Лучше один раз увидеть

Глава 6

В библиотеке дома неподалёку сэр Генри Мерривейл начал диктовать свои мемуары.

Это был поистине впечатляющий момент. Г.М., с очками, сдвинутыми на нос, и блестящей лысиной, как-то умостился за столом в комнате со стенами, увешанными старым оружием из коллекции хозяина дома. Г.М. принял положение, которое считал впечатляющим: поставил один локоть на стол и приложил палец к виску, как Виктор Гюго. Он старался не показывать удовольствие этим фактом и в результате выглядел напыщенно.

— Я родился, — начал он с надлежащей напыщенностью, — шестого февраля 1871 года в Крэнли-Корт, около деревни Грейт-Юборо, в Сассексе.

Это, подумал Филип Кортни, будет легко.

Кортни весь день, можно сказать, бездельничал. Он прогулялся по Променаду. Выпил чашку кофе в Кэвендиш-хауз. Он попробовал "воды"[4] и посетил музей. Ближе к девяти вечера, после позднего ужина, он сел в автобус номер три в центре и был высажен кондуктором в начале Фитцхерберт Авеню.

Тем не менее, ему было неспокойно.

На Авеню находилось всего около полудюжины домов, стоявших поодаль друг от друга за каменными стенами высотой по плечо. Проходя мимо большого белого квадратного дома принадлежавшего, судя по всему, Артуру Фэйну, он остановился и посмотрел на здание.

В окнах было темно. Летний сумрак тепло обволакивал притихшие деревья.

Он задумался о том, как дела у Фрэнка Шарплесса, и как любовные проблемы могут сыграть злую шутку со здравым умом человека. Но времени долго об этом раздумывать не было. В последнем доме на улице, за которым смутно виднелись холмы Котсуолда, он поздоровался с майором Адамсом, который и провёл его в библиотеку.

Там его встретил сэр Генри Мерривейл. Яростно пожав Филипу руку, он взглянул на него с такой неприкрытой злобой, что Кортни срочно стал вспоминать недавние события в поисках чего-то, что могло скомпрометировать его в глазах этого человека. Вскоре он понял, что это, похоже, обычное поведение Г.М. в обществе; он вполне мог сказать, что его наниматель пытался быть приветливым. В конце концов Г.М. уселся за столом, принял свою героическую позу и дал понять, что готов начать.

— Да, сэр?

Г.М. прочистил горло.

— Я родился, — сказал он с надлежащей напыщенностью, — шестого февраля 1871 года в Крэнли-Корт, около деревни Грейт-Юборо, в Сассексе. Моя мать, урождённая Агнес Гонория Гейл, была дочерью преподобного Уильяма Гейла из Грейт-Юборо и его жены. Мой отец — несмотря на клеветнические слухи, ходившие в то время, — был Генри Сент-Джон Мерривейл, восьмой баронет этого имени.

Кортни издал тихий звук.

— Вы всё записали? — поинтересовался Г.М. поверх очков.

— Да, сэр. Но вы уверены, что хотите начать именно таким образом?

Уголки рта Г.М. сползли вниз.

— Что не так? — строго спросил он. — Кто пишет эту книгу, вы или я?

— Я только подумал, что лучше бы...

— Оставьте меня в покое, сынок, — настоял Г.М. тоном, скрывавшим загадочные коварные мысли. — Я знаю, что делаю. У меня есть причины использовать именно эти слова. Сожгите меня заживо, но, пусть я больше ничего не добьюсь этой книгой, однако хочу прояснить несколько старых недоразумений и свести кое-какие старые счёты. Вы будете записывать то, что я говорю, или нет?

— Ладно. Валяйте дальше.

Г.М., взбудораженный, уселся обратно, чтобы продолжить прерванную гимнастику ума.

— Эти слухи, — продолжил он, — сознательно распространялись младшим братом моего отца, Джорджем Байроном Мерривейлом, которого — если быть сдержанным — можно описать как прохвоста и мерзавца. Сейчас я дам моим читателям некоторое представление о характере этого человека.

Его выгнали из клуба "Тёрф" в 1882 году; вышвырнули из клуба "Будлз" за мошенничество в карты год спустя; он женился в девяностых — не помню точно, когда, — на Софи Трелисс, потому что у неё имелись денежки; и умер от цирроза печени в 1904 году, оставив двух сыновей, Роберта Бландфорта Мерривейла и Хьюго Парра Мерривейла, владеющих букмекерской конторой в Сити и почти столь же нечистых на руку, как и их отец.

— Нет, — сказал Кортни, стукнув по краю столика, за которым он сидел и записывал воспоминания великого человека.

— Ох, во имя всего святого, что теперь не так?

— Диффамация.

— Чепуха. Нельзя оклеветать умершего человека.

— Да, но оба его сына всё ещё живы. Или, по крайней мере, вы так говорите.

Г.М. обдумал сказанное.

— Думаете, последняя фраза вышла немного сильной?

— Сильной? Она послужит причиной иска на тысячу фунтов за оскорбление личности, не успеете вы закончить первый абзац!

— Ну... ладно, — снова задумался Г.М. — Да, наверное, получилось немного откровенно. Хорошо. Я скажу вам, что мы напишем. Мы напишем "Роберта Бландфорта Мерривейла и Хьюго Парра Мерривейла, имеющих бизнес в Сити и унаследовавших многие семейные черты". Теперь-то, конечно, всё хорошо?

— Но...

— Я же не сказал "черты их отца". Я сказал "семейные черты". Господи, да сказать, что они унаследовали семейные черты, это практически восхвалить их, ведь так?

Хотя Кортни явно увидел изъян в этом аргументе, но промолчал.

— Теперь я изображу вам дни моего детства, — внезапно продолжил Г.М. — Эти дни были бы весьма приятны, не будь они отравлены вышеупомянутым Джорджем Байроном Мерривейлом.

Этот хорёк всегда первым требовал, чтобы меня отправили к стоматологу или парикмахеру. Он "проверял мои уроки", спрашивая меня о столице Бессарабии, или заставлял меня решать арифметические задачи о действиях полоумного идиота, который вечно шёл в продуктовую лавку и заказывал столько крупы, что ею можно было прокормить обычную семью на протяжении четырнадцати лет.

Если я отвечал неправильно, что происходило весьма часто, он шёл к моему отцу и говорил: "Генри, мальчик плохо воспитан". И тогда меня колотили за то, что я плохо воспитан. Разве это справедливо?

Г.М. произнёс последний вопрос с ораторским подъёмом в голосе и посмотрел на своего слушателя, как будто ожидая ответ.

Затем снова впал в задумчивость.

— Тем не менее, я рад сказать, что жизнь Джорджа Байрона Мерривейла также не была сладка и безоблачна. В восемнадцать месяцев, увидев его впервые, я протяжно взвыл. В три года я почти прокусил ему палец. В пять лет — налил в его шляпу горячую патоку. Но в семь лет я наподдал этому прохвосту с лихвой. И сейчас расскажу своим читателям, как я это сделал.

Выражение тайного ликования разлилось на лице Г.М.

— Вы же всё записываете? — поинтересовался он с тревогой.

— Да.

— Каждое слово?

— Каждое слово. Но вы уверены, что помните себя в восемнадцать месяцев?

— О, я был чем-то вроде вундеркинда, — не без самодовольства отметил Г.М. — Но я собирался рассказать вам о мерах, принятых мной, чтобы поквитаться с дядюшкой Джорджем.

Он снова принял напыщенный вид, означавший начало диктовки.

— Я открутил большое зеркало с туалетного столика моей матери. И затащил его с собой на крышу, туда, где трубы, одним приятным солнечным днём, когда, как мне было известно, Джордж Байрон Мерривейл ехал по дороге прямо в мою ловушку. Я поймал солнечный луч четырёхфутовым зеркалом и направил солнечный зайчик прямо дядюшке в глаза.

(Кортни попытался представить своего хозяина в виде злобного маленького мальчика в огромных очках, сидящего, скрестив ноги, среди труб и держащего зеркало.)

— Мерзавец вынужден был остановиться. Он не мог пошевелиться. Ни вперёд, ни вбок, ни назад - куда бы он ни собирался двинуться, я везде слепил его. Это ему не понравилось. Всегда отличавшийся раскованностью речи, в тот день он превзошёл самого себя. Возмущённый грубостью ублюдка, я сдвинул зеркало и направил луч прямо в глаз лошади.

— Кому?

— Лошади, — сказал Г.М., внезапно потерявший достоинство, но мгновенно обрётший его вновь.

— Это сработало. Благородное животное испугалось и понеслось по дороге со скоростью, сравнимой лишь со скоростью самого Джорджа Мерривейла, убегающего от кредиторов. Джордж Мерривейл, захваченный врасплох, свалился на дорогу.

Он, уверяю моих читателей, совершенно не пострадал. Тем не менее, за эту невинную проделку, которая, несомненно, не могла бы обидеть человека, обладающего чувством юмора, в погоне за мной проделали три круга вокруг конюшен, а затем поколотили так, как никогда не колотили до того дня. Разве это справедливо?

Он сделал паузу.

— Откровенно говоря, — ответил Кортни, так как ответ явно ожидался от него, — я бы сказал "да".

— О? Вы так думаете, а?

— Если вы не возражаете против простонародной речи, то я бы сказал, что вы были самым злобным маленьким головорезом, топтавшим когда-либо эту землю.

— О да, неженкой я не был, — явно удовлетворённо отреагировал Г.М. Он засунул большие пальцы в проймы жилета.

— Сейчас я расскажу о случае, когда подложил крем для бритья в будильник Джорджа Мерривейла, так что когда будильник звенел, часы начинали пениться, как кружка пива. Хотя, возможно, читателям было бы интереснее услышать...

— Простите, сэр. А вы не издевались над кем-либо помимо вашего дядюшки Джорджа?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, я хочу осознать перспективу, вот и всё. Если вы продолжите в том же духе, читатели будут ждать, что вы отравите его в пятнадцать лет.

— По правде говоря, — кивнул Г.М., — я думал об этом. Я не любил эту язву тогда, не люблю и сейчас. Это приносило мне огромное удовольствие, сынок. Ха! Когда я начал...

— С этого времени у вас проснулся интерес к преступлениям?

Г.М. выглядел озадаченно.

— К преступлениям?

— Я говорю о ваших успехах в распутывании детективных дел, как связанных с военным министерством, так и вне его.

— Ох, сынок, — сказал Г.М., уныло качая головой и глядя с жалостью на посетителя. — Ничего такого нет.

— Нет, сэр?

— Нет. Давайте я лучше расскажу вам о реальной жизни. Меня больше не волнуют уголовные дела. Они мне не интересны. Я бы не взялся за них, даже если...

— Вас к телефону, сэр, — прервала худая пожилая горничная, просовывая голову в комнату.

— Кто это?

— Вас вызывает Глостер. Отдел начальника полиции, вот что они говорят.

Г.М. негодующе посмотрел на своего гостя с глубоким, вызывающим подозрением, но Кортни сохранил невинное лицо. Г.М. проклял все телефоны и всех начальников полиции. И всё же побрёл в прихожую, чтобы взять трубку. Кортни слышал, как он ревел в телефон, будто старшина на учебном плацу.

— Послушайте, Рейс. Я же говорил вам, что цианид был в корзинке для вязания, и если вы арестуете эту золовку...

Пауза.

— Что вы имеете в виду под "другим случаем"?..

— Рейс, говорю же, я не могу! Сожгите меня заживо, я прямо сейчас очень занят. Я диктую свои...

— Ну если вы считаете, что положение затруднительно, вызовите Скотленд-Ярд!..

— Ага, так вы уже это сделали! Тогда зачем было беспокоить меня?..

— В каком смысле "очередная невозможная ситуация"?..

На этот раз с другого конца телефона что-то долго говорилось.

— Вот оно как...

— И как зовут этого убитого типа?..

— По буквам. Ага! Фэйн! Артур Фэйн.

Кортни вскочил, как ошпаренный. Трубка, которую он набивал, выпала из рук на стол.

За прошедший час он испытал множество разнообразных эмоций. Сначала — необходимость сохранять серьёзное лицо и удерживаться от смеха по поводу гримас Г.М.

Далее, ему казалось, что человек должен быть мёртв и похоронен, чтобы не восхититься этими мемуарами; конечно, если Кортни не сойдёт с ума в процессе их составления, и если клевету, скандал и оскорбления удастся свести к минимуму.

Но теперь...

Он снова прислушался к ревущему голосу Г.М.

— Хорошо, хорошо, хорошо! Вот что, Рейс. Я берусь при одном условии. Парня, которого вы вызовете из Лондона, зовут Мастерс. Старший инспектор Мастерс...

— Да, именно так. Сначала вы сбросите в этот колодец его, потом туда прыгаю я...

— Я могу на это рассчитывать?..

— Тогда ладно. Да, я направлюсь туда сейчас, если вы так переживаете. Ладно. Угу. Пока.

Трубка с лязгом опустилась на место.

Когда Г.М. вернулся в библиотеку, он выглядел немного виновато, что пытался скрыть, свирепо хмурясь. Его пузо, украшенное огромной золотой цепочкой из-под часов, выглядело свирепо само по себе.

— Надевайте шляпу, сынок, — сказал он. — Вы идёте со мной.

— Куда?

— Немного вверх по улице, — настоял Г.М., со свирепостью, переходившей в сладкое убеждение. — Солиситор по имени Артур Фэйн был укокошен собственной женой...

— Боже всемогущий!

— Но остаются сомнения в том, кто же это сделал.

Внезапно Кортни ощутил на себе взгляд острых маленьких глазок, буравивших его из-под очков, что заставило его чуть ли не подпрыгнуть.

— В чём дело, сынок? — невинно спросил Г.М. — Вам же ничего об этом не известно, не так ли?

— Нет, но эта автобиография...

— Наполеон, — сказал Г.М., — мог делать пять или шесть вещей одновременно. Я вполне в состоянии справиться с двумя. Идите со мной. Я малость осмотрюсь, а в перерывах попытаюсь вам диктовать.

Кортни, осознавая, что это — самая безумная идея, когда-либо исходившая от Г.М. до сих пор, переспросил себя и подумал о Фрэнке Шарплессе. В конце концов, почему бы и нет?

— Но я же не могу туда ворваться!

— Можете, — просто ответил Г.М., — если вы со мной. Полковник Рейс сказал, что там его секретарша. Девчонка по имени Энн Браунинг. Рейс сказал, что у этой девчонки мозги хорошо варят, и она умеет сложить два и два. Безусловно, чепуха. Ещё не было на свете девушки, которая бы хоть как-то справлялась с работой секретаря, не считая мою Лоллипоп, конечно, но это совсем другое дело. Но мне интересно послушать, что эта девчонка скажет.

— Ну...

— Надевайте шляпу, — пробуравил его взглядом Г.М., — и идите со мной.

У Кортни не было шляпы. Но после того, как Г.М. снял с вешалки ужасающе выглядевшую панаму, он последовал за громыхавшей фигурой по коридору в жаркую серебряную лунную ночь.

Проходящие по улице под тенью вязов люди шарахались прочь от голоса, маршировавшего среди вязов. Это был странный горловой самоуверенный голос, как у медитирующего пророка или чревовещателя, говорящего басом.

— Сейчас, — внезапно объявил он, — я дам своим читателям представление о политических событиях, происходивших между 1870 и 1880 годам, а также о пристальном внимании, с которым я следил за ними ещё тогда.