Легкое дыхание

Глава четвертая

Алым и лиловым цветет лиана тимбо и дарит она покой сердцам, а если переусердствовать с дозировкой, то и вечный.

Если же к отвару гелиотропа и цеструма чилийского добавить в умеренном количестве растертые цветки лианы тимбо ботикарио, которую европейские ботаники называют Dahlstedtia pinnata, то возникнет не только лечебный, но и седативный эффект. Сперва сила гелиотропа и цеструма будет разгонять сердце и прояснять разум, потому что оба этих растения принадлежат к горячим и усиливают теплую сторону человеческого тела. А потом прохладное дыхание цветов тимбо окутает человека и он погрузится в целебный сон. Долгий и продолжительный.

Вера спокойно прошла через зал – суеты и шума и без нее хватало, потому как на съезжую как раз доставили компанию крепко повздоривших извозчиков. Один из них, в фирменном синем кафтане, густобородый и крепко сбитый, помоложе, наседал на другого – тощего, с бородкой клинышком и мелкими поросячьими глазами, уж ветхого годами. Одет второй был не в пример хуже первого и по всему проходил по разряду ванек – захудалых мужичков, которые приезжают в город из окрестных деревень и ютятся на постоялых извозчичьих дворах, где спят по десять человек в одной комнате вповалку, едят одну луковицу на троих и кулаком закусывают, а на промысел выезжают ранним утром или ближе к полуночи, чтоб не гневить городовых и горожан худыми лошадьми и дрянною упряжью. Кой его черт погнал посреди бела дня на заработок – поди разбери. Из шума и склоки, которая продолжалась в участке, было ясно, что ванька в нарушение всяческих негласных правил перехватил дорогого клиента у городского извозчика, а тот, значит, обиды не стерпел и нанес ему оскорбление действием. Каковой след действия расплывался под глазом ваньки-старичка. Тот, в свою очередь, призывал в свидетели Матерь Божию Заступницу и господина пристава, выставлял бородку, щерил мелкие зубы и мелко плевался во все стороны.

Через присутствие можно было караван провести – никто б и глазом не моргнул.

Вера миновала свару, подхватила в углу развесистый цикас в горшке – его она приметила при входе. Пригнулась, вошла в двери. За ними обнаружилась узкая каморка, где переодевались двое городовых. При виде дамы с вечнозеленым веником они замерли – в кальсонах и со штанами в руках.

– Рагин где? – коротко спросила Вера, нависая над ближним полицейским и покачивая перистыми листьями. Городовой – белобрысый мужичок, такой белый, будто его в известковом растворе вымочили, – заморгал белыми ресницами, выпучил прозрачные до пустоты глаза.

– Да как обычно, ваше… барыня.

– Посылка ему, – сказала Вера нетерпеливо, – цветочный салон мадам Эпитэффи. Для освежения воздуха. Саговник поникающий. Там – это где?

– Так по коридору до конца и направо, – оживился второй городовой, упираясь ногой в штанину.

Вера удалилась, оставив их в смятении.

До конца и направо – там была лестница вниз, в подвал.

В обители доктора Рагина было холодно. Свет проникал через узкие окна цокольного этажа, кирпичные стены, небрежно заштукатуренные, покрывал тонкий, как смертный пот, конденсат. Вера выдохнула облачко пара и невольно начала думать, где тут в стенах устроены ледники и откуда они загружают лед – должно быть, с Шуйцы зимой.

Доктора не было, дверь в соседнюю комнатушку была приотворена, оттуда доносился звон склянок, но все внимание Веры приковало тело под простыней. Она поставила горшок на стол. Подняла простыню.

Оля Мещерская – белая, почти фарфоровая, прозрачная! Еще красивей, чем тогда, на вокзале. Вера наклонилась над телом. Внимательно рассмотрела лицо, нос, тронула рукой в перчатке бледные губы, осмотрела слизистые губ, не упуская мелких темных точек кровоизлияний, провела ладонью над грудью, животом, почти касаясь его подушечками пальцев.

Она не в первый раз видела мертвое тело, но каждый раз поражалась, как меняется человек – даже самые вульгарные и опустившиеся люди, умерев, обретают подобие благородства. В оставленном теле есть величие опустевшего храма.

Оля была рядом, совсем недалеко, за той гранью, которая не видима живыми, но явно ими ощущается.

Вера задумалась, заколебалась. Потом все же достала из кармана небольшие ножнички и срезала прядь темных волос.

– Исключительной красоты девушка, – раздался голос позади.

Вера обернулась, рука ее дрогнула, и она голым запястьем прикоснулась к мертвому телу. Набросила простыню и стремительно отошла от стола. Тоска захлестнула ее, такая тоска, что, будь она водой, ни за что не выплыть, не выгрести.

Она потянулась взглядом к бледному окну под потолком, вдохнула воздух, пропитанный запахами эфира, сулемы и спирта. Да, спирта особенно.

Если Ремезов был трезвенник и безвинно мучился от сенной лихорадки, то доктор Рагин был мертвецки пьян и этим, очевидно, наслаждался. Довольно молодой, среднего роста мужчина в халате поверх костюма стоял в дверях той самой каморки. Если он тут с утра рядом с телом, подумала Вера, то неудивительно. От стола, накрытого простыней, шел холод, который гнал по ее спине мурашки.

– Да вы не стесняйтесь, милое видение, не стесняйтесь. – Доктор помахал колбой, в которой, очевидно, плескалась сорокаградусная аква вита. – Говорил мне брат Келлер не соединять кокаин с алкоголем, да теперь уж, видать, поздно.

Он разлил содержимое колбы по пробиркам, гнездящимся в приборной стойке. Ноги у него уже в пляс шли, а рука была твердая. Подумал, начал возиться с пузырьками темного стекла, отколупывать ногтем плотно притертые крышки.

– Вам не предлагаю, дорогой призрак, вы же… как же там… дыша духами и туманами… а не сивушными маслами.

– Доктор, вы осматривали тело?

– Ну разумеется, это же моя обязанность. – Доктор откупорил склянку, и до Веры долетел яркий запах лимонного эфирного масла. – М-м-м… профессиональная…

По какой причине полицейский врач себе позволяет пить в покойницкой, Вере было решительно все равно – жизнь человеческая есть юдоль печали, и причин нализаться до положения риз у человека может быть великое множество. Ей ли не знать – за карточным столом вечерами у папеньки люди не то что состояния, ума порой лишались. Однако же сможет ли доктор Рагин подтвердить ее наблюдения?

– Тогда вы заметили, что Ольга не была девушкой? – нетерпеливо спросила Вера. Едва ли сюда ворвутся городовые со штанами наперевес, в броне сермяжной, но все же стоило поторопиться.

– Помилуйте, это и без осмотра было ясно. – Доктор капнул в первую пробирку пару капель из пузырька, посмотрел на просвет, поболтал скальпелем. Отпил. – М-м-м. Стоит добавить веточку повилики… Туманны ваши лики, протяжны ваши крики…

– Доктор, да вы поэт, – она подошла ближе. Только дурных символистских стихов возле мертвого тела не хватало. Так и есть, налился как клюковка, поняла Вера, был Иван, а стал болван.

– Прошу вас, соберитесь. Про Олю Мещерскую расскажите. Что вы выяснили при осмотре?

– Господи боже, ну вам-то там зачем это? – доктор указал дрожащим пальцем наверх. – Ну конечно она не была девушкой! Как же мне не знать, когда мы с Оленькой вместе… целых две недели…

Рагин сел на стул, нечетким движением поставил пробирку в стойку и поведал Вере историю яркой и быстрой любви, которая случилась у него с Олей Мещерской на нынешние святки. Мороз, солнце, санки, горки, искрящийся мех шубки, поцелуи обветренных губ, и ее легкость, легкость необыкновенная, и взгляд, сводящий с ума, и заря, визжащая о любви, и все ее юное презрение, и чуть заметное дрожанье руки…

Она бросила его в конце января, и с тех пор Рагин покоя себе не находил.

– И офицер этот… какой офицер… откуда офицер? Что за фамилия такая – Семенов? – изумленно спросил он. – Чушь какая-то, а не фамилия. Ладно бы Шеншин, я бы понял.

Он растер кулаком висок, поднял сухие воспаленные глаза на Веру.

– А вы настырный призрак.

– Не представляете насколько. А следы употребления кокаина вы тоже обнаружили? Кровоизлияния слизистой? Раздражение носоглотки?

– Господи, что за скучное видение, – сказал Рагин. – Разве это важно, когда она – там?!

Он указал в сторону стола, задел стойку и чуть не опрокинул все пробирки. Вера легко переступила ботинками, отходя назад. Сочувственно поглядела на доктора. Большего от него добиться было невозможно. Рагину бы поспать. Пора исчезать, как и должен это делать любой добропорядочный призрак.

Она вышла не прощаясь.

Городовых в каморке уже не было, и Остроумова покинула сыскную часть никем не замеченная, потому как спор между извозчиками все еще продолжался и настырный дедок призывал теперь в свидетели Господа Бога и портрет государя императора на стене.

Стоило пройтись, подумать, и она спустилась мимо Вшивой горки к набережной Шуйцы. Вид там был совершенно пасторальный. На том берегу расстилались тучные, как сказал бы старинный писатель, луга, где паслись многочисленные стада, среди которых бродили пастухи. И вероятно, пели свои унылые простые песни. Вера отсюда не слышала. За лугами вставал златоглавый Знаменский монастырь, а за ним синели у горизонта Чичиковы холмы.

Внизу по желтым пескам текла Шуйца, волнуемая легкими веслами рыбачьих лодок или грузными стругами, везущими зерно, дабы оделить алчный Северск хлебом. Утоптанная дорога вилась на высоком берегу, а вниз, к воде, сбегали быстрые тропинки. Козы провожали Веру ленивыми взглядами дьявольских желтых глаз, когда она спустилась к реке, присела на бревнышко и принялась прутиком чертить на влажном песке. Следовало уложить в голове все, что она узнала.

В дневнике Оли о докторе Рагине ни слова – или это была совсем уж незначительная интрижка для нее, или имелись еще такие же книжечки в сафьяновых переплетах. Начиная с прошлого лета, с того самого рокового времени, когда Оля Мещерская накрыла лицо платком, подставляя губы поцелуям господина Малютина, с тех самых пор в ее дневнике было много заметок о любовных победах (которые больше походили на ее жертвы), но все они были под литерами. Приказчик Н. Гимназист Ш. Корнет К. Был там и поручик С. Но доктора Р. не было.

Еще Веру занимал кокаин. У Оли Мещерской, разумеется, были деньги, однако пойти в аптеку и купить бодрящую продукцию немецкой фирмы «Марк» она не могла. Нет, конечно немыслимо. Город маленький, родители у нее – люди известные, и, конечно же, до них мигом донесут о запретных пристрастиях дочери. Да и аптекарь бы не продал.

Эрго – кто-то покупал ей кокаин и это был не доктор Рагин (что логично), потому что он наверняка использовал бы это как повод продолжить отношения. А Ольга между тем порвала с ним еще в январе, когда повстречала Семенова. Первые записи о нем датированы концом января. Встреча на катке. Оля с подружками и классной дамой, суббота, вечер. А там офицер Семенов. Летел быстро, как пуля, и лед разлетался под коньками.

Как пуля. Семенов ей и покупал? Или был кто-то еще? Только ли безумие легкомысленной молодости здесь или что-то еще? Зачем Оля так поступила, для чего играла со смертью? Не потому ли, что на самом деле умерла прошлым летом?

– Кто покупал Оле Мещерской кокаин? – повторила Вера, подхватывая прутиком солому, принесенную волной. – И почему все-таки Семенов ее застрелил? Из ревности? Что за глупый, нелепый поступок.

Разумеется, Вера Федоровна уже была в тех летах, когда понимаешь, что людям свойственно поступать нерационально и чаще всего во вред себе. Все, что погибелью грозит для сердца смертного, таит неизъяснимы наслаждения. Мало ли молоденьких дурочек гибнет по своей вине?

Кончают с собой офицеры и их любовницы, чиновники по особым поручениям и простые регистраторы, разорившиеся дворяне, промотавшиеся купцы, телеграфисты и машинистки, крестьяне и священники, гимназисты и гимназистки. Глотают крысиный яд, стреляются, прыгают с моста, вешаются. Смерть широкими шагами гуляет по стране, и кого можно удивить обычной любовной драмой? Ремезов прав. Но что странного в этом деле, мимо чего она не может пройти?

Дневник Оли Мещерской.

Это был путь девушки, которая с прошлого лета погружалась в ад и отчаяние все глубже – так глубоко, что в конце концов не выплыла.

«Оба – и убийца, и жертва, – ведут себя странно, – подумала Вера. – За жертву говорит дневник, по следам которого надо пройти, а с убийцей все-таки надо поговорить».

– Вероятно, придется вернуться к господину Ремезову и выложить карты, – вздохнула Вера. – Но сначала обед. И покупки. Интересно, как там Веня?

Над водой проплыло сочувственное мычание. Мимо в лодке двигалась корова, колебля на лоне залива лиловые тени берез.

Вера поднялась на высокий берег, посмотрела, как нежно зыблется жемчужная гладь Шуйцы под апрельским ветерком и вдаль по ней плывет рыжее парнокопытное.

На воде плясали блики, изменчивая сеть ярких осколков света, разбитых игрой волн. «Мы принимаем жизнь, как эту игру света, – подумалось Вере, – считаем эти блики реальностью, а они лишь танец света на шелковой плоти воды. Наш разум – радужная пленка на поверхности. Подлинная реальность глубока и неизмерима, мы ощущаем ее изгибы, но не ведаем, какими изменениями она порождена. Что за темные чудовищные тела движутся там, в глубине, двигая упругие пласты воды, мы не ведаем, но вот возникает рябь на поверхности – и мы говорим: эпидемия, война, революция. Убийство, наконец».

Вера помахала, и проезжающий мимо извозчик принял ближе, поравнялся с ней.

– В «Гранд»… – сказала она, усевшись. Задумалась, поглядела на широкую мужичью спину. Здоров был детина, мощная шея поросла рыжеватым волосом, жестким на вид и похожим на лошадиный. На шее у извозчика сидела муха, изворачиваясь и потирая лапками, будто радуясь удачной сделке, и суетливые ее движения навели Веру на другую мысль.

– А свези меня, сперва, братец, на толкучий рынок, есть у вас тут такой?

– Как не быть, есть, – проворчал извозчик, хлопнул вожжами и тронул с места лошадь. Ехал он осторожно, даже бережно, отметила Вера – берег и упряжь, и лошадь, хотя вид у него был вполне исправный – и пролетка, и фирменный кафтан, и картуз новый, сразу видно, не голь перекатная.

– А скажи, дружок, как тебя зовут?

– Тимофей, барыня, – пробурчал извозчик. Мимо – вспять – потекла Шуйца, медленно проматывая облака, гусей и радостные ветлы над водой, веющие на ветру светлой зеленью. Березки на том берегу махали руками, как девки в сарафанах.

– А по батюшке?

Извозчик даже обернулся, уставил на Веру удивленный серый с прозеленью глаз.

– Андреич.

– Скажи, Тимофей Андреич, где тут трактиры для вашего брата?

– Трактиры… – задумался извозчик, почесал бороду и начал излагать. Хорошая барыня, обходительная, да и день хорош – чего ж языком не почесать?

Доктор Авдеев между тем заполнил свой медицинский саквояж под завязку в местной аптеке Келлера, заглянул в Коннозаводческое собрание, где ему сообщил консьерж с сонными глазами, что для вступления в клуб, естественно, требуется рекомендация, но если он желает, то после шести у них ресторан открыт для всей приличной публики, и доктор Малютин всегда в шесть с половиной ужинает.

До вечера времени было еще более чем достаточно, поэтому Авдеев направился в «Гранд» передохнуть, а если повезет, так и повидаться с Верой.

Он переоделся, сменил дорожную парижскую куртку на светлый серый пиджак, немного легкий по московской погоде, но для Северска в конце апреля в самый раз – днем уже припекало, и небо начинало выцветать, обещая к середине июня невыносимую жару. Доктор искренне надеялся, что они к этому времени уже будут в родном Замоскворечье – и лично он – в тенистой прохладе своего флигеля, скрытого от основного дома за густым яблоневым садом, насаженным еще дедом, Мардарием Остроумовым, и вошедшим сейчас в самую силу. Там росли «антоновка», «штрифель полосатый», «царский шип», «пепин литовский», «ранет», «заячья пипка» и еще сортов двадцать, Авдееву неведомых. Осенью по крыше так лупили яблоки, что доктор иногда заснуть не мог. Но все равно – хорошо у него во флигеле!

«Хорошо там, где нас нет», – мрачно подумал он, спускаясь вниз. В курительной комнате стоял чад, хоть топор вешай, в углу два господина яростно спорили о деле Бейлиса, и доктор переместился во входную залу, где попросил чаю и уселся в кресле со стопкой газет.

Краткий миг покоя, золотой слиток дня, вложенный ему в руки, – серый лист газеты, пахнущий свежей краской, – звон мухи под потолком, которая билась в хрустальные электрические люстры, тишина и покой. Хоть немного покоя, пока Вениамин Петрович не прочел известие, что похороны Ольги Мещерской пройдут завтра на Первом городском кладбище, отпевание состоится в церкви Варвары Великомученицы. Тут он свернул газету, прицелился и пришлепнул муху, которая, себе на беду, присела на столик рядом.

Никакого покоя в этом городе.

Так он и сидел, делая выписки из четвертого номера прошлогоднего выпуска «Вестника психологии, криминальной антропологии и педологии», который захватил с собой в дорогу из Москвы. Наконец руки дошли. Когда он дошел до опытов по внушаемости и гипнотических приборов Артура Шожжеки, в залу вошла Вера. Следом ввалился швейцар с двумя большими узлами, набитыми каким-то тряпьем, и пирамидой коробок. Самая объемная была, очевидно, шляпной, и доктор приободрился: если Вера решила пройтись по магазинам, все не так плохо, это здоровый инстинкт всякой разумной женщины, особенно если она не стеснена в средствах.

Однако на кой черт ей понадобилось тряпье?

– Очень хорошо, что вы здесь, – Вера сняла перчатки, перевела дух. Поймала коридорного и указала на вещи. – Снесите это в мой номер, будьте любезны.

Присела на диванчик.

– Я побывала в уголовном, повидала жертву, пообщалась с местным полицейским врачом – о, там такая трагедия, Вениамин Петрович, я вам потом расскажу. Познакомилась со следователем по уголовным делам. Там, кажется, тоже трагедия или серьезно расшатанные нервы. Вам не кажется, что многовато трагедий для такого сонного городка?

Авдеев неопределенно пожал плечами. Не корми фобию, не подпитывай иллюзий, не позволяй больному развивать и строить его воображаемый мир.

– Осмотрела тело. Девушка употребляла кокаин.

– Обычное дело, – сказал доктор, потому что молчать уже было неприлично. – Его же сейчас даже в зубной порошок добавляют. Я сам выписывал лет пять назад вам лекарство от головной боли, помнится, с кокаином. Разумеется, если переусердствовать, то кокаин может быть токсичен, как и любое вещество.

– Кока принадлежала Великому Инке, кока есть тело мамы Коки, дар богов людям, – сказала Вера. – Если бы я знала про ваше лекарство, конечно же, не стала бы принимать. Дар без благодарности становится ядом.

– Что поделать, – развел руками доктор. – В другой раз заварю вам дубовой коры, она же вас не оскорбит?

– Никоим образом. – Вера постучала по столу и выжидательно посмотрела на него быстрыми серыми глазами. – А вы что-нибудь узнали?

– Ничем не порадую, – вздохнул доктор. – Малютин будет в клубе только вечером. Тогда я с ним и сведу знакомство, раз уж вам так хочется. И вот еще…

Он протянул газету, указав на известие о похоронах.

– Хорошо, что успела, – сказала Вера. – Тогда я пойду отдохну, а вас, Венечка, ждет Малютин.

– А что, собственно, я должен узнать?

Вера пожала плечами.

– Все. Есть ли у него кабинет с приемом пациентов, или он семейный доктор, факты из его практики, какие-то байки, заодно попросите совета – скажите, что у вашей пациентки обострение. Как раз из-за того, что она стала свидетельницей убийства Оли Мещерской. Оцените его эмоциональное состояние и реакцию, как будто вы допрашиваете очень хитрого больного, который хочет скрыть симптомы, симулирует здоровье и намерен досрочно выписаться. Все же он близкий друг Мещерского и человек, растливший его дочь. Только не подавайте виду, что вы это знаете! Сыграйте молодого специалиста, который консультируется у профессора, ему должно это польстить. Статусные мужчины любят, когда им оказывают почести. Все мужчины это любят.

Доктор Авдеев оскорбился и немедленно заметил, что он совсем не таков и ему как раз органически близки идеалы демократические, и профессиональное товарищество, а вовсе не иерархия – вот что соединяет всех врачей, и очень нелепо ставить его в подобное унизительное положение, заставляя играть роль начинающего врача, в то время как его сам профессор Бутаков…

Тут он замолчал и поджал губы, глядя, как веселится Вера. Не выдержал и сам улыбнулся.

– Сдаюсь! – поднял он руки.

– Вот и славно. – Вера поднялась, шелестя юбками. – Увидимся за чаем.