Легкое дыхание

Глава четырнадцатая

– Сегодня утром я нашла под дверью, – Вера положила на стол игральную карту.

– Дама бубен, – задумался доктор. – Обронил кто-то?

– Думаю, это предупреждение, – Вера покрутила карту. Карта была из новой колоды и еще пахла типографской краской. – С левого берега. Вы, кстати, знали, что бубны означают деньги?

– Впервые слышу, – заметил доктор. – Соль передайте.

– Дама бубен – это Рахиль, она была скупа, – объяснила Вера. – Все карты имеют своих прототипов. Дама червей – Юдифь, дама пик – Афина, король треф – Александр Македонский, валет треф – Ланселот Озерный и так далее.

– Очень занимательно.

– За Рахиль Иакову пришлось работать семь лет, а потом еще семь, – сказала Вера. – Попотеть ему пришлось, чтобы выкупить ее. Наши друзья прозрачно намекают на долг.

– Стало быть, вы Рахиль… – Авдеев рассеянно кивнул.

После вчерашнего визита в «Наяду» он был неразговорчив и сумрачен, и Вера опасалась, что это он так переживает неудачу в ресторане. Что показал недостаточно мужественное поведение. Нашел, о чем беспокоиться! На взгляд Остроумовой, он был как раз чересчур брутален, отчего у них и возникли проблемы.

Игра, которую господа шулера разыграли перед ними вчера, была понятна – надо было запугать впечатлительную женщину и показать, что с ними шутки плохи. Этой же цели служила и карта под дверью – мы знаем, где вы живете, не вздумайте идти в полицию, про легавых еще Зяма вчера упомянул напоследок, сажая их на извозчика. Если учесть еще и попытку пробраться к Семенову (на что требовалась лихость, граничащая с наглостью), то портрет рисовался тревожащий.

У отеля с утра отирается пара оборванных мальцов, наверняка от «Наяды». Никуда им уехать без уплаты долга не дадут. Однако что за четвертый господин на диване? Он беспокоил Веру сильнее, чем все прочие: и Николай Петрович, которого она окрестила Лермонтовым за усики, и Ефим Матвеевич, который рыжий Фарлаф, и Зяма – шпана мелкая – ей были хорошо понятны. Когда надо, будут обходительны и вежливы, а когда потребуется – будут слюной брызгать и руки крутить, а то и ножичек под ребро сунут. Работа у них такая, воровская. Мог ли Семенов проиграть им одиннадцать тысяч? Да он и мать родную мог проиграть, у человека после Мукдена крышу снесло напрочь.

Но вот четвертый – птица другого полета, иного размаха. Очень он продуманно себя вел. Лежал все время, почти не видный под шинелью, оценивая обстановку, и только в конце поставил точку в разговоре.

– Что вы думаете? Веня?

Доктор хмуро пожал плечами, размазывая масло по куску хлеба. Вот бедняжка. Вера решила его подбодрить.

– Так вот, Рахиль, жена Иакова… – она постучала по карте пальцем, – была бесплодна. Но вымолила себе сына. Родила его и умерла. Сына, кстати, Иаков назвал Вениамином.

Доктор поперхнулся.

– Что вы… хотите этим сказать? – возмущенно спросил он.

– Познавательный рассказ. Из Библии. – Вера налила чаю. Кажется, Веня не приободрился, а разозлился. Хотя это тоже результат.

Повисло молчание. Доктор упорно втирал масло в бутерброд.

– Я в банк.

Молчание.

– В Южнорусский.

Упорное молчание.

– Сделать вид, что снимаю деньги для выкупа братца.

Продолжительное молчание.

– Веня, ну что это за игра в молчанку?

– В игры, Вера Федоровна, вы играете, – холодно заметил Авдеев. – А все вокруг для вас фигурки.

Он сердито отбросил нож.

– Для чего вы меня потащили в этот трактир?

– Не могла же я одна туда явиться! Я же вам все объяснила, Веня, попросила подыграть, зачем вы принялись изображать рыцаря без страха и упрека?

– Вы сказали: ведите себя, как обеспокоенный жених! – возмутился доктор. – По-вашему, как будет поступать мужчина, если его невеста оказывается в подобном месте?

– Не знаю, у меня не было такого опыта, я сама себе была мужчиной, – пожала плечами Вера. – Но я же вам объяснила – заманивают они нас для того, чтобы произвести впечатление. Я догадывалась, что Семенов им задолжал, но не думала, что столько. Полагаю, они непричастны к смерти Оли, но косвенно они на эту трагедию повлияли. Не будь долга, Семенов бы не пытался раздобыть денег.

Вера задумалась, и доктор занервничал.

– Что вы еще задумали?

– Ничего. Ровным счетом ничего. Сначала в банк, потом… еще в несколько мест. Ждите вечером.

– А мне что прикажете делать?

Вера вздохнула.

– Вообще, есть одно дело, Веня. Но вы же откажетесь…

– Верите ли, на все готов уже, чтобы мы отсюда уехали, – проникновенно сказал доктор. – Что нужно?

– Медицинские записи Малютина, – сказала Вера. – О лечении Мещерской и Семенова.

– Нет, ни за что! Чтобы я обманул коллегу, пробрался в его кабинет…

– Этот коллега совратил юную девочку и, я уверена, причастен к ее убийству.

– Но все же…

Вера пожала плечами.

– Вы спросили, чем можете помочь. Вы бы сильно облегчили мне задачу.

– У меня есть принципы, Вера Федоровна, – с достоинством и легкой обидой сказал Авдеев.

– Да-да, они помогают вам закрывать глаза на преступления. – Вера отодвинула стул от стола. – Что ж, мне пора. Хорошего дня.

Доктор подозвал официанта и попросил кофе, затем переместился на диван и раскрыл газету. Вера поднялась к себе, Авдеев посидел немного, хмуро шурша газетой, опустил ее и бросил взгляд на стол. Встал, взял забытую даму бубен и тоже вышел из ресторана.

В Южнорусском банке стояла сонная тишина. Двое служащих дремали за стойками, еще один – упитанный мужчина средних лет в полосатом щегольском жилете и крохотных очочках – у окна разгадывал крестословицу. Пустых стоек было значительно больше, заметила Вера.

– Рискованная, сомнительная и неблаговидная сделка с целью личной наживы, пять букв! – сказал он. – По вертикали, четвертая Р. Петр Ильич, что думаете?

– Афера, – сказала Вера, и взгляды служащих обратились к ней.

– Простите, банк сегодня не обслуживает, – подскочил любитель кроссвордов.

– Но я хотела сделать вклад, – царственно провозгласила Вера, и служащий разом переменился. Проводил ее в отдельный кабинет, где тут же явились чай и вазочка с вишневыми «балабушками». Вера вишню не любила, ей нравился абрикос, но не могла не заметить, что вазочки с сушеным киевским вареньем Балабухова стоят по всему банку.

– Хозяин наш, Виктор Павлович, очень «балабушки» уважает, – заметил служащий – Филипп Дементьевич, как он представился. – Управляющего сейчас нет, я пока могу заполнить бумаги.

Он с готовностью зашелестел стопкой листов. Вера лениво поясняла, что-де они планируют перебраться в Северск из Орла, что тамошний климат им совсем не подходит, особенно дочке, а у мужа дела в Киеве, мануфактура по производству бинтов, он, знаете, всякие подряды для армии берет, по медицинскому ведомству.

Муж, стало быть, скоро подъедет, вот и поручил ей узнать, какие условия в местном банке. Он ей всецело доверяет и позволяет распоряжаться деньгами. При этих словах глаза у служащего заблестели.

– Думаю, что мы быстро все оформим, – сказал он. – День-два, может быть. А не хотите ли капитал свой приумножить?

– Кто ж не хочет, копейка копейку родит, дорогой Филипп Дементьевич, – заметила Вера. – А каким образом?

– Да проще некуда, Вера Федоровна, дело надежное как часы! – воскликнул служащий. – Банк наш организует акционерную земельную ипотеку, может быть, слышали?

Вера не слышала, и служащий охотно растолковал ей, какое это выгодное дело. Всем, кто вложится в первоначальный капитал, гарантирован твердый ежегодный доход – государство гарантирует погашение обязательств банка в любом случае. Причем никакого риска, ведь вкладываться они будут в государственные бумаги, как того закон требует!

А прибыль!

Тут Филипп Дементьевич начал облизываться, как кот перед миской сметаны. И помещики свои земли в залог наперебой вносят, и крестьяне толпой бегут за ссудами, только успевай выдавать. Золотое дно!

– Дело на самом верху одобрено, – со значением сказал Филипп Дементьевич. – В правление наш Виктор Павлович входит.

– Право, не знаю, – задумалась Вера. – Надо с мужем посоветоваться.

– Конечно, посоветуйтесь, только не тяните. Я так вам скажу… – служащий понизил голос, – сам голова в общество вложился. И не только он.

Он загадочно покрутил указательным пальцем в воздухе, намекая на некоторые властные эмпиреи, о которых не в силах распространяться подробно.

Вера поняла, закивала перьями на шляпке, да так усиленно, что ветер поднялся в кабинете. Сгребла бумаги, которые обещала заполнить дома, но на выходе задержалась, спросила мимоходом:

– Любезный Филипп Дементьевич, мне бы на следующей неделе вексель погасить, сами понимаете, дел много – и дом обустроить, и прислугу нанять.

– Вексель? – служащий слегка растерялся, пухлое его лицо вытянулось. – Можно и вексель, отчего же нельзя, сколько там у вас?

– Да я с собой не взяла, садовая голова, – посетовала Вера. – Пустяки, тысчонок на пять.

Служащий несколько натянуто улыбнулся и сказал, что никаких проблем не возникнет. Вера обрадовалась и вышла.

У коляски прохаживался доктор Авдеев, запрятав руки в карманы. На мостовой стоял его докторский саквояж. Легкий весенний ветерок шевелил полы его льняного пиджака. Веня был сумрачен и романтичен.

– Думала, вы будете грустить и читать о модных способах трепанации, – заметила Вера, опираясь на поданную руку. Авдеев забрался в коляску следом, поставил саквояж в ноги. Вера уловила слабый аромат эфира.

– Передумал. – Он протянул ей карту, кивнул, мол, там, за спиной, что-то есть, но Вера и сама видела мышастую кобылу и потасканную бричку. – Не захотел вас оставлять.

– Ну, теперь они видели, что мы побывали в банке. Собираем деньги на оплату долга, – сказала Вера. – Никаких причин волноваться.

– И куда нам теперь? – вздохнул доктор. Вера посмотрела на него с сочувствием. Совсем умаялся Авдеев – и блеска в глазах нет, и волос потускнел.

– Потерпите, Веня, совсем немного осталось, – мягко сказала она. – Все части головоломки уже на месте, осталось их сложить. Давай, дружок, к «львиному» дому.

Извозчик хлопнул вожжами, и коляска мягко тронулась. Солнце садилось за дома, и по холодеющему небу протянулся насыщенной пурпурной полосой закат.

– «Львиный дом» – это доходный дом Мещерского, – пояснила Вера. – Он его перекупил в прошлом году у вдовы промышленника Федотова, там львы на фронтоне, он такой – несколько в шумерском стиле.

– Там подлинный образец шумерского искусства? – съязвил доктор. – Изразцы и профиль богини Иштар?

– Да нет, киевская артель львов налепила из гипса, – отмахнулась Вера. – Что характерно, в прошлом году Мещерский дом купил, а в этом уже продает. Вот, в «Северском вестнике» объявление о выставлении на торги. Интересно, по какой причине?

Доктор пожал плечами. Вопрос был риторический, нужный Вере для сцепления нитей ее рассуждения, потому он не торопился отвечать.

– Но в этом доме живет, не поверите, Маргарита Сергеевна. Классная дама Мещерской. Мне об этом рассказал гимназист Шеншин, бедный, влюбленный в Олю мальчик. Я вчера с ним встретилась…

Авдеев нахмурился.

– Это когда вы явились за полночь, одетая крестьянкой?

– Именно. Так вот, он утверждал, что именно Маргарита Сергеевна познакомила Семенова и Олю. И что она боевого офицера Семенова знает очень хорошо. А мне она сказала, что понятия не имеет, как Оля с ним встретилась. И что нам подсказывает логика? Что кто-то врет. Гимназисту врать нет никакой надобности. А вот классной даме…

Доктор молчал. Коляска обогнула высокую, канареечного цвета колокольню, с которой лился благовест. Что за праздник сегодня? Ах да, Благовещение!

Она окликнула извозчика, тот притормозил, и Вера, ступив на подножку, подала нищим-христарадникам, толпящимся на паперти.

– Ну же, Веня, вы мой голос сомнения, адвокат дьявола, сторонник здравого смысла! – воскликнула она, усаживаясь обратно. – Скажите, что все это просто совпадения, что я все подгоняю под свою схему, это просто систематизированный бред!

Вениамин Петрович постучал пальцами по дверце коляски. Потом тронул за плечо извозчика и что-то ему сказал. Тот кивнул, хлопнул кнутом, и пара меланхоличных гнедых кобыл пошла резвей.

– До вчерашнего визита в трактир я именно так и думал, – подтвердил он. – Но ваши хаотические действия действительно привели к тому, что со дна этого болота стали подниматься крупные рыбы. Эта уголовная публика, слежка, карта, которую подкинули к номеру… Это уже дурно пахнет.

Коляска остановилась. Вера выглянула и изумилась. Они стояли у дома, где размещался кабинет Малютина.

– Вы решились меня сдать в руки карательной психиатрии, Веня?

Авдеев спустился на мостовую, взял саквояж.

– Разговор со Смолянской вам ничем не грозит, – объяснил он. – Езжайте потом в «Гранд». А я постараюсь получить доступ к записям Малютина. В конце концов, мы же коллеги.

Вера порывисто нагнулась и поцеловала его в лоб.

– Спасибо, – сказала она. – Я знала, что могу на вас положиться.

Авдеев пробормотал что-то неопределенное и, путаясь в ногах, отошел от коляски.

Маргарита Сергеевна встретила ее в китайском халате из термоламы и в каком-то невообразимом платке, накрученном на голову наподобие индусской чалмы. Визит Веры ее очень удивил.

– Госпожа Авдеева, я вас не ждала…

Вера, не дожидаясь приглашения, прошла в комнату, осмотрелась – бирюзовые обои, мелкий паркет, трюмо, дробящее и утраивающее зеленоватое пространство комнаты, букет ландышей в стеклянной вазе, на стене крупно портрет молодого человека, ее брата, еще один – поменьше – на журнальном столике. Кружевные салфетки, блистающие полы, низенькая оттоманка и странным темно-бордовым пятном ковер на стене, будто кровавый след преступления.

Она взяла стул и села посреди комнаты. Холодные искры танцевали у нее под кожей, усиливаясь каждый раз, когда она смотрела на Маргариту. Оля была здесь, в этой комнате, полной пустой стерильной чистоты, без сомнения, сидела на этом стуле, говорила со своей классной дамой.

– Я не была с вами откровенна, Маргарита Сергеевна, – сказала Вера. – Впрочем, как и вы со мной. Так что мы квиты.

Смолянская робко присела на оттоманку.

– Я вас не понимаю, – призналась она, глядя на Веру с некоторой робостью. Перемена в ее поведении классную даму смущала.

– Я вовсе не хочу записать дочку в вашу гимназию. У меня и дочки нет, – вздохнула Вера. – Кровиночки. Ксюшеньки.

Она достала блокнот.

– Я пришла к вам из-за Оли Мещерской и Ивана Семенова.

Маргарита Сергеевна вздрогнула и отвела глаза.

– Мы уже говорили об этом.

Вера открыла блокнот и начала читать:

«Сейчас второй час ночи. Я крепко заснула, но тотчас же проснулась… Нынче я стала женщиной! Папа, мама и Толя, все уехали в город, я осталась одна. Я была так счастлива, что одна! Я утром гуляла в саду, в поле, была в лесу, мне казалось, что я одна во всем мире, и я думала так хорошо, как никогда в жизни. Я и обедала одна, потом целый час играла, под музыку у меня было такое чувство, что я буду жить без конца и буду так счастлива, как никто…»

Когда Вера закончила, Маргарита сидела, закрыв лицо руками и молчала.

– Зачем вы пришли? – Она отняла руки от лица, подняла заплаканные глаза. – Да, я знаю, я все знаю, что с ней случилось, бедная, несчастная девочка…

– Зачем вы познакомили ее с Семеновым?

Маргарита обхватила себя руками, качнулась. Замотала головой.

– Я не знакомила… Я его не знаю…

– Вы знали Семенова очень давно. Вы знали его…

Вера посмотрела на портрет безусого мальчика в форме, навсегда застывшего в своих девятнадцати. Погибшего под Мукденом. И догадка ее обрела уверенность.

– Он служил с вашим братом, – сказала она.

Смолянская подскочила, заходила по комнате.

– Уходите! – Она остановилась перед Верой. – Сию же минуту. Или я закричу.

Вера встала, она была выше почти на голову, и Маргарита Сергеевна невольно отступила, подавляемая странной силой, которая исходила от этой женщины. Ее прозрачные серые глаза были как пепел и камень, и она сказала голосом, в котором не было ни тени сомнения:

– Он причинил вам боль? Что он сделал? За что вы так с Олей поступили?!

Силы оставили Смолянскую, она села на оттоманку.

– Он Митеньку не спас, – сказала она потухшим голосом, кивая на портрет. – Когда они уезжали, Иван обещал, что приглядит за ним. Шутил, говорил, что как не присмотреть за родственником. Мол, себе не простит, если что случится. Мы помолвлены с Иваном были. Вот.

Она подняла взгляд на Веру.

– А потом Митеньку убили. А Иван вернулся. Живой. Простил себе, значит. Хотел жениться, да какая тут свадьба…

Она бессильно уронила руки.

– И вы решили ему отомстить? Свести его с Олей?

– К тому времени у нее уже было много романов, – сказала Смолянская. – Сначала я пыталась ей помочь… честное слово, пыталась! После того как с ней… это случилось, она рассказала мне. Я не могла поверить… Но она позволила себя осмотреть.

– И вы убедились, что она больше не девушка.

Смолянская кивнула.

– Я говорила с Татьяной Михайловной, пыталась даже встречу с Алексеем Михайловичем организовать. Он, разумеется, отказался… А потом Оля как будто надломилась внутри… но при этом стала еще красивее. Это так странно было, странно, страшно и… удивительно.

Она посмотрела на Веру с ужасом и восторгом.

– Она была как фонарь, в котором вместо масла горит вещество ее жизни. Я не знаю, как это объяснить, я не понимаю, как это возможно. После того как ее так уничтожили! В какую только грязь она ни окуналась, сколько мужчин переменила! И всех, всех их она просто растаптывала. Вы себе не представляете! И чем мерзее, чем страшнее было вокруг, тем ярче она была. Вы читали «Портрет Дориана Грея»? Так вот с Олей было то же самое, точь-в-точь.

– И вы решили, что она станет орудием вашей мести?

Маргарита Сергеевна спрятала лицо в ладонях.

– Я хотела, чтобы ему было так же больно, как и мне, – сказала она глухо. – Видит бог, я не хотела ее смерти.

Вера встала и вышла не прощаясь. Смолянская сидела на оттоманке и не пошевелилась, когда дверь закрылась. Только настенные часы продолжали отщипывать по кусочку от ее долгой-долгой жизни, которая лежала впереди.