Легкое дыхание

Глава пятнадцатая

Этим утром Вера нашла под дверью короля бубен. Бородатый Гай Юлий Цезарь в тюрбане, сжимая скипетр, смотрел вдаль. Игральные карты, атласные, первый сорт. На обороте пеликан в гнезде выкармливал птенцов мясом своего сердца – давний герб Императорского воспитательного дома.

– Здравствуйте, господин консул и пожизненный диктатор, – пробормотала она. – Завтра, значит, будет туз. Пришло время оплаты.

Она ждала Веню допоздна, а потом заснула, так и не дождавшись. Неужели Малютин его споил? С этого подлеца станется! Бедный Венечка, он же совсем не умеет пить!

Она постучала в дверь номера Авдеева.

– Веня, как вы? Все ли хорошо?

Слабый неразборчивый голос доктора сообщил, что все лучше некуда и скоро он спустится к завтраку. Вера облегченно выдохнула и решила, что сегодня она возьмет апельсиновый сок вместо чая. А потом опустила глаза и увидела бурые капли на полу.

Ударила в дверь ладонью – в замке что-то грустно хрустнуло, и Вера вошла в номер Авдеева. Полумрак, окно задернуто, только у зеркала теплится свечка, и Веня там же сидит, но молчит отчего-то… Она нащупала выключатель. Лампы вспыхнули.

– Дверь зачем ломать, Вера Федоровна? – хмуро спросил доктор. Он сидел на табуретке в кальсонах, голый по пояс, и пытался правой рукой размотать бурую от крови повязку на левой. Вера охнула и бросилась к нему.

– Господи боже, что с вами случилось?

– Ножницы возьмите в саквояже, и там же повязку Листера. Такую, знаете, многослойную, карболкой воняет… черт!

Вера остановилась, но потом решительно продолжила снимать присохшую повязку.

– Поделом вам, Веня! Что случилось? Кто вас так…

Тут она сняла повязку и увидела рану.

– Вы совсем с ума сошли? Зачем вы полезли к этой псине? Что, Малютина в доме не было?

– Не было, – подтвердил доктор, морщась. – Протрите спиртом… хотя лучше давайте я.

– Так надо было вернуться, когда он будет! – Вера всплеснула руками. – О чем вы думали, на что вы надеялись?! Что за безумие?!

– Согласитесь, неприятно, когда кто-то близкий ведет себя безрассудно, – усмехнулся Авдеев. – Я все рассчитал. У меня была склянка эфира. Но, к сожалению, он подействовал не сразу. Слишком здоровая тварь.

Доктор охнул, когда Вера протерла место укуса раствором карболовой кислоты и наложила повязку.

– Поделом вам! – сказала она. – А если бы вы не успели усыпить пса? Если бы неверно рассчитали дозу? Веня, вы зачем это устроили? И почему вчера вечером не сказали мне, что ранены?

Доктор только вздохнул.

– Помогите рубашку надеть, – попросил он. – Ужасно есть хочется.

Вера помогла. Застегивая пуговицы, она обнаружила, что пальцы у нее отчего-то дрожат и из головы она никак не может выбросить обнаженную докторскую спину. Это, разумеется, была полная чушь, потому что следовало думать совершенно о другом. Не занесло ли в рану инфекцию, что Веня обнаружил в кабинете Малютина, и знает ли тот о проникновении в его кабинет? Чего доброго, в бега подастся, а это Вере совсем не нужно.

– Не заметит. – Веня терпеливо ждал, пока Вера намажет ему масло на хлеб. Как пострадавший на ниве ее расследования, он с гордостью и готовностью принял ее руку помощи за столом. Обе руки. – Я оставил все записи в том же порядке. Следов не оставил, стекол не бил, а пес при всем желании не сможет рассказать, что с ним произошло.

– Ну хорошо! А пострадали вы за что?! Смысл в вашем подвиге был? – нетерпеливо спросила Вера. – Или только чистый героизм?

Авдеев вздохнул.

– Не могу сказать, что говорю это с радостью, но признаю, вы были правы. Малютин действительно использовал медикаментозный гипноз при лечении Ивана Семенова. Помните, он сказал, что только опий помог снять нервоз? Так вот, затем он использовал метроном, чтобы ввести Семенова в гипнотическое состояние, а затем, с помощью ряда словесных формул, смог его избавить от бессонницы.

– Следовательно, у Семенова уже был контакт с Малютиным, он мог легко поддаться внушению, – продолжила Вера. – Хорошо, это объясняет, как он мог заставить его попытаться покончить с собой. Наверное, он мог спровоцировать и убийство Оли. Но почему Малютин был уверен, что она придет к нему?

– Потому что Семенов посещал его до самого отъезда полка. Малютин вел подробные записи бесед. Семенов говорил весьма откровенно. И о своей одержимости Мещерской, и о том, что они хотят убежать вместе. Вполне вероятно, что и о попытке ограбления он мог сообщить, под тем же гипнозом.

Авдеев потянулся к заварочному чайнику, но Вера опередила – сама налила чай, добавила кипятка из самовара, положила рядом два – как доктор любит – кусочка колотого сахара. Делала это она по двум причинам – из чувства вины и потому, что пыталась додумать стремительную мысль.

– А Олю он знал слишком хорошо, – пробормотала она. – С самого детства. Знал, как ее спровоцировать.

– У него несколько папок наблюдений за ней, – подтвердил Вениамин Петрович. – По правде сказать, такое внимание к пациентке несколько… избыточно.

– Вы хотите сказать, что он был в ней заинтересован не как в пациентке? – хрипло уточнила Вера. – И с какого возраста?

Авдеев поморщился как от зубной боли.

– С момента пубертата. Число осмотров возрастает, он назначает избыточные проверки, находит у нее самые разные болезни, к которым нет никаких показаний. Лунатизм, например.

Вера с благодарностью взглянула на него.

– Спасибо, Веня. Доедайте уже спокойно.

Она отсела, написала несколько записок и кликнула коридорного. Переговорила с ним, отдала записки и вернулась к столу.

– Хотите прилечь? А я вам почитаю ваш любимый «Вестник психиатрии»? Или, может, в шахматы?

Доктор помотал головой. На скулах у него проступили красные пятна, и стало очевидно, насколько он потрясен открывшимися обстоятельствами.

– Какие шахматы, что вы! Надо же немедленно ехать к Ремезову, надо арестовать Малютина и этих, в трактире! Надо мчать, гнать…

– Бежать, держать, обидеть! – замахала руками Вера. – Всех, всех арестуют, не волнуйтесь, Веня! Но пока, может быть, мороженого? В парке?

Авдеев упал на стул и ошеломленно посмотрел на нее.

– Не понимаю. Вы же меня так мучили, вы же в этом городе каждый камень переворачивали, во все дыры залезали, а теперь что же – мы просто сидим на месте?

– Именно так, – весело подтвердила Вера. – Сегодня днем мы ничего не будем делать.

– Но почему?!

– Потому что я хочу мороженого. А злодеев мы накажем вечером.

– Я скоро с ума двинусь, честное слово.

– Вениамин Петрович!

Доктор махнул здоровой рукой.

– Черт с вами! Я хочу лимонный щербет.

До самого вечера они проводили время в Северске как на курорте. Вера попробовала все сорта мороженого, прослушала лекцию «Общества разумных развлечений» о пользе вегетарианства, потом они пообедали в «Элизиуме» – каре ягненка и по бокалу медока, затем она купила еще две шляпки и покаталась в лодочке. Авдеев с раненой рукой хотел было остаться на берегу, не желая исполнять роль дамы с зонтиком, но Вера уговорила его.

– Вот они, голубчики, – кивнула она, когда лодку мощными взмахами весел отнесло уже на середину Шуйцы.

И верно, по берегу бродили посланцы «Наяды», которые были к ней приставлены со вчерашнего дня. Одного мальчишку совершенно босяцкого вида городовой уже погнал прочь из сада, а второй, юноша в штиблетах на босу ногу и полосатых штанах, сидел, скрывшись за газетой, и поглядывал в их сторону, но, кажется, гимназистки на соседней скамейке занимали его куда больше.

– Думаете, они ничего не заподозрят? – спросил доктор. – Вы же должны убиваться о брате.

– Я побывала в банке и отправила записку на левый берег, что принесу деньги.

– Вы сняли одиннадцать тысяч?

– Нет, конечно. На левом берегу нас будет ждать полицейская команда, которую как раз сегодня собирает Ремезов.

Она взглянула на наручные часы на узком плетеном ремешке.

– Вероятно, они приедут шестичасовым из Чернигова. Я попросила Платона Сергеевича еще два дня назад, надеюсь, он успел все организовать.

– Почему из Чернигова? Разве здесь нет полицейских? – Авдеев не все понимал, рука как-то сильно разболелась. Проклятый кабыздох занес-таки инфекцию.

Она взглянула на него, смеясь одними глазами.

– Конечно есть, и среди них есть люди, которые с охотой расскажут нашим друзьям на левом берегу о предстоящей облаве. Эти шулера весь город на крючке держат.

Лодка качнулась, он случайно выставил больную руку, оперся о борт. Боль вспыхнула, и он отчетливо вспомнил прошлую ночь, как перебирался через забор, как легко проник в кабинет Малютина и как на обратном пути, уже у самого забора, на него черной громадой бросился пес. Он налетел без лая и рыка, молча и бесшумно, как машина для убийства, и Авдеев вспомнил, как только выставил вперед инстинктивно руку, и тот начал ее рвать, пока он нашаривал бутылку с эфиром.

Лицо у него переменилось, Вера это заметила.

– Вам плохо? Сейчас вернемся.

– Нет, нет, – доктор заслонился от солнца, вспыхнувшего на речной волне. – Просто солнце… Скажите, почему вы уверены, что им непременно донесут? Это простые мошенники.

– Простые да не простые… – возразила Вера. – Впрочем, сегодня все разъяснится. А теперь… пойдемте в электротеатр.

И Авдеев покорно пошел в электротеатр, на совершенно пустое представление с фокусами, а потом еще в синема на «Анну Каренину» господина Мэтра – аж в двух частях, а потом они возвращались уже по вечернему Северску, и растущая луна плыла над городом, как серебряная ладья, пересекала узкие клинья высоких облаков.

У отеля их уже ожидал экипаж, но не привычная легкая однотонная пролетка или высокие дрожки, которые обычно рассекали по северским мостовым, а ландо с поднятой крышей, запряженное двумя вороными. Кучер в надвинутой на глаза шапке дремал, вытянув казенные сапоги, в каких обыкновенно расхаживают городовые. Услышав шаги, он подобрался, затеплил передние фонари. Пригляделся.

– Пора, Вера Федоровна?

Вера кивнула. Вступила на подножку, открыла дверцу.

– Вам бы дома остаться, Веня, – остановила она его, но Авдеев, морщась от боли, неловко забрался следом, отказавшись от ее помощи.

В ландо уже были двое, скрытые в темноте, но Вениамин Петрович слыхал их дыхание и шорохи. Несло крепким табаком, во мраке тлела сигарета, высвечивая красноватым блеском зрачки и освещая густые усы.

– Добрый вечер, Платон Сергеевич, – сказал Авдеев. – Вы с нами? С товарищем?

– Нет, мы по грибы с фонарем, – пробурчал следователь. – Есть тут рощица на левом берегу, там печерицы хорошо родятся.

– Какие печерицы, апрель месяц, господин следователь, – пробасил в темноту второй, тоже знакомый Авдееву голос.

– Ты, Остапенко, молчи, за умного сойдешь, – посоветовал следователь. – Все готово?

Вера кивнула, вынимая из-под сиденья ридикюль, откуда он тут, что за сумка, не видел такой, вяло удивился Авдеев. Руку крутило и дергало, и на него волнами накатывал озноб. Температура поднялась, отстраненно подумал он, вот тебе инфекция и, следовательно, воспаление. Нужно промыть будет рану потом, как вернемся.

Ландо покатило, привычно подбрасывая пассажиров на камнях. Авдеев прислонился к окошку и смотрел, как фонари качаются и протягивают к нему свои руки-лучи. Глаза отчего-то слипались, перед глазами все ходила и размахивала сумочкой Анна Каренина из недавней картины, ожидая поезда, но тот все опаздывал и опаздывал.

– …вы слушаете? Доктор? – спросил Ремезов. Вениамин Петрович усилием заставил себя прислушаться.

– Да.

– Вера Федоровна сказала, что у вас при себе револьвер.

Авдеев вяло кивнул.

– Ради бога, не размахивайте им! – попросил следователь. – Никаких резких движений, строго следуйте плану.

Ландо пересекло мост и покатило по кривым улочкам левого берега.

– Из Чернигова прислали пятнадцать человек городовых, – сказал Платон Сергеевич. – Они сошли в Жердево, на том берегу, и уже должны были подъехать к окраинам. Да Антон Петрович, полковник Костромского пехотного, выделил полувзвод своих орлов. А наши молодцы ждут отмашки на этом берегу.

Ландо выехало на площадь и остановилось возле трактира «Наяда», дымящегося кухонными трубами, исторгающего крики, рваные вопли скрипок и грязный желтый свет.

– Пять лет мечтал этот гадюшник вычистить, – сказал Ремезов. – У них же на каждом мосту по часовому стоит, чуть облавы едут, как они по норам прячутся. Ну ничего, сегодня дадим прикурить.

Он перегнулся и пожал руку доктору.

– Ради всего святого, держитесь плана! Мы с Остапенко и Епифанцевым будем тут, войдем сразу за вами, когда придет время.

Доктора потряхивало, он выпрыгнул и подал руку Вере. Та с готовностью оперлась, захлопотала, размахивая ридикюлем.

– Это там у вас выкуп? – спросил доктор. Музыка била по ушам и, кажется, качала его, как прибой щепку.

– Он самый. – Вера вцепилась в сумку, другой рукой за него и тревожно озиралась, вновь перенимая образ хлопотливой сестры Ивана Семенова.

– Вера Федоровна, – спросил Авдеев, когда они ступили на скрипящие грязные доски крыльца. – А какой, собственно, у нас план?

– Веня, вы что, все прослушали? Веня… – Она коснулась его лба. – Да у вас жар!

– Несомненно, – подтвердил доктор. – Что не помешает мне стрелять. Так какой у нас план?

Вера остановилась, поправила ворот его рубашки. Заколебалась, сказала:

– Просто держите револьвер наготове и стойте рядом со мной.

Затем быстро поцеловала его в горячие сухие губы и распахнула двери в трактир.

С их прошлого визита ничего не поменялось, кроме расположения тел за столами и на полу. Та же визгливая музыка, хохот, дым, звон и липкая грязь. Их ждали и тут же проводили в тот самый приватный кабинет.

Правда, теперь в нем было прибрано, вдоль грязно-розовых стен лежали узлы и чемоданы, закопченный черный камин все так же пылал багровым провалом в ад.

Вместо длинного обеденного стола в кабинете стоял зеленый ломберный. Четверка шулеров играла. Азартно, увлеченно, переругиваясь, хлопая по столу картами, перегибаясь через стол и хватая за грудки. Когда Вера и Авдеев появились в кабинете, наступила тишина.

– Мы вас заждались, – сказал тот самый, четвертый, Атаман, как его определила Вера. – Может, хотите сыграть партию-другую?

Вера покачала головой. Авдеев, как и обещал, стоял за ее спиной, борясь с головокружением. Дым, духота и лихорадка – не лучшее сочетание. Рукоятка револьвера ворочалась в липкой ладони черепом мертвой рыбы, панцирем ядовитого жука. Нажать четыре раза на крючок – и дело кончено, подумал он.

Вера бросила короткий взгляд на стол.

– Воздержусь, – сказала она. – А то, знаете, у вас стол дырявый, сукно липкое. Карты то клеятся, то проваливаются.

Петрович, который «Лермонтов», переглянулся с толстым Матвеичем-«Фарлафом».

– Ну что ж, нет так нет, – согласился Атаман. – Зяма, облегчи госпожу Авдееву, а то она никак с ридикюлем расстаться не может.

Зяма подскочил, надвинул кепочку на глаза и потек к ней, радостно расставляя руки.

– Не стоит, – быстро сказала Вера и сама подошла к столу, но вместо того, чтобы передать его Зяме, обогнула его и остановилась у камина. Занесла ридикюль над огнем.

Зяма так и застыл.

– Что за шутки?! – «Лермонтов» подскочил, швырнул карты на стол.

– Мы ждем еще одного человека, – объяснила Вера. – Потерпите, сейчас все прояснится. А вот и он!

В комнату ворвался доктор Малютин, растрепанный, тяжело дышащий, встал посреди комнаты. С диким изумлением он посмотрел на Авдеева.

– А вы что тут делаете…

Он не договорил, потому что увидел Атамана.

– Виктор, – хрипло сказал он. – Как ты… значит, ты правда здесь был?!

– Вот, Веня, познакомьтесь, Виктор Павлович Мещерский, глава Южнорусского банка, – сказала Вера. – И одновременно глава местной картежной шайки и предводитель банковских аферистов.

– Что ты тут делаешь, Алексей? – спросил Мещерский, не вставая из-за стола.

– Что я делаю?! – Малютин потряс кулаком, в котором была сжата записка. – Записку вот я получил! Что мой друг, чья дочь погибла страшной смертью, тайно прячется в трактире «Наяда». Как вор!

– Это мы потом обсудим, – с угрозой ответил Мещерский. – Пока другое дело надо закончить. А ты присядь пока.

– А тут все дела связаны, – спокойно сказала Вера. – Вы садитесь, Алексей Михайлович, в ногах правды нет. Впрочем, у вас ее нигде нет.

Малютин тяжело, почти с ненавистью посмотрел на Мещерского, потом перевел взгляд на Веру, но сел.

– Зяма, балай бабки у барыни! Уходить надо, – распорядился рыжий. Зяма дернулся, но застыл, когда Вера одной рукой подцепила кочергу, которую засунула в угли до этого и ткнула в его сторону.

– Ты на гец не бери, голец! – сказала она резко, помахивая кочергой. Юноша попятился, почесал в затылке.

– Вот те барыня, да ты музыку нашу знаешь? Откуда?

Вера помахала кочергой, оставляя дымный след в воздухе.

– Виктор Палыч, скажите всем своим друзьям, чтобы не дергались, потому что доктору нехорошо и он может случайно на крючок нажать. Веня, подойдите ко мне.

Авдеев вынул руку с револьвером, нервно ею потряс и подошел к камину.

– Как вы? – шепнула Вера.

– Приемлемо, – одними губами ответил Авдеев. – Долго еще?

– Потерпите немного, – сказала Вера. – По моему сигналу зажмурьтесь, пожалуйста.

Она обратилась к собравшимся в бордовом кабинете:

– Итак, господа, я хочу объяснить, что здесь происходит. Речь пойдет сразу о нескольких преступлениях…

– Какие преступления? – возмутился Петрович-«Лермонтов». – Что она тут нам бурчит?

Мещерский остановил его движением руки. Вера продолжила, дирижируя кочергой – хорошая была кочерга, с крюком, кованая, удобная вещь.

– Итак, первое дело, которое началось довольно давно, – это банковские махинации в вашем банке, Виктор Павлович. Я вас не виню, все так делают, перекладывают деньги из одного кармана в другой, здесь один кредит закрывают, там другой, но вы заигрались. Уж не знаю, на чем вы погорели – на армейских заказах, на зерне или на железнодорожном подряде, но факты налицо – банк ваш на грани краха, операций вы никаких не производите, вы знали, что этот год он не переживет и дивиденды вы выплатить не сможете. Собственно, наличности у вас уже нет, потому вы и прислугу сократили, и доходный дом продаете. И вот, зная о предстоящем крахе, вы решили подготовить себе состояние на черный день, для чего затеяли сбор первоначального капитала на земельный ипотечный банк. Никто бы вам его создать не позволил, да вы и не собирались – ваша задача была собрать взносы со всех видных жителей города и уехать. А помогал вам в этом доктор Малютин, ваш давний приятель и конфидент.

– Как уехать? – вскрикнул Малютин. – Ты же Анну и Анатолия в Пятигорск повез?! А потом тайком вернулся?! Так это правда? Про банк?!

– Не думаю, что в Пятигорск, – покачала головой Вера. – Скорее всего, в Ялту или Одессу.

– Зачем в Одессу? – не понял Малютин.

– Оттуда проще в Турцию попасть, – объяснила Вера. – Он вам о своих планах не сообщил, доктор? А вы так старались, всех своих именитых пациентов, наверное, убедили вложиться в новый проект?

– Поверить не могу… – Малютин поднялся на дрожащих ногах. – Я же для нашего дела столько сделал!

– Сядь, Алексей, – жестко сказал Мещерский. – Не понимаю, о чем вы вообще говорите, Вера Федоровна.

– Верно, вы же не обо всем еще знаете, – согласилась Вера. – Вы думаете, что вашу дочь убил Семенов. А на самом деле ее убил Малютин. Сначала растлил, а потом убил руками Семенова. Он наблюдал их обоих и спровоцировал Семенова с помощью гипноза.

Мещерский вздрогнул.

– Что? – переспросил он. – Что?

– Что за гнусная ложь! – Малютин снова подскочил. – Оля была нездорова, я был ее лечащим врачом! Я бы никогда… Как вы смеете?

– Именно поэтому у вас несколько томов с описаниями ее подробных осмотров? – вступил Авдеев. – Для этого вы ей давали опиаты и расшатывали ее нервную систему?

– Опий используют при лечении лунатизма!

– У нее не было лунатизма, – сказала Вера. – Оля оставила дневник, он у следователя. В нем она описала все, что вы с ней делали.

– Да вам откуда знать, это все чушь! Вы вообще… вы сумасшедшая. Виктор, она сумасшедшая, мне доктор Авдеев все рассказал, эта женщина помешанная!

– Что? – повторил Мещерский как-то растерянно, помешал карты на столе. Смахнул на пол. – Ты… Олю? Мою Олю?

Алексей Михайлович замер, сжался на стуле. Посмотрел на него затравленно, затряс бородой.

– Да врут они… врут, Виктор, ей-богу врут, ну сам посуди, как я мог, я же ее помню вот такой, как я мог, Виктор, Виктор…

– Убью, – коротко сказал Мещерский, поднимаясь из-за стола всем тяжелым телом. Пошел вперед мимо остолбеневших подельников. Малютин свалился со стула и пополз к двери, елозя каблуками по заплеванному ковру.

– Она сама, сама все сделала… – закричал он, не отрывая глаз от Мещерского. – Это не я, не я, я не убивал!

– Пора! – шепнула Вера Авдееву и швырнула ридикюль в костер. Грохот и ослепительная вспышка, в которой соединялся изумрудный и кроваво-багровый свет, вырвались из камина. Вера на ощупь, с закрытыми глазами потащила Авдеева в сторону, к стене, скрывая его за узлами с наворованным барахлом. Кабинет заволокло дымом, в котором слышались вопли и удары, но Вера и с закрытыми глазами знала, что происходит.

Вот по кабинету мечется рыжий «Фарлаф», ревя белугой:

– Бери лепилу на храпок, Зяма! Бей бубны!

«Лермонтов» трет глаза и полосует ножом воздух.

– Где они? Где эта стерва гренадерская?

Малютин упал и ползет, как червяк, к двери. А за ним, тяжело ступая, идет Мещерский, и Малютин воет, коверкая рот:

– Ненавижу, всех купил, меня купил, ненавижу…

А снаружи – столб дыма и многоцветного пламени бьет в ночное небо, окрашивая площадь и окрестные дома в фантасмагорические цвета, и виден он по всему левому берегу, и по речному шелку Шуйцы гуляют световые разводы, будто пятна бензина.

По изумрудной грязи бегут пурпурные солдаты и полицейские, со всех сторон они врываются в трактир, и тот взрывается свистом, гулом, голосами и выстрелами.

– Шухер!

– Вода льется!

– Фараоны всех грудят, векселя ломают!

– Голову на рукомойник всем положу, псы поганые!

– Амба, жабы всех жгут!

И прочее.

Веня оперся о стену, поднимаясь, и почувствовал, как его потянули прочь сквозь дым. Вера вела его быстро и уверенно, как будто ей глаза не выедал злой дым. Авдеев сбежал по ступенькам и на последней споткнулся – его словно потянуло сквозь зловонную гулкую трубу, наполненную дымом, гарью, криками, потом лицо обдало прохладой, под ногами заскрипели доски, и доктор взобрался в коляску. Упал на сиденье и сам не заметил, как провалился в сон.

Поезд прогремел уже по всем суставам моста через Шуйцу и выбрался за пределы северских пригородов. Остались позади и серо-рыжие, заросшие сосняком Чичиковы холмы, и уж маковки Знаменского монастыря уплыли прочь, и теперь поезд бойко шел по степи, еще только расцветающей, полной зелени.

Вдали медленно махала крыльями мельница, будто прощаясь, и Вера улыбнулась. Обернулась к своему купе.

Веня спал, подложив под голову саквояж, подогнув колени и даже во сне оберегая раненую руку. Лицо у него было во сне совсем детское, губы чуть дрожат – будто от обиды.

Вера вытянула вязаный плед из сумки, накрыла доктора. Прикрыла дверь их отдельного купе. Пошла по чистой ковровой дорожке – Вера взяла билеты в новый вагон первого класса, такой был один на весь поезд. Полированное дерево, бронзовые ручки, тишина, свежие занавески – все-таки они заслужили немного комфорта.

Она миновала общую спальную зону, где дремали пассажиры, рассевшись на диванах и обложившись вещами и снятой одеждой. Перешла в вагон второго класса и потом встала на открытой площадке вагона третьего класса. Из неприкрытой двери шел ток теплого нечистого воздуха, там было, как водится, битком. Мастеровой в замасленном картузе, увидев ее, смутился и перешел на другую сторону площадки. Вера встала, взялась за поручни.

Здесь, в желтом или сером вагоне, могла бы ехать Белка. Если бы она решилась тогда – взяла бы билет, схватила бы вещи и вошла бы в вагон в поисках свободного места. Но она стала говорить о маме, которую не может оставить, о заказах, которые надо доделать, о своем салоне – Вера не останавливала ее. Молча слушала, и в конце концов Белка расплакалась – легкими весенними слезами, тихо, как дождик, и целовала ей пальцы, говорила и говорила, и все это было мучительно и безнадежно. Отчего хорошие люди так бывают несчастны, а подлецы гуляют по свету припеваючи? Такими вопросами задался бы господин Чехов, а Вера не задавалась – она стояла на площадке, придерживая шляпку, и пила простор, глотала штрихи далеких телеграфных столбов, россыпи хуторов – крыши хат и беленые их стены, серо-зеленые облака рощ, лежавшие на земле, дороги, расползавшиеся во все стороны, как раки из мешка.

Небо над степью было прозрачное, разлинованное тонкими белыми штрихами облаков, и между землей и небом гулял апрельский ветер – неуемный, неостановимый, живой.

В жестяной коробочке в глубине Вериного саквояжа лежала прядь волос Оли Мещерской.