линии, какой для второй, где положено из камня строить, а где можно обойтись и деревом. Все там расписано до малейшего гвоздика: и какой краской надлежит фасад окрашивать и на сколько аршин от края дороги отступать. Вот оно как раньше было, раньше порядок, а нынче всяк строит как бог на душу положит.

На этом обыкновенно променад степенного горожанина уводил его далее, к старинным северским особнякам купцов первой гильдии Еремеевых и Мордашевых – зданиям темным и уже ушедшим в землю аж до подоконников, но зато выстроенным по всем стародавним, свыше установленным правилам, но жара накопленного возмущения прохожему хватало аж до церкви Святителя Николая, которая венчала холм дальше по улице.

Вера потрогала пальцем чугунные листья на решетке, отлитые с редким искусством. Не здесь банкир их заказывал. Дом был большой, и двор большой, он угадывался за зданием, Вера мысленно уже шла по нему, располагая на своих местах кухню, каретный сарай, конюшню, гостевой флигель, палисадник. А может, и небольшой парк там скрывается, переходит в песчаные береговые увалы, поросшие бурьяном и терном, которые круто сбегали к реке, перерезываясь узкими оврагами. Пойдешь гулять, оступишься – и прощай, головушка садовая, лететь тебе до самой реченьки. У ворот слева, в тени опушенных зеленью акаций, дремали гипсовые львы.

Вера вошла во двор, остановилась у черного хода как бы в нерешительности. Разгладила платье, платок поправила. Было тихо. По двору медленно брела белая, с рыжим пером, курица, загребая лапой весеннюю пыль. Дверь распахнулась, на крыльцо вышла женщина – в замасленном переднике, с красными распаренными руками, волосы ее были укрыты белым платком.

Кухарка, к гадалке не ходи. Отдуваясь, она выволокла полное ведро. Смерила Веру взглядом.

– Тебе чего? – спросила она, выплескивая под забор помои.

– К Елизавете Мелентьевне я, – скромно, но с достоинством сказала Вера. – Брат мой, Иван Федоров, с Зосимой вашим, кучером, говорил. Сказал, могу подойти, если работа надобна.

Коренастая, с красными распаренными руками, кухарка остановилась на крыльце. Уткнула кулак в бок.

– Зосима, Зосима, хрыч пьяный, – сказала она. – Как-бут он хозяин тут, Зосима твой! Ишь, распоряжается тут, ровно приказчик. Залил вон твой Зосима глаза с утра и в конюшне дрыхнет. А мы тут дом прибирай.

– Стал быть, нет работы? – кротко спросила Вера, оглядываясь. Курица добрела до сарая, поковыряла желтенький глазок мать-и-мачехи и скорбно побрела обратно.

– Работы всей не переделаешь, – вздохнула кухарка. – Горе у нас, барышню нашу застрелили. С револьверу. Вот поминки у нас, дел непроворот. Не слыхала, что ли?

Вера покачала головой.

– Мы недавно приехали, с Дерюгина мы.

– Это где такое? – задумалась кухарка.

– Дак за Севском.

– Далеко заехали, разве в Севске работы нет? Тебя как звать?

– Вера я, Вера Федорова, – она опустила глаза, уклоняясь от пристального взгляда кухарки. Та вытерла руки о передник.

– Я Оксана Пахомовна. Жди здесь, – велела она. – Спрошу Лизку.

Ждала Вера недолго – курица едва успела вновь пересечь двор, как кухарка вернулась.

– Елизавета Мелентьевна ждет тебя, – передразнила Оксана. – Прямо барыня, а не экономка. Через коридор пройдешь и направо. Да смотри не натопчи там, Дерюгино!

Вера кивнула и юркнула в приотворенную дверь, только и успев приметить, как кухарка ловко ухватила рыжеперую за нежную шею. Как говорится, зачем курица перешла дорогу? Чтобы попасть в суп.

Миновала кухню, чадную, полную прислуги, которая варила, пекла, резала и строгала, прошла по коридору и пришла в людскую, как по старинке именовали у них комнаты прислуги.

Лизка, Елизавета Мелентьевна, ждала ее там – женщина лет сорока с поросячьим вздернутым носиком и раскосыми, чуть монгольскими глазами. Вид у нее был чуть шальной, и Вера, грешным делом, подумала, что взяли ее в дом не только за профессиональные качества. Впрочем, ее дело не судить, а изучать человеческое в человеках, так что она совершенно спокойно предположила, что у экономки мог быть роман и с Малютиным, и с Мещерским. Она не за этим сюда пришла.

Экономка одобрительно осмотрела ее.

– Здорова ты, матушка, крепкая, – сказала она. – Это хорошо. Работу, значит, ищешь?

– Ищу, Лизавета Мелентьевна, – почтительно склонила голову Вера. – Работа нужна. Тятенька у нас хворый, ему в прошлом годе конь на живот наступил, он лежит, не встает.

– А что ж тебя замуж не взяли до сих пор-то? Нет, что ли, парней в Дерюгино? Ты вон какая здоровая, заместо лошади можешь плуг тащить.

Вера опустила глаза и постаралась пустить слезу. Это было сложно – от экономки несло кислым потом, в горле першило и хотелось чихать.

– Был жених, Ефимом звали, – глухо сказала она. – Сговорились родители, да и я не против была. Да только загибнул он. Поехали они с артелью в Чернигов, он полез на крышу, кровельщик он был, и сорвался. Насмерть и расшибся, хребет переломил себе… как хворост его переломало, ни единой косточки в теле не осталось целой.

Слезу-таки она выдавила и утерла ее платочком.

– А тятька, значит, уже больной был, мать тебя, глупую, второй раз замуж не снарядила, вот ты в девках и осталась? – подытожила Елизавета. – Жалко твоего Ефима, но мы все под Богом ходим. Про барышню нашу слыхала?

Вера кивнула, но губы поджала – к Ефимушке своему она уже успела привязаться, соколику и обидных слов про него слышать не хотела.

– Вот красавица была, каких не найти, – сказала экономка. – Ровно солнышко. А вот оно как все случилось…

Она вздохнула.

– Ну вот, слушай. Работы полно, это верно. Вторые поминки готовим, а хозяин половину прислуги рассчитал и хозяйственные деньги тож ополовинил, так что взять не могу. Но на сегодня работа есть – надо в жилых комнатах прибраться, Марфа слегла, так что бери тряпку и начинай полы протирать. Аглая тебе покажет, что где. А я тебя копейкой не обижу. Ну так что?

Вера кивнула, мол, дневной приработок лучше, чем вообще никакого, Елизавета Мелентьевна кликнула Аглаю – толстую рябую девку с масляными глазками, та вручила ей тряпку и погнала прибираться.

Ох и наползалась она на карачках в этот день! Прибрались они в гостиной, в жилых комнатах первого этажа, в старой детской, которая была заставлена мебелью в чехлах, в учительских комнатах, где приторно пахло гвоздикой, и во всех кладовых.

Аглая больше болтала и зевала, чем работала, и Вера сразу поняла, зачем она к ней приставлена – следить, чтобы приблуда из Дерюгина ничего не стащила. Но она быстро прониклась к ней расположением, вызнав про горькую судьбу Ефимушки, и вскоре они устроили перерыв – Аглая взяла молока и хлеба на кухне, и они расположились на первом этаже, в гостиной, возле теплой, протопленной с утра голландки.

С кухни потянуло борщом и блинами, а Аглая рассыпала крошки, вздыхала о барышне и рассказывала домовые сплетни – про кухарку Оксану, про Елизавету, у которой с кучером Зосимой были сложные любовные отношения, про старого их дворника Кондрата, который с пьяных глаз чуть не спалил сарай, взявшись выкуривать оттуда ос, про барышню, конечно, тоже говорила, но все пустое, не за что было и зацепиться – как ее обхаживал гимназист, тот самый Шеншин, как ей записочки свернутые все оставлял в ограде, а она нет-нет и пройдет по палисаднику и записочку выдернет. Он и сейчас к дому приходит, не может ее забыть.

– А она его любила, стал быть? А офицер этот – что тогда? – спросила Вера, стряхивая крошки в ладонь и закидывая в рот, точь-в-точь как ее прабабка-покойница из села Дерюгино.

Аглая фыркнула.

– Барышня? Ольга Викторовна? Да она никого не любила! Вот те крест, сколько тут разных кавалеров вилось, ровно осы возле сахара. Да только знаешь что?

Она пригнулась к ней, уперла взгляд раскосых глаз.

– Оса-то самая она и есть. Лицом в мать, а характером в отца – тот ничего не упустит, и она такая ж! Страшная порода эта мещерская, прости господи! Я ее хорошо знаю, ходила за ней последний год, прислуживала! Натерпелась!

Она покачала головой и мелко перекрестилась.

– Да чего уж теперь говорить! Упокой душу рабы твоей Ольги, отпусти грехи ей.

– А что батюшка ее?

Аглая фыркнула.

– Семь шкур сдерет и восьмой не пожалеет. Денег куры не клюют, а ему все мало. Слыхала же? Рассчитал половину людей в доме, а с остальных вдвое больше требует. Я, говорит, скоро приеду и все самолично проверю. Что бы, говорит, дом блестел.

– Так он ко вторым поминкам, стал быть, будет? – уточнила Вера.

Аглая закивала, но тут ее кликнули и она вышла, махнув в сторону прихожей и тряпки с ведром – дескать, там тоже приберись. У Веры уже, признаться, ломило спину и ныли руки, но она послушно взяла ведро и направилась в прихожую. Но быстро ее миновала, перешла в другое крыло и очутилась в обеденной зале с камином. Тишина, лепнина, зеленоватые обои и светло-янтарный мелкий паркет. Синие шторы были опущены, отчего казалось, что зала заполнена морской водой. Большие часы в углу монотонно тикали. И под это гипнотическое тиканье Вера неслышно проскользнула сквозь бирюзовую мглу. Дальше ей велено было не ходить, дальше был хозяйский кабинет. Она проскользнула в дверь, беззвучно закрыла за собой.

Здесь была полутьма – плотные шторы задернуты, газовые рожки погашены. Вера чуть сдвинула штору, и узкое лезвие солнечного света рассекло кабинет. На стене портрет хозяина, он оставался в полутьме, но что-то Веру в нем смутило. Как будто она видела этого человека… Очевидно, это был хозяин, Виктор Мещерский, но где она могла его видеть? Приземистый, широкий, с тяжелым каменным взглядом.

Потом, решила Вера. Времени мало, а перед ней стол банкира – орешек знания. Хороший стол, дуб и накладки из палисандра, в верхних ящиках бумаги, фляжка с коньяком, нож для бумаг, засохшая чернильница. Нижний ящик заперт. По обеим стенам шкафы – до потолка, за стеклами книги. Энциклопедии, экономическая и юридическая литература. Она присела, вынула стилет и надавила на язычок замка – просто наудачу. К ее удивлению, ящик открылся. Вера не знала, что найдет, но подборка порнографических книжечек вроде «В плену страсти», «За мгновение до страсти», «В аду страсти» и прочих брошюрок в духе «Когда я был мужчиной» в пересыпку с фотографиями, где упитанные красавицы и атлетические усачи демонстрировали акробатические трюки во славу Эроса, ее удивила.

Прав был Зосима, в голодном теле жена Мещерского держала.

Она поднялась, быстро огляделась – ей послышался шум и будто бы шаги. Семенов говорил о картине… и такая нашлась. Небольшая гравюра меж книг на открытой полке. А за ней – сейф. Разумеется, заперт, но это уже было неважно.

Все слова Семенова подтвердились: он был с Олей в кабинете отца и открывал сейф – и ничего там не нашел. Вот и пещера с сокровищами, но без сокровищ. Вера вернула картину на место, задвинула ящики и покинула кабинет. Удивительно, но Аглая появилась только минут через десять, облизывая жирные пальцы – на кухне, значит, угостилась блинцами, пока Вера тут в поте лица полы протирала.

За это время, будь она воровкой, все столовое серебро бы вынесла.

Потом она протирала в комнатах наверху и таскала воду из здоровенной бочки во дворе – хозяин все намеревался протянуть трубу и насосом подавать ее прямиком из Шуйцы, но пока только рабочие прокопали длинную неглубокую канаву на заднем дворе и разворотили забор. Чугунные трубы, закупленные Мещерским, так и ржавели под навесом возле конюшни, у старой коляски, под которой дремала коротколапая чернявая дворовая Жучка.

Верхние комнаты, как успела заметить Вера, тоже не все были отделаны – кое-где и обоев даже не было.

До самого вечера, пока солнышко не покатилось по золотым маковкам Знаменского монастыря, с них – на розовую тучку, изогнувшую спинку, а с нее – за синий лесок, поросший на Чичиковых холмах, не разгибала спины пришлая Вера из Дерюгино – Елизавета Мелентьевна все соки из нее намерилась выжать. Теперь в густеющих апрельских сумерках она вышла за ворота, сжимая в руке дневной заработок – целых пятьдесят копеек. Можно было поужинать в трактире, позволить себе и чай с баранками, пожалуй.

Экономка работой ее осталась довольна, звала завтра – надо было прибраться на заднем дворе, и кабы Вера и вправду искала работу, то стоило бы постараться, но у нее были сомнения, что Елизавета сможет ее взять в штат. Дела у Мещерского, кажется, шли неважно. Но с чего бы? Куда утекали его деньги? Уж не на левый ли берег Шуйцы, в карманы тех самых шулеров?

Впрочем, неважно, сейчас ей нужна горячая ванна и…

От ограды дома Мещерских отошел молодой человек, прошел мимо, и Вера так и застыла – пораженная его форменной высокой фуражкой с лакированным козырьком, гимназическим мундиром и бледным лицом с черненькими усиками. Юноша шел быстрым шагом, да еще в горку, и Вера, проклиная и Аглаю, и Елизавету, и весь свой трудовой день, на негнущихся ногах бросилась за ним.

Это же надо – гимназист Шеншин собственной персоной! На ловца и зверь.

– Молодой человек, – визгливо прокричала она, поравнявшись наконец, – угостите папироской!

Господи, что она несет? Вокруг тихие мещанские дома, люди за желтыми окнами с белыми занавесками чай пьют и детей по головке гладят, а она изображает бланкетную проститутку.

Шеншин дико глянул на нее и шарахнулся в сторону, но Вера была быстрее. Уцепилась за локоть как оголодавший клещ. По правде сказать, она изрядно запыхалась и теперь использовала юношу как буксир. Тот резво тянул вперед.

– Отстань, дура! – сказал гимназист. – Пьяная, что ль? Щас фараона кликну, он тебя на съезжую определит.

– А зови, – согласилась Вера Федоровна. – Я ему скажу, что ты дом Мещерских ограбить хотел, касатик.

Шеншин дурным карасиком дернулся с крючка, но Остроумова держала крепко.

– Да ты что несешь, баба ты глупая…

Тут они добрались до вершины холма, где высился первый газовый фонарь – посланник прогресса – возле темно-кирпичного здания Северского общества взаимного кредита. Они выплыли из весеннего быстрого полумрака, и в обманчивом газовом свете под вывеской «Уголь Меерсона и прочие удовольствия» гимназист разглядел лицо Веры.

– Вы… вы… – залепетал он. – Вы почему тут… Вы же были в салоне Чарушиной… И на похоронах Оли… И в участке тоже…

– Это я у вас хотела спросить, дорогой Шеншин, почему вы порог Мещерских обиваете, – строго спросила Вера. – Оставьте уже бедную девушку в покое. Она умерла!

– Я знаю, – тихо ответил Шеншин. И заплакал.