Легкое дыхание

Глава шестая

Опять галки. Расселись, как старухи, на березах. До чего ж мерзкая птица.

Вера прошла по тропинке, встала поодаль от свежего провала ямы, за старой березой. К березе кренился мраморный ангел, под которым на постаменте вились золотые слова: «Покойся с миром, милый друг, ушла от нас во цвете лет». Почву по весне повело, и надгробие покосилось.

Вера прочла имя и даты. Тоже молодая девица. В прошлом году умерла. Мор в Северске, не иначе.

Вера была не в духе.

Вчера была ночь – такая же черная, как те, в Крыму, в Париже, в Ла-Чоррере. Пришли сны – те самые, которые начались после того, как она выпила шаманский отвар. Ей снилась лиана мертвых – проклятая лоза, выходившая из ее пупка к дымным небесам.

Она была телом, она была тленом, она была землей. И она же одновременно карабкалась по этой лозе, все выше над отелем, над Северском, сквозь облака к слепому пятну Луны. Лиана тянулась все выше, во рту вставал едкий привкус отвара, она поднималась, росла сама из себя, ощущая, как тычется слепой ее росток, нащупывает в воздухе причину собственного существования.

А затем, пробив твердые небеса, она выбросила крутящуюся верхушку в леденящую черноту. И разжала пальцы, отпадая от самой себя, но не отрывая взгляда от распахнувшейся перед взглядом бездны, полной звезд, ярче которых над ней висела Луна. Ослепительная, холодная, беспощадная и великолепная Луна, царица серебра – как мишень для стрелы охотника, предел и начало существования.

Такова ее смерть, которая была ее началом, поняла Вера, падая спиной – прочь от бархатной черноты, которую делал еще темнее сверкающий испятнанный диск, ее предел, задающий ее же начало.

«Мы рождаемся, неся впереди себя свой конец как единственную причину существования», – думала она, а падение все ускорялось, падение было неизбежным, в этом падении рождалось время ее жизни…

Она проснулась в холодном поту. Долго пила воду. Стояла у окна. Глядела на фонарь. Вход в отель освещался резким белым электрическим светом, давно ей привычным, а дальше по улице выстроились газовые фонари, мягкий свет которых не столько рассеивал, сколько разбавлял тьму. Тускло блестела влажная мостовая, на стеклах оседал пар от дыхания. Ночь, улица, фонарь и луна, бегущая в разрывах облаков.

Вера вспомнила сон, дрожь прошла по спине. Все те же видения, которые гонят ее по кругу, – улица, фонарь, ночь, тьма и лиана мертвых, по которой она то ли карабкается в верхний мир, то ли спускается в мир подземный. Но каждый раз срывается.

Уснуть она так и не смогла. Утром смотрела на Веню волком, что он так и не решился рассказать, что же такого разузнал от доктора Малютина. А рассказать ему хотелось, видно, что на языке слова, как караси на сковородке, прыгали.

Но Вера залпом опрокинула кофе с ликером, куда для бодрости замешала немного растолченных ягод гуараны, потом они взяли извозчика и поехали туманным утром к назначенному часу на кладбище.

Дорогой она смотрела в сторону и прокручивала в голове вчерашний визит в уголовную часть. Когда она добавила лиану тимбо? Ведь до того, как Ремезов отказал? Почему она решила, что он так поступит? Здесь чувство реальности начинало ее подводить: не могла же она предвидеть, что он не пустит ее к Оле, но почему-то насыпала ему в чай семена лианы.

Индейцы бы сказали, что ее вела сила шо или же юксин, мистическая сила жара всего живого, которая указала ей единственно верный путь действия. Как бы там ни было, именно благодаря тому, что Ремезов уснул, ее визит в покойницкую прошел без осложнений.

Хоронили Ольгу за городом, на новом кладбище, отделенном от города широкой площадью, полной мусора и всякой дряни, выступающей из раскисающего льда и снега. Здесь было холоднее. К тому же весна в этом году выдалась поздняя, снег не сошел еще и на открытых пространствах, а в оврагах лежал плотными синеватыми клиньями. Черные кузницы по краю площади выдували в небо темные столбы дыма.

Коляска тряслась, извозчик недобрым словом поминал градоначальника и местных кузнецов, которые загадили площадь так, что ни пройти ни проехать. Они миновали мужской монастырь – приземистые белые стены, игрушечные башенки и высокая золотая глава собора, встающая над деревьями. Над золотыми маковками кружились черные, будто сгустившиеся из дыма, галки.

На кладбище было довольно много людей – все-таки такое убийство! Девушка среди бела дня! Дочь самого Мещерского! Но близких Оли среди них не было. Толпились зеваки, которые не поленились в эту апрельскую распутицу потащиться на кладбище, бодро строчил в блокнот молодой человек в клетчатом кепи – очевидно, репортер местной газеты, топтались молодые люди в костюмах с венками в руках – посланные, очевидно, от банка Мещерского, богомольцы и богомолки в черном, местные нищие и прочие захожие.

Родители Оли Мещерской, как Вера уже успела разузнать, потолкавшись среди старух в кладбищенской церкви, отсутствовали, потому что в это время года ее мать, Анна Федоровна, всегда лечилась на кислых водах на Кавказе, поскольку давно страдала чахоткой. С ней же был и младший сын Мещерских, Анатолий. Разумеется, телеграмму на воды отбили, но на третий день родители никак не успевали.

Говорили, что с матерью случился нервический припадок. Говорили, что Мещерский пьет третий день. Много чего говорили, как всегда.

Так что хоронили Олю домочадцы, работники банка и какое-то количество праздной публики. Вот цветов было много, корзинами полкладбища уставили, не поскупился банкир. Каких только не было – и оранжерейных роз, и крымских тюльпанов, и ирисов, и камелий, и маргариток, и лилий, и азалий, и ноевских гиацинтов – прямиком из Сухума, и рододендронов в горшках. Гигантские венки из белых астр-иммортелей подпирали березы, арфа с человеческий рост, собранная из нежнейших эйлерсовских ландышей, клонилась к могиле, будто забытая мать.

«Бедная девочка, – подумала Вера. – Весь последний год она провела будто в аду и теперь уходит почти в одиночестве, заваленная цветами».

– Знаете, дикие племена по-разному прощаются с мертвецами, но одно у них общее, – сказала Вера доктору, который приютился с ней за березой. – Уход члена общины – знаковое событие для остальных, иногда это многодневный праздник, иногда горевание, иногда и то и другое, но никогда так поспешно и небрежно туземцы своих мертвых не хоронят.

– Очень странно, – согласился Авдеев. – Еще не так жарко, и к тому же есть средства сохранить тело. Вполне могли бы дождаться приезда родителей.

– Говорят, на скорых похоронах настоял семейный доктор, который, кстати, был в церкви, а потом уехал, – заметила Вера. – Удивительно, конечно, такое рвение к православным обрядам у врача. Я думала, вы все поголовно атеисты.

– Профессия способствует, – заметил доктор. – Но в любом случае без распоряжения родителей ее не стали бы хоронить.

– Что Малютин вам рассказал вчера?

– Ничего существенного, – пожал плечами Авдеев. – Пару случаев из практики, пошлый анекдот. Держался он отстраненно, я бы сказал, даже настороженно. Посоветовал, кстати, подвергнуть вас процедуре лечения электрошоком.

– Это не поможет, я у папеньки в шесть лет стащила аккумуляторную батарею в мастерской и лизнула клеммы… – рассеянно пробормотала Вера, выглядывая из-за березы. – С тех пор все и покатилось. Видите вон ту женщину? В этой дурацкой траурной шляпке десятилетней давности? Это Елизавета, экономка.

Доктор взглянул на низенькую полную женщину лет сорока с пухлым лицом и вздернутым поросячьим носом.

– А рядом кучер Мещерских, Зосима, – продолжала Вера, указывая на мужчину лет сорока пяти в кафтане, какие обычно носят небогатые провинциальные купцы. На голове у Зосимы торчал, как черный гнилой пень, старый господский цилиндр. Видимо, Зосима счел его подходящим для траурного события.

– Полагаю, они могут немало рассказать о жизни Оли Мещерской в последние месяцы. Родители, очевидно, уделяли бедняжке не слишком много внимания. А вон рядом, смотрите, женщина – маленькая, вся в черном. Зонтик у нее черный. Плачет в платочек. Ну такая, мышка в летах.

Доктор видел.

– Это классная дама Оли Мещерской, – с удовольствием заключила Вера. – Маргарита Смолянская. Все тут, голубчики. Кроме Малютина, он простился с Олей в церкви. Лицемер. А рядом, с таким длинным унылым лицом, на маринованный огурец похоже, мужчину видите? Это главный бухгалтер банка Мещерского.

– То есть вы смотрины устроили?

– Все, кто пришел к ее могиле, – подозреваемые.

– Господи, да в чем? – изумился доктор. – Вы же сами все видели! Нет сомнений в том, кто убил Олю! Убийца – Семенов, он пойман и ничего не отрицает.

– Видела, как и весь вокзал, – подтвердила Вера. – Вопрос только в том, что именно. Убийство? Самоубийство, замаскированное под убийство? Или нечто иное?

Вениамин Петрович покачал головой.

– Нет, нет, дорогая, вы меня в свою паутину не заманите, нет уж! – Он решительно сунул руки в карманы пиджака. – Вы меня за этим притащили сюда?

– Ну, Веня, может же быть мне просто скучно. Или я боюсь покойников.

Последнее предположение доктора окончательно возмутило. Он пробормотал нечто неопределенное, но выражающее сомнение в том, что Вере Федоровне хоть когда-нибудь может быть скучно. «Скорее, – предполагал доктор, – у нее опять зреет какой-то хитроумный план, в котором требуется мое участие». Но Вера в ответ неожиданно улыбнулась так слабо и беспомощно, что доктор, который был готов к ее обычной иронии и язвительности, растерялся.

– Вера Федоровна, а как ваше…

Она прервала его жестом. Опускали гроб. Четверо мужиков, сноровисто перебирая руками, опускали на веревках гроб. Влажная земля осыпалась с глинистых краев могилы. Священник сказал несколько фраз тихо, так, что они не долетели до них, люди начали прощаться. Вот Елизавета подошла, пошатнулась, захватила горсть земли слабой рукой и бросила вниз. Следом Зосима, а затем остальные домочадцы. Последней подошла классная дама, на краю она пошатнулась, словно ее потянуло вниз, уронила горсть земли и отошла.

– И вот это любопытно, – заметила Вера, указывая на двух девушек-гимназисток, которые тоже выглядывали из-за дерева. В легких коричневых пальто, закутанные в платки, они почти сливались с общим фоном. Ближе подойти они не могли, опасаясь встречи с классной дамой. – Барышни прогуливают.

Доктор пожал плечами.

– Подруги, вероятно.

– Все это очень грустно, – заключила Вера. – Из родных только прислуга и врач-растлитель.

Когда прощание закончилось, мужики взялись за лопаты и принялись закапывать. Работали они быстро и слаженно, сбросили чуйки и, оставшись в поддевках, махали лопатами в четыре руки. Потом старший отошел, присел на покосившееся гранитное надгробие, свернул самокрутку и принялся командовать остальными, которые ставили большой дубовый крест.

Народ разошелся, ушли и домашние Оли, и классная дама. Тогда к могиле боком подобрался какой-то кривой, коренастый и широкоплечий нищий в драном тулупе, из рукавов которого торчали поросшие черным волосом ручища. Схватился за крест, будто хотел его выдернуть, но только сильнее вдавил в землю. Вера заинтересовалась, но нищий, будто почуяв, что на него смотрят, дернулся, шагнул в сторону и исчез за рядами надгробий. Вера осталась. Она смотрела в прозрачный воздух, будто чего-то ожидая, и только когда Авдеев тронул ее локоть – сам невольно замирая от этого, как гимназист какой-то, – пришла в себя. Вдохнула глубоко, огляделась серыми призрачными глазами. Кивнула и пошла к выходу по боковой аллее.

– Так вы мне хотели показать могилу Мещерской?

– Нет, что вы… – Вера, казалось, еще не совсем вернулась из своего созерцания, глядела на верхушки берез, проклюнувшиеся редким зеленым пухом.

– Мы же с вами дочку в Первую гимназию хотим определить. Вот сейчас туда и поедем.

Доктор сбился с шага.

– Надо познакомиться с директрисой. Как же я без мужа приду, мы люди почтенные, недавно в Северск переехали. Вы вот торгуете медицинскими товарами, думаете открыть здесь производство бинтов, а я Ксюшу воспитываю, доченьку. Уже присмотрели квартиру в доходном доме Левашова, который с башенками, на Преображенской. Семь комнат, бельэтаж. Жалко, что центрального отопления нет, не добрался до Северска прогресс, но зато голландки в каждой комнате. Очень все продумано. А еще там мусоро-про-вод! Чудо какое.

Вера покачала пальцем со значением.

– И лифт для кухни, опять же. Кстати, Преображенская недалеко от Соборной, где располагается гимназия, так что ходить Ксюше будет легко. Девочка она старательная, но уж больно тихая, в отца. Мы ее дома обучали, но вот сейчас ей уже десять, и мы решили…

– Вера, Вера Федоровна, дорогая, пощадите! – Авдеев замахал руками. – Я это все не запомню, господь с вами. Что за авантюра?

– Да вам и не надо, я для себя повторяю, – сказала Вера. – Вам всего лишь нужно попасться на глаза дворнику и классным дамам. А дальше вы свободны до вечера, если только не хотите составить мне компанию и прогуляться до уголовной части.

Такого желания доктор не испытывал. Однако и оставлять Веру без надзора он не хотел. Разумеется, он мог бы догадаться, что она потащит его не просто на кладбище, а отведет ему особую роль в сегодняшнем дне – у Веры всегда несколько комбинаций сразу в голове складывалось. Единственный, кто мог выиграть у нее в шахматы, это был ее младший брат, Аполлон Остроумов. Но зато в покер, вист и любые другие карточные игры она и его обыгрывала.

– Я буду ждать вас на улице, – решил Авдеев, когда извозчик повернул на Соборную – широкую улицу, обсаженную кривыми тополями. Возле трехэтажного здания, обнесенного высоким решетчатым забором, коляска остановилась.

– Немигайловская, – причмокнул извозчик. Всю дорогу он баюкал раздутую щеку, перевязанную лохматой тряпицей, и сосал и облизывал больной зуб с такими охами и цоканьями, что к концу поездки доктор уже подумывал провести мужичку санацию ротовой полости, не слезая с козел.

Случись такое, Вера Федоровна записала бы все в блокнотик, мрачно подумал Авдеев. Как особый обряд врачебного племени.

По кованой решетке сада равномерно и однообразно, как чугунный прибой, повторялся фигурный вензель гимназии. Они прошли сквозь арку входа, Авдеев придерживал Веру под твердый решительный локоть и думал, сколько они еще пробудут в этом городе. Она играла в расследование с большим энтузиазмом и втягивала в эту игру все больше людей. «Нехорошо, – подумал Авдеев, – все это нехорошо кончится. Но что я могу? Связать ее и увезти силой? Вот тут настанет конец и практике, и всякой дружбе. Был бы жив старый Остроумов, он бы ее образумил».

Хотя Веня знал, что не образумил бы.

По раскисшим газонам прыгали галки, сушили серые спины камни дорожек, похожие на черепах, и сырым деревом пахли короба клумб, еще не разобранные после зимы. А вдоль бордюра уже пробивались крокусы, и они пошли вдоль них, словно по следу из хлебных крошек.

У парадного входа, в тени, дворник колол лед, избежавший апрельского солнца, и затем выбрасывал на мостовую. Толстые, синеватые на изломе сахарные куски блестели на солнце. Пахло влагой и гниловатыми листьями.

В просторном входном зале Вера царственно проплыла в гардероб – она умела так ходить, по-купечески, давала волю остроумовской породе, – сбросила жакет с плеч, даже не оборачиваясь, и доктор поспешно подхватил его.

– Прогуляйтесь по залу, Вениамин Петрович, осмотритесь. Вон там в углу, кажется, бюст Авиценны. Пообщайтесь с коллегой.

Она прервала классную даму, которая отчитывала двух младшеклассниц – красных, запыхавшихся от бега по сборному залу, спросила, где кабинет директора, и поднялась по лестнице, следуя указанному пути.

В гимназии царило нездоровое оживление. Девочки, которых она встречала, провожали ее любопытными взглядами, по углам перешептывались, где-то за зеленой стеной зимнего сада даже плакали. Ей показалось, что она пару раз услышала фамилию Мещерской. Кажется, Олю здесь любили.

Вера на мгновение остановилась в широком, сияющем натертым паркетом коридоре, посмотрела на огромные окна – в каждое будто вставлен кусок пронзительного апрельского неба, – и ей почудилось, что в дальнем конце коридора мелькнуло сатиновое платье Оли Мещерской. Шелест, шорох, шепот, и синие губы ее беззвучно смеются, и чулок сбился, и румянец на бледных щеках – вот же они, протяни руку и коснись.

На стенах, выписанные аккуратным каллиграфическим почерком, располагались цитаты великих педагогов. Вера миновала бюст Аристотеля, постучалась, дождалась ответа и вошла. Кабинет начальницы был необыкновенно чистый и большой. Морозы давно отступили, но дров в гимназии не жалели и от блестящей голландки тянуло теплом. Обстановка была примерно как в директорском кабинете на Бестужевских курсах, и Вера ощутила слабое приятное прикосновение ностальгии.

Высокие книжные шкафы вдоль стены – она привычно пробежала по полкам взглядом и с удовлетворением выхватила имена Монтессори, Ушинского, Песталоцци. На столе «Журнал министерства народного просвещения», «Педагогический вестник» и, вот уж удивительно, толстовское «Свободное образование». В ногу со временем идет начальница.

Вера смотрела на молочный пробор в аккуратно гофрированных волосах начальницы и думала, как он рифмуется со свежестью ландышей на письменном столе. На стене, над столом, во весь рост стоял государь-император в парадном мундире среди какой-то блистательной залы. Начальница подняла глаза от вязания. Она траура не носила, мельком заметила Вера.

Татьяна Михайловна, родная сестра доктора Малютина, слушала ее рассказ доброжелательно и рассеянно, пока Вера, комкая платочек и вздыхая, говорила о воображаемой дочке Ксении, о делах и прожектах мужа и планах на будущее.

– Боюсь, ничем не смогу помочь, – пожала она плечами. – Учебный год подходит к концу, и зачислить вашу дочь мы могли бы только в следующем году. Однако конкурс у нас десять человек на место, и я, право, не знаю, насколько ваша дочь сможет…

Вера тут же упомянула, что они, конечно, готовы поддержать гимназию и вообще товарищество Авдеева никогда на нужды образования и науки не скупилось, что вызвало благожелательный кивок начальницы. Она пообещала сделать все, что в ее силах, как только Вера напишет заявление и принесет документы.

– Вот только меня одно тревожит, – добавила Вера, поднявшись с мягкого гамбсовского полукресла и встряхивая перчатками. – Недавнее трагическое происшествие… На вокзале.

Спицы в руках начальницы остановились. Затем Татьяна Михайловна медленно накинула петлю.

– Какое происшествие?

– Убийство! – всплеснула руками Вера. – Девочка! Совсем юная! Ее застрелили средь бела дня. Кажется, она была ученицей вашей гимназии. Как же ее звали… Оля… Оля…

– Оля Мещерская, – подтвердила начальница. – Ужасная трагедия. Но что же поделать…

Она подняла на Веру темные глаза.

– Я хорошо ее знала. Не раз она сидела на вашем месте, не раз мы с ней говорили о ее поведении. Сколько раз она заливалась слезами, сколько раз просила ее простить. Ах, Оля, Оля…

Начальница покачала головой. Легко выпрямилась, обвела взглядом кабинет. В голосе ее зазвучала гордость.

– Поверьте, Вера Федоровна, мы очень много внимания уделяем и нравственности, и нормам морали в нашей гимназии. Любой, любой в Северске вам подтвердит, что Немигайловская гимназия – это знак качества, знак подлинного достоинства и чистоты. Никогда наши выпускницы и ученицы не давали повода себя обсуждать. И то, что случилось, легло тяжелым бременем на всех нас. Для всех нас это большое горе и удар.

Она вздохнула, спицы блеснули и чуть слышно звякнули друг о друга.

– Я понимаю, что так говорить непедагогично, но… бывают такие натуры, какие уже не спасти, как ни старайся. Они словно с самого рождения летят к своему ужасному концу. Как бабочки на огонь. Это так печально.

Вера даже не нашлась, что ответить – оригинальный педагогический подход начальницы ее ошеломил. Вот тебе и передовые идеи, вот тебе и новое воспитание, вот тебе и Песталоцци с Монтессори. Агнцев направо, козлищ налево.

– Да, но…

– Приносите документы, Вера Федоровна, мы будем рады, – начальница опустила глаза к вязанию, давая понять, что разговор окончен.

Вера спустилась по лестнице быстрым шагом. Вышла на крыльцо, взмахнула перчатками, увлекая за собой доктора, который уже о чем-то говорил с дворником. Пошла по влажной мостовой.

Ее никак не оставляли тихий стук спиц и шорох пряжи в большом и чистом кабинете. Казалось, что смерть Оли вообще ничего не значила, словно маленькая прореха, которую можно легко закрыть лишней петлей. Вера не хотела признавать, но она была зла.

– И что же вы узнали? – спросил доктор, когда пойманные дрожки запрыгали по крупным камням.

– Что она недолюбливала Ольгу, – рассеянно сказала Вера, покусывая шов замшевой перчатки. – Зачем-то начала ее обвинять в порочности.

– Ну, это закономерно, – сказал доктор. – Если с вашей ученицей случается беда, то трудно удержаться от обвинения жертвы.

– Икота-икота, перейди на Федота, – пробормотала Вера.

– Что-что? – дрожки подпрыгнули на ухабе, доктор качнулся ближе к ней, и Вера уловила слабый запах кофе и виски. Начал пить, бедняжка, изумилась Вера. Неужели это она так дурно на него влияет?

– Это магическое мышление. Если с кем-то случилась беда, значит, он нарушил священный запрет и за это наказан духами. У народов Полинезии такой запрет называется табу. Следовательно, если вести себя правильно, высокоморально, говоря словами Татьяны Михайловны, то с вами такого никогда не произойдет. А если произошло, значит, вы вели себя порочно. Безошибочная логика.

– В этом есть разумное зерно, – заметил Авдеев. Вера холодно посмотрела на него.

– Вы так думаете? Вы, Вениамин Петрович, мужчина. Полагаю, вы просто не понимаете, насколько жесток может быть наш мир к женщинам.

Доктор пробормотал, что как раз понимает и что читал брошюры «Союза женщин за равноправие», но в целом не очень согласен, что следует снимать всякую ответственность с женщин, потому что это, наоборот, их унижает и, следовательно, отнимает всякую субъектность, которая является неотъемлемым правом каждого мыслящего индивида…

Тут коляску еще раз тряхнуло, и доктор прикусил язык. А когда к нему вернулся дар речи, который является неотъемлемым правом каждого мыслящего индивида, момент был упущен. Поэтому он продолжил разговор с другой темы.

– Пока вы общались с начальницей про обычаи полинезийцев, я занимательно провел время с Ефимычем.

– С кем?

– С дворником. Ревматизм беднягу замучил.

– Я рада, что вы помогаете простому народу и даже не берете за консультации, – заметила Вера.

– Он, кстати, рассказал, что видел убийцу. Зимой. В феврале. Семенов приходил к гимназии. Шатался вдоль забора.

Вера задумалась, продолжая покусывать перчатку. Доктор искоса смотрел на нее, на крупные серые глаза и пухлые губы и с тревогой отметил то самое отстраненное выражение лица, словно Вера погрузилась глубоко в свое собственное существование, то самое, предшествующее обычно ее приступам.

– Февраль. К этому времени она уже порвала с Рагиным, – пробормотала Вера. Приподнялась и окликнула извозчика. – Все сходится. Дружок, давай к уголовной на Вшивой горке.

– Стал быть, в «Гранд» не надо? – с некоторым неудовольствием спросил мужик, поворотясь. Смена конечной точки маршрута его расстроила – очевидно, везти господ в «Гранд» было приятней, чем на Вшивую горку.

– Надо-надо, в «Гранд» свези вот господина, но по пути давай в уголовную.

– Смешно вы, барыня, говорите – по пути, – пожевал тот губами, – почитай в другом конце города.

– Городок невелик-то.

– Да места там такие, на ходу подковы снимут и кошель вынут, – проворчал мужик, вздохнул и хлопнул вожжами.

– Надо навестить Платон Сергеевича, – объяснила Вера, поймав недоуменный взгляд доктора. – Попытаюсь добиться встречи с Семеновым.

– Господи, зачем? Человек в аффекте застрелил девушку, что вы надеетесь еще узнать? Она подбивала его украсть полковую казну? Готовила покушение на губернатора? Приняла тайный иудаизм и намеревалась принести в жертву христианских младенцев?

– От вас, Вениамин Петрович, я таких шуток не ожидала, – с упреком сказала Вера. – Просто стыд.

– Простите, простите, Вера. – Доктор потер виски. – Я очень тревожусь за вас, вот и нервничаю.

– А я вот нет – вы же со мной, что может быть страшного?

«Все что угодно, – хотел сказать Авдеев, – все что угодно», – но только тяжело вздохнул.

Вера погладила его по руке. Голос ее смягчился:

– Ну Венечка, ну зачем вы так нервничаете? У вас же полным-полно лекарств, уверена, что вы скупили всю местную аптеку. Уверена, что у вас в саквояже и нашатырь, и камфора, и морфий припасены, так ведь? Чего вам бояться? Кольнете меня иголочкой, и все будет хорошо. О, а вот и уголовная. Ну, до вечера.

Авдеев не успел и рта раскрыть, как Вера поправила шляпку, опустила вуаль, спрыгнула с подножки и широким шагом пошла по доскам, переброшенным через какие-то грязные канавы. Доктор глянул на пестрый пейзаж Вшивой горки, распахнувшийся перед ним, потом на здание уголовной части и заколебался. Зато извозчик не раздумывал ни минуты, поддал кнутом и погнал лошадей прочь, распугивая с дороги местных обитателей грубыми окриками.

В части Веру опять не заметили – на сей раз посреди присутствия кружился хоровод расшитых юбок, алых рубах, звон монист и блеск смоляных кудрей. Городовые притащили трех цыганок, которых занесли в Северск ветер странствий и безденежье, и тщетно пытались обуздать вольную ромскую натуру. Вдоль стены топтались двое кучерявых молодцев, перебирая струны гитар. Для полноты картины не хватало медведя. Кряжистый красномордый полицейский, рыжий и лохматый, держащий одну из цыганок, совсем юную, мог бы его заменить. Та рвалась из его рук, оголяя плечи, как Свобода на полотне Делакруа, – впрочем, не до такой степени откровенно.

Вера проскользнула в уголовную, когда одна цыганка уже гадала чиновнику за столом, а вторая мела широкими рукавами по столам и с тех, как по волшебству, пропадали чернильницы, перья, часы и полезные мелкие предметы. Но никто этого не замечал, потому что голоса у дев звенели, гитары пели, и зубы их были похожи на жемчуг, а губы – на татарские помидоры.

Дверь была распахнута, Ремезов, вечный труженик, опять корпел над бумагами.

– Да закрывайте дверь! – рявкнул он, не поднимая глаз. – Епифанцев, что там за табор у вас?!

– Платон Сергеевич, здравствуйте. – Вера постучалась в дверной косяк. Следователь поднял взгляд. На лице его отразилось некоторое смятение.

– А! Это вы…

– Вера Федоровна.

– Да, Вера Федоровна. Да. Любительница мертвых. Антропософ!

– Антрополог.

– Да, я так и сказал. Чем обязан? Опять будете просить осмотреть тело? Так похоронили Мещерскую сегодня, слава богу.

– Я знаю, была на кладбище. Я бы хотела поговорить с Семеновым.

Следователь откинулся на стуле, потер висок. Открыл черный портсигар – тонкая позолота, восточный пейзаж, пагода и гора, мельком отметила Вера. Военный портсигар.

– Новый поворот, – усмехнулся он, выпуская дым в усы. – И с чего я должен вас допускать к преступнику? К убийце?!

– Во-первых, потому что предметом моих научных изысканий является в том числе и психология преступников. – Вера, не дожидаясь приглашения, присела на стул. – А во-вторых…

Она положила на стол книжечку в сафьяновом переплете.

– Что это? – Ремезов лениво покосился. – Ваша докторская о любви к мертвым?

– Дневник Оли Мещерской.

Платон Сергеевич нахмурился, взял книжечку. Пролистал. Прочел несколько записей, закашлялся и отложил дневник в сторону. Постучал пальцами по столу, не глядя на Веру.

– И откуда, позвольте спросить, он у вас?

– Нашла на месте преступления, на вокзале. Принесла вам, когда осознала важность улики.

– И когда же вы ее, хм, осознали?

– Совсем недавно, – искренне призналась Вера. – Поняла, что вы просто обязаны прочесть его. Возможно, он все меняет. В этом деле.

Следователь с сомнением посмотрел на зеленую книжечку.

– Я вас разочарую, но это только в брошюрках про пинкертонов зловещие тайны в дневнике могут перевернуть ход расследования. В жизни все гораздо скучнее. Что бы там ни было написано, это не меняет сути дела. Семенов пойман с поличным. Он сознался. Не вижу смысла в вашем с ним разговоре, у нас все-таки уголовная часть, а не зоосад для злодеев. И показывать его скучающим дамам я не намерен, это унизительно, он боевой офицер все-таки.

Не так начала, подумала Вера, Ремезов уже был готов отказать, как только меня увидел. А ведь расстались они хорошо. Что же случилось? Догадался, что она добавила в чай снотворное? Нет, тогда бы он ее на месте задержал. Или Рагин рассказал о ее визите? Да ну, он же был в стельку, допился до елкина.

Вера решила переменить тактику. Она сняла шляпку, поправила волосы, не без удовольствия наблюдая за взглядом следователя. Обольщать Платона Сергеевича она не собиралась, однако же мужское внимание все равно приятно.

«Вот же удивительно, – подумала Вера, – как над нами властна наша биология. Мужи полны жара, жены полны прохлады, все вещи стремятся к равновесию, а мне надо повидать убийцу».

– Как ваше самочувствие?

Ремезов оживился.

– Вот за чай ваш спасибо, от всего сердца. Все как рукой сняло! Уже второй день чувствую себя великолепно! Правда, проспал до вечера, не очень удобно.

– Это первичная реакция на чай, больше сонливости не будет. – Вера улыбнулась, открыла саквояж и выложила матерчатый мешочек.

– Заваривайте и пейте раз в день, по утрам, – посоветовала она. – До конца сезона активного цветения. То есть до июня.

Платон Сергеевич энергично постучал пальцами, подвигал усами, прокашлялся. Вера с интересом наблюдала, как благодарность сражается внутри следователя со служебным долгом.

Метод включенного наблюдения предполагает, что ученый погружен в среду наблюдения и живет той же жизнью, что и его предмет исследования. Это не актерское перевоплощение в чистом виде, антрополог ни на секунду не ослабляет рефлексии, не забывает о своей цели – сборе данных, однако, чтобы завоевать доверие информантов, он ведет себя так, как от него ожидают. С туземцами ты туземец, с разбойниками – разбойник, а закинула судьба на Вшивую горку – так горлань кабацкие песни. Не нарушай сверх меры негласных договоренностей, которые существуют меж людьми, пока не потребуется. Рядом с Ремезовым Вера была почти собой, почти Верой Остроумовой, исследователем и антропологом. Глаз у следователя наметан, и лгать ему не стоило. Да в этом и не было нужды. Достаточно было ослабить холодную хватку ее разума, чуть притупить остроту взгляда, чтобы Платон Сергеевич не напрягался и чувствовал себя уверенно.

– Возможно, в этом дневнике найдется причина поступка Семенова, – сказала Вера. – Вы упомянули в прошлый раз, что воевали. В Японской войне.

– Да. – Ремезов вынул еще одну сигарету, постучал о крышку портсигара. – Упоминал.

– И как я понимаю, Семенов тоже?

– Под Мукденом его контузило. Хотели списать, да он упросил докторов оставить в части. Друг его там погиб. Вообще, после того, что там с нами было, трудно к мирной жизни привыкнуть. Не каждому удается.

Ремезов говорил глухо, и Вера подумала, что и ему, вероятно, не очень это удалось.

– Вы же слышали про военный невроз? Наверняка же знаете про врачебные комиссии, которые его исследовали?

Следователь кивнул. Желтоватыми пальцами он продолжал стучать по черной крышке портсигара.

– Полагаете, у Семенова такой невроз?

– Исключать нельзя. С чего бы он, боевой офицер, застрелил девушку?

– Интрижка у него была. Голову вскружила эта вертихвостка, а нервы ни к черту. – Ремезов пошевелил усами. Видно было, что с женщиной обсуждать такие вопросы он не привык.

Вера кивнула на дневник.

– Прочтите, многое узнаете. И о Семенове, и о Малютине.

– А Алексей Михайлович здесь причем? – удивился Ремезов. – Что Мещерская про него написала?

Вера открыла запись прошлого лета – ту самую, первую, после которой тон дневника резко менялся. Ремезов прочел ее с видом человека, который прихватил изрядную понюшку табаку, но никак не может чихнуть.

– Чушь какая, – он откинул дневник. – Малютин был их семейным врачом, он Олю с детства наблюдал. Она ему как дочь была.

– И с родными дочерями такое случается, – ровным голосом заметила Вера. – Что уж говорить о пациентках. Наоборот, это облегчает дело. Оля привыкла ему доверять, воспринимала как близкого человека. А поскольку он доктор, то и стеснения не испытывала.

– Говорите все что угодно! Но на одной записи в дневнике убитой строить такие предположения… – следователь фыркнул. – Это может оказаться просто девичьей фантазией. В этом возрасте девушки часто воображают себе бог знает что. Малютин в городе – человек известный, шуму поднимется…

Он покрутил головой.

– Может, – согласилась Вера. – Но если дневник Мещерской ничего не меняет, то и мой разговор с Семеновым ничего не изменит?

Ремезов вздохнул.

– Вы не привыкли к отказам, да?

– Не привыкла, – признала Вера. – Платон Сергеевич, дорогой, вы здесь царь и бог, что вам мешает?

Следователь махнул рукой и поднялся.

– Вы и мертвого уговорите. Остапенко! Остапенко, черт глухой!

Явился Остапенко – белобрысый деревенский парень с испуганно-туповатым взглядом серых глаз. На щеке у него краснел оттиск цыганских губ, который он торопливо стирал рукавом. Ему было велено отвести госпожу к Семенову. Остапенко приоткрыл было рот от изумления, что к «убивцу» барынь допускают, но следователь затопал ногами, заревел, как медведь в лесу, что ему работать не дают тупыми вопросами, и стражника унесло как сухой лист.

Вера сердечно поблагодарила, но Ремезов отмахнулся и погрузился в бумаги. Дневник, впрочем, как заметила Остроумова, он все же прибрал в ящик стола. Молодец следователь, уликами не разбрасывается.

– Вот тут, значит, у нас он помещается, – Остапенко загремел ключами, отпирая глухую железную дверь с окошком.

– А кто в соседних? – Вера посмотрела на ряд дверей.

Юноша пожал плечами.

– Дак пустые. Только вон в дальней господа картежные размещаются. Только нам сюда…

Он растерянно посмотрел, как Вера подошла к камере и отвернула заслонку.

– Кого там черт принес? – проворчал худой чернявый мужчина, похожий на великого поэта Михаила Лермонтова – те же усики, острое лицо и печать общей брезгливой усталости. Товарищ его зевнул и сел на кровати, почесывая толстой рукой грудь через грязную серую рубашку. Был он дороден и здоров, как премиальный хряк на Нижегородской ярмарке. Рыжая борода по моде покойного императора падала на пухлую грудь, телеса его колыхались, едва сдерживаемые полотном рубахи. Вера, которая прочла все драмы Шекспира в девять лет, подумала, что великий Уильям определил бы его как Фальстафа. А Пушкин легко бы отдал роль Фарлафа.

– Остапенко, ты, что ль? Жрать неси!

– Да нет, он там кралю привел, – «Фарлаф» прищурился, довольно провел по пузу. – Ай молодец! Поделись, Остапенко!

Юноша покраснел, подбежал и стукнул рукоятью палаша по железу.

– А ну заткнулись там! – прикрикнул он. – Шваль! Ну зачем же вы, – с упреком обратился он к Вере. – Сказал же, вам сюда! – Он кивнул в сторону дальней камеры.

Семенов на нее не обратил внимания. Он лежал, повернувшись к стене, скорчившийся и совсем крохотный, как потерявшийся ребенок.

– Иван Федорович, это, к вам дама пришла, – Остапенко наклонился, потряс за плечо. – Она…

Он растерянно посмотрел на Веру.

– Дальше я сама, можете за дверью постоять.

– Так как же…

– Идите-идите, ничего страшного не будет, я могу за себя постоять.

– Да нет же, он же убивец, – упирался Остапенко. – Как я вас с ним оставлю?

– Господи, да ничего он мне не сделает! – разозлилась Вера. – Я сестра его!

– Как сестра? – оторопел стражник. – Какая сестра…

– По батюшке, Федор Степановичу, последние десять лет в Париже провела, сразу приехала, как узнала, – скороговоркой пробормотала Вера и почти силой вытолкнула Остапенко. – За дверью постойте! Имейте уважение!

– Да я имею… – Дверь перед его лицом захлопнулась. – Вот ведь барыня…

Вера выдохнула, повернулась и увидела, что Семенов сидит на кровати, не сводя с нее тусклых глаз. Спутанные грязные волосы падали на лицо.

– Папу моего звали Федор Ефимович, – сказал офицер. – Не знал, что он дочку на стороне прижил. Кто вы? Что вам надо?

Вера прошлась по камере, оценивая его состояние. Семенов не отводил от нее взгляд. А только что лежал лицом к стене. Нет, не так он прост, «убивец».

– Меня зовут Вера. Вера Федоровна Остроумова. И я здесь из-за Оли Мещерской.

Вера прислонилась к стене напротив кровати. Страха она, разумеется, не испытывала, потому что он не будет бросаться на нее, она в этом уверена. Ну и, конечно, потому что у нее при себе два стилета.

– Я прочла ее дневник.

Семенов вздрогнул, отвел взгляд.

– Тогда вы все сами знаете. Она не любила меня.

– Не думаю, что она вообще искала любви. Скорее спасения.

– Спасения?! – Семенов вскинул голову. – От чего?!

– От самой себя, – Вера прошлась по камере. – Почему она была на вокзале? Провожала вас?

– Мы хотели уехать вместе… – Семенов обхватил голову руками. – Из этого города, от всех этих людей. Я любил ее, больше жизни любил. Вы мне верите?

– Верю, – сказала Вера.

– Хорошо. Остальные не верят. Смеются. Баба, мол, с ума свела. А какая она баба, она как снежинка, как птичка. Я ее на руках носил. Я волосики сдувал. Я…

Семенов замолчал, закрыл руками лицо. Плечи его сотрясались. Вера неслышно приблизилась, точно так же, как приближался ее учитель, старый Аурэльо, когда показывал охоту на тапира. Склонилась над ним.

– Почему же вы ее застрелили? – шепотом спросила она.

Иван Федорович отнял руки от лица, уставился измученными глазами, полными слез.

– Я… не знаю. Меня как толкнуло изнутри, как будто граната внутри взорвалась. У меня такое иногда бывало, после контузии, накатывает, и я не помню, что потом. Доктор Малютин мне капли выписывал, говорил, что все пройдет, только покой нужен.

– Малютин? Вы у него наблюдались? Рецепт у вас есть? Что он вам давал?

– В вещах, забрали все, – Семенов пожал плечами. – Зачем он вам? Они успокоительные, я их в аптеке Келлера брал. Валериана и лаванда.

– А еще что Малютин делал?

– Разные процедуры. Притирания, массаж шеи.

– Гипноз?

На лице Семенова отразилось недоумение.

– Нет, с чего бы… О чем вообще… Кто вы такая?

– Врач, – выпрямилась Вера. – Исследую душевные болезни. Ваш случай очень показателен. Спасибо, Иван Федорович.

Она вышла. Остапенко загремел замками. В соседней камере загоготали и отпустили пару соленых шуточек. Вера в бразильских портах слышала и не такое, так что и бровью не повела, а вот Остапенко побагровел.

– Вы уж простите, – сказал он. – Шелупонь эта за языком не следит, чешет что попало.

– За что они тут?

– Да за ерунду! В ресторане драку устроили. Шулера, етить, – Остапенко шмыгнул носом, хотел плюнуть, но сдержался. – Денек помаринуются, вечером метлу в руки – и пусть мостовую метут. А потом на все четыре стороны.

– Они же шулеры?

Остапенко пожал плечами.

– Дак никто не заявляет ничего, все у них схвачено. У них там, на левом берегу, говорят, целый притон. Как же их ресторан называется, «Наяда», что ли?

Вера вежливо кивнула, принимая к сведению. Она думала над словами Семенова. Мог ли Малютин подтолкнуть его к убийству Мещерской? Вполне. Однако зачем это ему?

Допустим, Оля грозила раскрыть всему Северску глаза на моральный облик доктора Малютина – по крайней мере, ее зимний разговор с начальницей гимназии косвенно об этом говорит. Но убивать из-за этого? Кому поверят – вздорной ветреной девчонке или почтенному доктору, у которого в пациентах все уважаемые люди города? Тут и гадать нечего.

Нет, так просто этот ребус она не решит.

Размышляя обо всем этом, Вера вышла из уголовной части и с живым интересом посмотрела на Вшивую горку. Если бы она была энтомологом, то Вшивая горка представляла бы собой соблазнительную трухлявую колоду, обросшую мхом и ушедшую до половины в землю. О да, стоит только поддеть рычагом эту сгнившую древесную плоть, опрокинуть ее – и сразу же жадному взору представится великолепное многоликое и многолапое изобилие: в разные стороны брызнут ящерицы, многоножки, пауки, жуки, черви, личинки всех возможных форм, цветов и видов, десятки, если не сотни неисследованных и неописанных видов существ, каждое из которых ждет своего места в энциклопедии. Что же говорить о многообразии человеческих типов, которые роились в этих трущобах, – каждый из них ждал своего исследователя, взывал к инстинктам Веры, и ей стоило усилий игнорировать этот зов. Нет, она не может сейчас распыляться.

Вера любила ходить, потому что именно ногами мы по-настоящему узнаем город, наблюдаем, как улицы перетекают друг в друга, как фасады перекликаются меж собой, бедные заборы сменяются богатыми, – каждый дом отражает характер живущих в нем, и каждый отличается от соседей, как доходный дом не похож на купеческую лавку, а здание гимназии – на торговые ряды, жестяной петушок на дымоходе одного дома скрипит и смеется над деревянными драконами, которых устроил себе богатый домовладелец в доме по соседству, ветер колышет белье, висящее на заднем дворе, лохматый рыжий кот дремлет на дровах, забытый бумажный ангел в раме двойного окна танцует на скомканной вате, – и все эти детали складываются в неповторимую картину города. Они складываются во внутренний ландшафт, те пространства памяти, которые и составляют наше представление о прожитом.

Если взять извозчика, картина уже изменится, смажется, мы выиграем в скорости, но потеряем в полноте. «Если в будущем у людей будет транспорт еще быстрее, то город распадется, рассыплется на десятки, сотни знакомых мест, между которыми не будет связи, – подумала Вера. – Бедные люди будущего, они будут знать свой город лишь пятнами, обживать его клочками. К чему это приведет? К еще большей разобщенности и непониманию? К обособленности и крайнему индивидуализму, еще большему, чем сейчас?»

Вопрос, безусловно, интересный, но не настолько, как вопрос, зачем за ней уже два квартала – от самой Соборной площади – идут две гимназистки. Вера перешла улицу и вошла в распахнутые ворота городского сада.

Сад был как всякий провинциальный сад, устроенный для гуляний публики, – с полосатой старинной будкой, возле которой сидел на колченогом табурете городовой и забивал трубочку, глядя красными слезящимися глазами на собачку, которая гоняла голубей на дорожках. С весьма посредственными статуями меж дерев – наверняка творениями местного северского Родена или же студентов художественного училища, с прудиком, где лениво ворочались два красных карпа, мостиком над водой и уголком в восточном стиле (две сакуры и беседка с кривой японской крышей – так местные мастера поняли дальневосточный замысел). Самой примечательной в этом саду была набережная Шуйцы – диковатая и неблагоустроенная, но от того имеющая куда больше природной прелести.

«Как создать русский парк, – подумала Вера. – Разбейте парк английский и потом ничего не делайте сто лет».

На песчаной дорожке, идущей по краю сада, а именно набережной, – ниже уже шли дебри, непричесанные ветлы, меж которых стояли статуями рыбаки, детвора и собаки в изобилии, Вера и поймала преследовательниц. Выступила из-за дерева, когда они озирались, потеряв ее. Увидев ее, заметались, похожие на воробышков в своих коричневых пальто, разбросали крылья шалей, бросились прочь, да куда уж им.

– Да не бойтесь, я не кусаюсь, – Вера подхватила их под острые локотки и мягко, но настойчиво повлекла к ближайшей скамейке. – Разве что в полнолуние.

– Какое полнолуние… – пробормотала одна из девушек.

– Которое сегодня ночью. Ну, я вас слушаю, сестрицы. Кажется, у вас есть ко мне дело?

Девушки ошеломленно хлопали ресницами. Вера без труда узнала в них тех самых прогульщиц, которые были на кладбище сегодня утром. Одна глядела пронзительными синими глазами – отчаянная блондинка, тонкая и звонкая, еще год-два – и все мужские сердца от четырнадцати до шестидесяти будут разбиваться вдребезги, другая – полная, живая, чернявая, с густыми бровями, с быстрыми темными глазами-вишнями, пушистыми ресницами и невозможно белыми зубами – хохотушка, подумала Вера, наверняка и минуточки не может держать в себе, с такими зубами только хохотать. Вот на нее Вера пристально и посмотрела – и угадала, та заметалась, закусила губу и выпалила:

– А это вы про Олю Мещерскую всех расспрашиваете?

– Ну допустим, – согласилась Вера, садясь рядом. – Хотите про нее рассказать?

– А вам какое до нее дело? – резко спросила блондинка. – Вы что, репортер? Я слышала, в Петербурге есть женщины-репортеры…

– Ну, не совсем, – уклончиво ответила Вера.

– Тогда следователь из столицы? Нет, женщин же не берут в следователи. – Глаза блондинки вспыхнули. – Вы частный детектив? Верно ведь? Я угадала?! Как в «Сезоне отравленных зонтов»? Или в «Оккультисте»? Женщина-детектив!

– Ну…

– Признайтесь, вы расследуете это убийство? – подключилась полненькая.

– Так, барышни, давайте познакомимся! – Вера, ошеломленная натиском юных дев, вернула инициативу. – Меня зовут Вера Федоровна. Я просто интересуюсь этим делом. Сама по себе, в частном порядке.

Блондинку звали Татьяна, брюнетку – Лиля, и они ей решительно не верили. Вера вздохнула и пошла по проверенному порочному пути.

– Хорошо. Я не хотела говорить, но вы очень настойчивы. Я сестра офицера Семенова. Сводная. По отцу.

Глаза у девушек округлились.

– Сами понимаете, признаваться в этом не очень хочется после того, что Ванечка… то есть Иван совершил. Ужас просто. Как подумаю, кровь стынет.

Вера вытащила платок и мимоходом заметила, что его следовало бы поменять еще вчера.

– Так значит, вы ищете, как бы оправдать своего брата? – Таня поднялась со скамейки. – Тогда нам не о чем говорить…

– Нет-нет, что вы! – Вера в волнении схватила их за руки. – Какое уж тут оправдание, если весь вокзал видел, как он бедную Олю застрелил. Я просто хочу понять…

Она вновь схватилась за платочек и рассказала, какой Ваня был задорный и чувствительный мальчик, читал про рыцаря Айвено Вальтер Скотта и любил сказки Пушкина, а затем она уехала в Париж, и они долго не общались. А после Мукдена он так поменялся – она и подумать не могла, что Ваня так влюбится. И теперь она не хочет ничего, кроме как понять, что же за человек была Оля Мещерская, почему он так потерял от нее голову.

Лиля вздохнула, села и притянула Таню обратно.

– Она была удивительная, – сказала Лиля. – Как будто не отсюда. Как ангел… нет, не так. Как дева с горних высот. Вы читали Блока? «Она цвела за дальними горами. Она течет в ряду иных светил…»

Вера кивнула. Убрала платочек – нет, не время играть чувствительную старшую сестру.

– И отрывки неведомых слов, словно отклики прежних миров, где жила ты и, бледная, шла, под ресницами сумрак тая, – процитировала она.

Таня вскочила – теперь она смотрела на Веру почти с обожанием, с трепетом.

– Да, именно так, – задыхаясь, начала она. – Удивительно, что вы это понимаете, то есть удивительно, что именно вы среди всех, всех в этом городе. Этот город, он всех душит, понимаете…

Вера оглянулась. В луже купались воробьи, по Шуйце плыла баржа с песком, коровы мычали на том берегу. Рыбак выхватил из воды рыбу, и та блистала и изгибалась, трепеща живым серебром и перламутром.

– Понимаю, – кивнула она. Чего уж тут не понять – в пятнадцать мир кажется тюрьмой и клеткой, полной несправедливости и нелепых взрослых правил. Долгий путь, подумала она, придется пройти долгий путь, чтобы выбраться из этой паутины, и сил на это надо много. Не все выбираются.

– Расскажите про Олю, – попросила она.

И девушки рассказали.