Львиное Сердце. Дорога на Утремер

ГЛАВА VIII Лион, Франция

Июль 1190 г.

В начале июля Ричард и Филипп встретились в Безеле, там, где сорока пятью годами ранее мать Ричарда и отец Филиппа приняли крест. Два короля заключили священный договор «поделить поровну всё, что завоюют вместе», и Третий крестовый поход начался. Большинство лордов Филиппа уже отбыло в Святую землю, поэтому войска при нём было значительно меньше, чем у Ричарда, который вёл почти семь тысяч воинов. Имея большое количество пехоты, короли покрывали менее пятнадцати миль за день и достигли Лиона лишь тринадцатого числа.

После того как Ричард, Филипп и их свиты пересекли переброшенный через Рону деревянный мост, они раскинули шатры на возвышенности над рекой. Спешившись, Филипп передал поводья оруженосцу и припал к фляге, потому как во рту у него настолько пересохло, что не удавалось даже сглотнуть. Король чувствовал себя так, будто искупался в пыли — удушливое облако взметалось в воздух из-под копыт, колёс и тысяч марширующих ног. Солнце казалось раскалённым добела диском на ослепительно-голубом небе и палило немилосердно. Трудно было представить, что в Утремере может быть ещё жарче. Однако Филиппу приходилось слышать утверждения, что лето там даёт представление об адском пекле. Где бы ни находился рай, он явно не в Святой земле, где пыльные бури обращают день в ночь, реки исчезают в потрескавшейся, иссохшей земле, а людей ни с того ни с сего поражают загадочные смертоносные недуги, уносящие жизней больше, чем сарацинские клинки.

Даже перед духовником не решался Филипп признаться в том, как тяготит его предстоящее опасное путешествие, как не хочется оставлять без присмотра своё королевство и маленького болезненного сына. Вроде достаточно быть добрым христианином, хорошим королём, но он знал, что это не так, по крайней мере, в глазах большинства людей. Единственным, кто разделял это нежелание принимать крест, был человек, к сокрушению которого Филипп приложил столько усилий. Наверняка Генрих смеётся теперь над ним из пучин ада. Генрих ценил иронию — всем проклятым Анжуйцам это свойственно — поэтому наверняка с сарказмом относится к тому, что юноша, которого он раз за разом выручал, стал инструментом его падения. Но Филипп не сожалел. Он сделал то, что обязан, ведь его долг — вернуть Франции величие, осенявшее её во времена Карла Великого.

— Что приуныл, Филипп?

Вопрос, неожиданный и дерзкий, застал молодого французского монарха врасплох. При виде натянувшего поводья Ричарда он нахмурился и отступил на шаг, поскольку перебирающий ногами скакун поднимал дополнительные клубы пыли. Ричард с усмешкой смотрел сверху вниз на собрата, явно довольный собой — состояние, в котором он пребывал каждый божий день с момента их выхода из Везеле.

— Разрази меня гром, если ты не похож на осуждённого, которого ведут к виселице. А могло быть и хуже, куда хуже. Ты мог бы отправиться в Святую землю один, тогда как я остался бы приглядывать за твоими землями.

Ричард расхохотался, а Филипп выдавил улыбку. Он никогда не понимал, почему английский король так забавляется, говоря неприятную истину в обличье шутки. Но извращённый юмор Ричарда — лишь ещё одна ноша, которую ему предстоит влачить. Ну почему не Ричард умер от кровавого поноса, а Хэл? Если бы Генриху наследовал его добросердечный старший сын, жизнь была бы куда проще. Из него получился бы прекрасный король, с точки зрения Франции: быстро утомляющийся, легкомысленный, непостоянный. Но Хэл уже восемь лет как покойник, а его безутешная вдова, старшая сестра Филиппа Маргарита, давно замужем за королём венгерским. Да и брат Хэла Жоффруа — единственный человек в мире, к которому Филипп питал уважение, — тоже мёртв.

Даже теперь мысль о Жоффруа отозвалась глухой болью. Из него вышел бы идеальный союзник, может быть даже друг, в то время как Ричард воплощает всё, что Филипп так ненавидит в других мужчинах: надменность, браваду, похвальбу. День расплаты рано или поздно придёт, и Филипп не сомневался, что его ум возобладает над мышцами Ричарда. Но как неприятно смотреть, как человек, уступающий ему во всем, что по-настоящему ценно, купается в похвалах, почитании и славе. А Святая земля станет для Ричарда идеальной сценой, бесконечной возможностью лить кровь, принимать величественные позы и совершать подвиги.

Внизу двигались по мосту воины. У них целая вечность на переправу уйдёт, мрачно подумал Филипп. Но затем его ждёт хотя бы краткая передышка от неприятного общества Ричарда, потому как они договорились, перейдя Рону, разделиться: Филипп со своими людьми идёт по суше в Геную и на нанятых судах переправляет французов на Сицилию, Ричард же спешит в Марсель, где его дожидается английский флот. Слегка взбодрившись при мысли о скором расставании, Филипп уже повернулся, чтобы пойти в свой шатёр, как послышались крики.

Резко оборотившись, он ахнул при виде открывшегося зрелища. Несколько пролётов деревянного моста обрушились под весом такого множества людей, сбросив воинов в воду. Некоторые отчаянно цеплялись за сваи и обломки, другие барахтались, и все взывали к Всевышнему и товарищам о помощи.

Ричард уже гнал скакуна вниз по склону, выкрикивая приказы. Воины бросали верёвки, протягивали тонущим древки копий, иные из рыцарей отважно понукали коней зайти в бурливый поток. Филипп совсем не удивился, когда один из жеребцов вздыбился и сбросил седока в воду — в его глазах лошади казались созданиями столь же капризными и непредсказуемыми, как женщины. Его изумило, однако, насколько быстро и успешно было организовано спасение людей. За считанные минуты большинство тонущих вытащили на берег, лишь двоих поглотили вздувшиеся воды Роны. Однако войско оказалось теперь отрезанным от своих полководцев, будучи отделено от них бурной рекой.

Шатёр Филиппа защищал от полуденного солнца, но был переполнен, поскольку к королю пожаловали его кузены, герцог Бургундский, граф Неверский, архиепископ Шартрский, сын графа Першского Жофре, а также ещё несколько лордов и рыцарей. Гийому де Барре одному требовалась место, которого хватило бы на двоих — он был широк в обхвате, как дуб, и как дуб высок. Рыцарь являлся одним из самых популярных членов свиты Филиппа, поскольку никогда не позволял добытой в боях славе застить себе глаза и умел с помощью шутки предотвратить разрастание мелкого спора в серьёзную ссору. Не давать людям выплёскивать эмоции друг на друга, не дожидаясь битвы с сарацинами, было серьёзной проблемой. Ричард установил для моряков строгий порядок с серьёзными наказаниями за убийство, драку, кражу, игру и богохульство. Но подобные ограничения не могли поддержать мир среди знатных лордов, привыкших поступать по-своему. Гийом де Барре взял на себя обязательство сделать поход настолько свободным от ссор, насколько это в его силах.

Хотелось Гийому облегчить и груз, лежащий на плечах короля, поскольку Филиппа явно что-то угнетало. Государь отрядил в Париж гонцов с письмами к матери и дяде, содержащими дальнейшие указания, как управлять страной в его отсутствие, но после этого погрузился в угрюмое молчание, не обращая внимания на кипящий вокруг разговор. Когда Гийом предложил сыграть в шахматы, король несколько оживился, потому как считал игру полезной, развивающей стратегический ум и терпение. Однако пламени из искры интереса не разгорелось.

Вместо этого Филипп приказал принести ларец и в очередной раз перечитал доклад о здоровье сына. Трёхлетний Людовик часто болел. Больше всего Филиппа страшило, что он погибнет в Святой земле, а Людовик не доживёт до совершеннолетия. Ну почему Всевышний забрал у него родившихся в марте близнецов? Останься они жить, ему можно было бы покинуть Францию, не опасаясь так за будущее династии. Вместо этого Изабелла истекла кровью, так и не прижав к груди маленькие комочки, исторгнутые из её чрева, а судьба Филиппа висит на тончайшей из нитей — на хрупкой жизни единственного сына.

Филипп не понимал, почему Ричард проявляет такую беспечность в отношении наследника. Да, по счастью, у него есть взрослый брат и юный племянник, способный похвастаться тем самым крепким здоровьем, в котором Господь отказал Людовику. Но неужели Ричарда устраивает перспектива передать корону Джону или Артуру? Или он так непоколебимо и кощунственно уверен, что вернётся из Святой земли? Зная Ричарда, разумно было предположить последнее, подумалось Филиппу. Анжуйцы печально известны стремлением путать волю Всевышнего со своей собственной.

— Сир! — Полог откинулся, и в шатёр ворвался Матье де Монморанси.

Матье был знатен и являлся кровным родичем бывшей жены Филиппа, но его приход только усугубил дурное настроение короля, потому как Матье, этот шестнадцатилетний юнец, с таким энтузиазмом отправлялся в крестовый поход, что казался вечно пьяным от возбуждения. Сейчас лицо его так раскраснелось, а улыбка была такой светящейся, что Филипп сразу понял: никаких добрых вестей от парня ждать не стоит.

— У меня чудесные новости, монсеньор! — начал Монморанси. — Благодаря королю английскому, все наши проблемы остались позади. Ричарду пришла в голову воистину блестящая идея. Он собирается построить мост из лодок, связанных между собой, и тогда наши воины смогут перебраться через реку. Его люди уже осматривают берега и собирают имеющиеся лодки...

Матье с запозданием обратил внимание на тишину. Он ожидал, что придворные разделят его радость, но те смотрели на него угрюмо и настороженно. Матье в отчаянии повернулся к Филиппу, поняв, что каким-то образом прогневал короля.

— Удивляюсь, зачем это Ричарду хлопоты с мостом, — бросил Филипп. — Не проще ли было приказать водам расступиться, как это сделал Моисей с Красным морем?

До порта Марсель Ричард добрался в последний день июля, однако флота там не нашёл. Позже выяснилось, что причиной задержки стала непредвиденная остановка в Лиссабоне, где перепившиеся матросы избивали евреев и мусульман, а также приставали к женщинам без разбора, будь то проститутки или порядочные матроны. Взбешённый король португальский велел запереть городские ворота. Внутри оказались сотни моряков, которых держали в темнице до тех пор, пока они не протрезвели, а вожаки не принесли извинений за своё поведение. В результате в Марсель корабли пришли с трёхнедельным опозданием, а к этому времени Ричарда там уже не было. Прождав неделю, король нанял два больших судна, известных как бусы, а также двадцать галер и передал приказ флоту догонять его в Италии.

Шесть дней спустя корабли Ричарда бросили якорь в Генуе, где слёг с болезнью Филипп. Французский король попросил одолжить ему пять из арендованных галер. Когда Ричард предложил три, Филипп возмутился и вообще отказался брать суда. Многим подумалось, что это не лучшее предзнаменование в отношениях между двумя государями.

Морган ап Ранульф задавал себе подчас вопрос, не греховно ли наслаждаться по мере исполнения священного долга так, как он это делал во время пребывания в Италии. Поначалу молодой человек нервничал, поскольку валлийцы — народ не морской. Однако плавание до поры протекало легко даже для самого чувствительного желудка. Корабли плыли вдоль итальянского берега, редко теряя из виду землю, и часто причаливали, чтобы люди могли поразмять ноги и посмотреть на здешние места, потому как Ричард разделял тягу Моргана к достопримечательностям.

Каждый день сулил новые радости для образованных и любопытных путешественников. Морган надеялся, что ему будет что рассказать семье по возвращении в Уэльс: пиратский замок на скале на мысе Чирчео, вулканический остров Иския, римские бани в Байях. В Неаполе путешественники проторчали десять дней — так увлекательны показались им здешние виды. Морган сопровождал Ричарда в поездке к усыпальнице в Сан-Дженнаро, где гордо выставлялись напоказ четыре мумифицированных тела сыновей легендарного французского героя, затем посетил гробницу Вергилия, развалины языческого греческого храма и остров сирен, где едва не встретил свою смерть Одиссей.

Ещё сильнее заинтриговала Моргана экзотическая водная жизнь Средиземноморья. Он подружился с рулевым из Бретани — бретонский и валлийский языки были достаточно схожи, чтобы приятели могли понимать друг друга, — и Каван охотно делился своими знаниями, указывая то на греющихся на прибрежных камнях тюленей, то на летучих рыб, описывающих дуги в воздухе подобно серебристым стрелам, то плавник следующей за флотилией акулы. Однажды показался даже кит длиной с саму их галеру, с диковинно сморщенной шкурой.

Глядя раскрыв рот, Морган уже не ставил под сомнение библейскую историю про Иону. Но кто покорил его сердце, так это дельфины. Они весело резвились в кильватере у кораблей, затем подплывали к борту, издавая громкие трели, словно пытались заговорить с толпящимися на палубе людьми. Морган благоговел при мысли, что действительно видит легендарных существ, которых зрели Цезарь и Александр.

До поры разочарование ему довелось испытать всего однажды. Когда мореплаватели причалили в устье реки Тибр, их встретил кардинал-епископ Остии и пригласил Ричарда посетить Его Святейшество папу в Риме, до которого оставалось всего шестнадцать миль. Король, однако, отказался и прочитал кардиналу строгую лекцию о грехе симонии, обвинив папу Климента в вымогательстве больших сумм из английской казны за назначение Лоншана папским легатом и за одобрение избрания епископа Ле-Манского.

Так что в Рим они не попали. Вместо этого Морган стал свидетелем проблеска печально известного гнева английского короля. На службу к Ричарду молодой человек поступил без большой охоты, поскольку был предан его брату Жоффруа, а потом служил отцу государя и стал свидетелем горестной кончины Генриха в Шиноне. Но Морган был реалистом, а Ричард — королём, поэтому валлиец постарался предать прошлое забвению. Нового господина он знал ещё не слишком хорошо, и приступ монаршей ярости в Остии его встревожил. Генрих славился вспышками темперамента, которые, по слухам, достигали такого накала, что краска обгорала на стенах. Морган, однако, быстро подметил, что в гневе Генриха присутствовал элемент расчёта, обращавший его в ещё одно орудие в королевском арсенале. Но слушая, как Ричард бичует словами растерявшегося кардинала, Морган поймал себя на мысли, что видит настоящий пожар, способный с лёгкостью вырваться из-под контроля, чего никогда не случалось с отцом нынешнего короля.

Но помимо Рима Моргану не на что было жаловаться, и он не мог не признать, что Ричард обращается с ним как с родичем, а это сильно способствовало укреплению его положения при дворе. Поэтому валлиец постарался отбросить прочь сомнения, твёрдо намеренный насладиться этими беспечными, приятными днями в Италии, поскольку знал: стоит им достичь Утремера, дни не будут уже ни беспечными, ни приятными.

Неспешному бегу флотилии вдоль Апеннинского полуострова вскоре пришёл конец. Выйдя из Неаполя, путники устремились в Салерно — король намеревался проконсультироваться с тамошними медицинскими светилами насчёт постоянно повторяющихся приступов четырёхдневной лихорадки. Во время пребывания в этом городе король получил наконец весть, что отставшие корабли замечены близ Мессины, и тут же велел ускорить ход, уже не тратя время на осмотр достопримечательностей. В Неаполе до Ричарда доходили тревожные слухи, что Джоанну никто не видел почти уже целый год. Спеша на рандеву со своим флотом, Ричард питал надежду, что наконец-то получит достоверную информацию о сестре.

Двадцать первого сентября Ричард прибыл в Милето в Калабрии, где ему предложило своё гостеприимство бенедиктинское аббатство Св. Троицы. Подобно большинству других рыцарей, Морган разместился в городе, а на следующее утро отправился в монастырь в надежде поживиться завтраком в зале для гостей. Там он застал короля, который бушевал как вулкан и расхаживал по комнате подобно льву на охоте. Не стесняясь ошарашенных епископа Милето, аббата и монахов, Ричард сыпал богохульствами.

Ричард отвёл в сторонку своего приятеля, фламандца Балдуина де Бетюна, с которым состоял на службе у старого короля.

— Что стряслось? Почему король так разгневался?

— Он узнал, что узурпатор жестоко обидел его сестру. Танкред не только захватил по праву принадлежащую ей вдовью долю, но и удерживает её пленницей в Палермо, не даёт общаться с миром, чтобы она не могла воззвать к Ричарду или законной королеве Сицилии, леди Констанции, — пояснил Балдуин. — Ричард воспринял эти новости не слишком великодушно.

— Да этот Танкред спятил!

— Если верить епископу, у Танкреда имелись тревоги куда большие, чем страх перед далёким английским королём, потому как ему пришлось иметь дело с сарацинским восстанием на острове и угрозой немецкого вторжения. Думаю, он надеялся, что политическое нестроение задержит Ричарда дома или что тот окажется братом столь же равнодушным, как французский король. И в обоих случаях серьёзно просчитался.

— Это точно. — Морган кивнул, гадая, не придётся ли им пролить кровь здесь, в Сицилии, не достигнув ещё Святой земли.

Он не осуждал Ричарда за такое негодование, потому как у него самого в Уэльсе осталась сестра. Ему подумалось, что заточение Джоанны разбередило также старую рану — всем известно, как тяжело переживал Ричард долгое заточение матери. Не исключено, что Танкреду предстоит уплатить двойную цену: за Джоанну и за Алиенору.

Ричард успел совладать с темпераментом достаточно быстро, чтобы любезно распрощаться с приютившими его бенедиктинцами и епископом, пополнив сундуки аббатства щедрым вкладом, и лишь потом дал приказ отправляться. Предполагалось отправиться на корабли, готовые проделать последний отрезок путешествия, но, едва оказавшись в седле, король передумал.

— Езжайте все вперёд, — приказал он. — Мне надо побыть одному. Пусть галера заберёт меня в Баньяре.

Рыцари и лорды разразились протестами. Привычка Ричарда отправляться куда-нибудь в одиночку, не заботясь о личной безопасности, не раз лишала их сна. Обычно король отмахивался от их страхов, потому как кому-кому, но ему не требуется нянька, однако в это утро неохотно кивнул и согласился взять с собой одного рыцаря. Взгляд его упал на кузена, и решив, что Морган подойдёт не хуже любого другого, Ричард велел валлийцу сопровождать его.

Моргану не слишком хотелось сопровождать Ричарда, пребывающего в столь мрачном настроении, но он поспешно вскочил в седло и последовал за королём к воротам аббатства.

Стоило им выехать на дорогу, как под воздействием открытого пространства гнев Ричарда начал рассеиваться, и, когда путники остановились напоить лошадей, король уже делился с Морганом планами прибытия в Мессину.

— Филипп приплыл на прошлой неделе на единственном корабле — можешь поверить? — с помпой торговца, вернувшегося домой после рыночного дня. — Ричард изобразил притворную скорбь из-за выказанного французским собратом неуважения к этикету. — Во власти важно не только уметь применять её, Морган. Её нужно ещё демонстрировать, что я и намерен показать Филиппу и жителям Мессины завтра.

Морган не вполне соглашался с Ричардом, потому как Генрих прекрасно обходился без всех внешних атрибутов, не нуждаясь в доказательствах своего превосходства над прочими людьми. Но спорить с королём не собирался. Вместо этого он выразил сожаление по поводу претерпеваемых леди Джоанной испытаний, в ответ на что Ричард кивнул.

— Да смилуется Бог над Танкредом, если с головы сестры упал хоть один волосок, — зловеще произнёс он.

Чтобы напоить лошадей, они спешились перед небольшой речушкой, и вскоре начали привлекать к себе внимание обитателей близлежащих домов, разделявших свойственное селянам всего мира любопытство к затесавшимся в их среду чужакам. Спустя некоторое время к ним приблизилась почтенного вида особа, заговорившая на языке, непонятном обоим, хотя Ричард предположил, что это какой-то странный диалект греческого. Жестами женщина ясно дала понять, что у неё есть еда и питьё на продажу, и когда Морган извлёк из дорожной сумы пару сицилийских монет — королям не по рангу таскать с собой деньги, — крестьянка взяла их и вернулась с ломтями свежеиспечённого, пахнущего оливковым маслом каравая и двумя глиняными чашками с крепким красным вином. Селянку сопровождала дочь, и Морган не удержался от лёгкого флирта: он обменивался с девушкой любезными улыбками до тех пор, пока мать не заметила и не отослала её в дом.

— Я бы на твоём месте поостерёгся, — сказал Ричард, потешаясь над спектаклем. — Мне рассказывали, что на Сицилии очень оберегают женское целомудрие, и неосторожный взгляд или попытка перемигнуться может дорого обойтись ухажёру. Поэтому, если у тебя нет особого желания стать скопцом, лучше нам продолжить путь. — Уже вложив ногу в стремя, король вдруг замер и повернул голову: — Ты это слышал?

— Похоже на сокола, — отозвался Морган.

Когда звук повторился, молодой человек удивился поступку Ричарда. Бросив поводья Моргану, тот устремился к ближайшему из домов. Дочь крестьянки снова вышла на улицу и стала снимать с натянутой между двумя деревьями верёвки сохнущее бельё, одновременно поглядывая на Моргана. Рыцаря подмывало подойти и помочь, но, помня о предупреждении Ричарда, он остался при лошадях, послав девушке извиняющуюся улыбку и пожав плечами.

Сцена была идиллическая: люди сновали по каждодневным делам, собаки дремали на солнышке, дети, прервав игру с деревянным оружием, таращились на настоящий меч Моргана. Рыцарь собирался уже бросить ребятишкам несколько мелких монет, когда деревенскую тишину нарушили вдруг сердитые голоса и пронзительный крик птицы. К дому спешили какие-то люди, и Морган напрягся, поняв, что голос одного из спорящих принадлежит Ричарду. Слов он разобрать не мог, но враждебность интонации угадывалась безошибочно. Валлиец мигом взлетел в седло, и в этот миг дверь распахнулась и появился король. Выставив перед собой нож, он сдерживал разъярённых крестьян.

— Морган! — крикнул Ричард, не отрывая глаз от бурлящей толпы, потому как в ссору втягивались новые селяне и у некоторых имелись при себе вилы или молотки.

Морган направил жеребца в самую гущу, заставив людей кинуться врассыпную и дав тем самым Ричарду время вскочить в седло. Пришпорив коней, рыцари вскоре оставили далеко за спиной проклятия, лай собак и пару неумело брошенных вслед камней.

Натянув, наконец, поводья на вершине холма, Морган повернулся в седле и посмотрел на спутника.

— Бога ради, что стряслось? — спросил он.

— Сокол, — бросил король, словно этого слова самого по себе должно было быть достаточно, отряхивая тем временем с туники нечто порошкообразное. Моргану оно показалось похожим на муку, и это только раздразнило его любопытство.

— И при чём тут сокол?

— Это был превосходный тетеревятник, явно украденный. — Ричард замолчал, обнаружив порез на запястье. — Но стоило мне его взять, крестьяне решительно воспротивились и попытались помешать уйти вместе с ним.

Заметив на лице кузена недоумённое выражение, король добавил нетерпеливо:

— Селянам не разрешается держать соколов, тебе ведь это известно.

Морган открыл было рот, чтобы указать на очевидный изъян. Утверждение короля являлось верным для Англии или Франции, но здесь-то Сицилия! Но вовремя одёрнул себя.

— Учитывая обстоятельства, не проще ли было оставить им эту проклятую птицу? — неуверенно спросил он.

— С какой стати? Это они нарушители, не я. Поначалу они только ругались — по крайней мере, насколько я мог разобрать их вопли. Но потом один сорви-голова кинулся на меня с ножом. У меня не было намерения выпускать идиоту кишки на глазах у всей семьи, поэтому я врезал ему мечом плашмя. Но чтоб мне провалиться, если клинок не переломился пополам! — В голосе Ричарда слышались недоумение и досада. Стоит вспомнить, сколько я за него заплатил... Тогда они накинулись на меня гурьбой, даже женщины. Я отбивался чем под руку попало, швырял яблоками и яйцами, пока не сумел выхватить нож и не пробился к двери.

Ричард обернулся на оставшуюся позади деревню и нахмурился:

— А сокол так и остался у них.

— Надеюсь, ты не собираешься возвращаться. — Морган пытался убедить себя, что безумная выходка Ричарда является вполне нормальной для короля, но получалось не очень. Ему сложно было представить, чтобы Жоффруа или Генрих могли ввязаться в такую дурацкую историю. — Ты знаешь, что у тебя кровь идёт?

— Голова? — Ричард ощупал порез, посмотрел на окровавленные пальцы и пожал плечами. — Это, видимо, когда жена того малого ударила меня метлой. Она всё время гудела, как рассерженный шершень. Думаю, мне посчастливилось, что это не у неё был нож!

Картина короля английского, отбивающегося от разъярённой сицилийской домохозяйки, переполнила чашу терпения Моргана, и он едва не поперхнулся, стараясь сдержать смех. К счастью для него, Ричард тоже взглянул на случившееся с юмористической точки зрения. Уголки его губ дрогнули, и вскоре оба всадника уже так хохотали, что им пришлось спешиться. Стараясь совладать с приступом, оба прислонились к коням. Но когда Ричард поведал, как один седой старикан пытался попотчевать его костылём, молодой валлиец снова не выдержал и рухнул на колени, давясь от смеха.

Король наклонился, рывком поднял Моргана, потом снял с седла флягу. Оба приложились по очереди, не обращая внимания на то, что вино нагрелось и было чересчур сдобрено пряностями. Сообразив, что, если они надеются достичь Баньяры ко времени переправы через пролив, надо поспешить, путники сели в седло. Пустую флягу Ричард зашвырнул в траву. А потом с широкой улыбкой посмотрел на Моргана.

— Надо было мне послать тебя забрать сокола, — хмыкнул он и пополнил арсенал ругательств ещё одним, услышанным от валлийского кузена.

Приехав в Баньяру, они обнаружили поджидающую их галеру Ричарда. Тут же находился и королевский флот, догнавший наконец государя. Взору Моргана предстало величественное и удивительное зрелище: более сотни кораблей стояли на якоре, а в небо вздымалось такое множество мачт, что в голову приходила мысль о плавучем лесе. Крестоносцы без хлопот пересекли пролив и встали лагерем на берегу в нескольких милях от Мессины. За ужином Ричард до колик рассмешил товарищей рассказом про дневные приключения, комически описывая сокола, разъярённых крестьян и вооружённую метлой бабу. История вышла на славу, и Морган признавал, что Ричард хорошо её изложил. Слишком хорошо, чтобы все смеялись и никто не задумался о том, что их король едва не остался навсегда в той деревушке близ Милето. Справедливо обиженные селяне могли убить его или серьёзно ранить, что тогда сталось бы с крестовым походом? Этот вопрос тревожил покой Моргана ещё много дней и недель спустя.

Жители Мессины были разочарованы неприметным въездом французского короля в их город, потому как привыкли к роскоши и помпезности своих государей. Но Филипп не видел нужды производить впечатление на сицилийских купцов и бюргеров. Страдая от морской болезни, вызванной штормом столь жестоким, что с корабля пришлось сбросить часть припасов, чтобы остаться на плаву, он мечтал только о возможности снова ступить на твёрдую землю. Более того, ему хватило проницательности понять, что Танкреду, этому некрепко сидящему на престоле королю с сомнительными правами, не понравится быть в тени у чужеземных монархов. И Филипп был вознаграждён за скромное прибытие, будучи радушно встречен от имени Танкреда Жорданом Лапеном, новым наместником Мессины, который предоставил французам на время их пребывания на Сицилии королевский дворец.

Филипп принимал делегацию сицилийских сеньоров и прелатов, в числе которых находились Жордан Лапен, Маргарит де Бриндизи, уважаемый предводитель флота Танкреда, а также Ричард Палмер, англичанин, ухитрившийся стать архиепископом Мессинским. Прислуга сновала, расставляя блюда со спелыми фруктами и подливая вино. Вот идеальные слуги, подумалось королю — почтительные и незаметные. Его немного тревожило, однако, что еду и питьё ему подносят соплеменники тех, с кем ему предстоит сражаться в Утремере. Странная это земля, Сицилия, и в то время как Филипп восхищался её богатствами, он не мог удержаться от вопроса: а истинно ли это христианская страна? За своё недолгое пребывание король стал свидетелем праздности и слабости моральных устоев — тех же самых пагубных влияний, от которых страдало общество в Аквитании и Тулузе. Он очень хотел поскорее отплыть в Святую землю и был очень сокрушён, когда ему сказали, что навигация подходит к концу, а отправляться в море в период зимних штормов — слишком опасно.

— Итак, милорд, мы надеемся, что ты обдумаешь предложение нашего короля о союзе между Францией и Сицилией, — с подкупающей улыбкой заявил архиепископ. — У господина Танкреда растёт несколько очаровательных дочерей, и любая из них способна стать прекрасной королевой для тебя или невестой для твоего маленького сына.

— Это лестное предложение. — Филипп сдержанно улыбнулся в ответ, удивляясь, неужели Танкред всерьёз рассчитывает, что он поставит под удар дружбу с императором Священной Римской империи ради союза с узурпатором, которого вот-вот сбросят если не собственные подданные, так немцы. — Я наслышан о красоте дочерей короля.

— В наши намерения входит сделать твоё пребывание на Сицилии приятным насколько возможно, милорд король. Если тебе что-то понадобится, достаточно только попросить, — заверил монарха Жордан Лапен.

Тут вошёл один из подчинённых адмирала и прошептал командиру на ухо несколько слов.

Маргарит резко встал.

— Прошу меня простить, монсеньор, но я должен идти. Флот Ричарда Английского входит в гавань.

Филипп не привык оттягивать неприятные дела, предпочитая поскорее с ними покончить.

— Мы пойдём с тобой, — сказал он, тоже поднимаясь. — Мне не терпится увидеть английского короля, моего будущего зятя и ценного союзника.

Ко времени прибытия Филиппа и сицилийских чиновников молы, пристани и пляжи уже были заполнены толпой. Застыв на месте, зеваки следили за разыгрывающимся перед ними зрелищем. Насколько хватало взора море заполняли ярко раскрашенные корабли, борта галер были увешаны щитами, на мачтах реяли флаги и вымпелы, гребцы взметали вёсла под барабанный бой. Пели трубы и горны. Солнце играло на блестящих доспехах и шлемах, бирюзовые воды гавани плескались ценными волнами. Обладая безошибочным инстинктом государственного деятеля, Ричард неподвижно стоял на носу передовой галеры: шлем снят, ветер развевает золотисто-рыжие волосы. Царственный и величавый, он являл собой воплощение истинного короля всего того, чего не было у Филиппа Капета.

Именно эта мысль, пусть и жестокая, закралась в ум каждого, кто наблюдал за помпезным входом Ричарда в Мессину. Промелькнула она и в голове Филиппа, готовившегося встретить своего «будущего зятя и ценного союзника».

После прибытия Ричарда Филипп принял столь несвойственное его характеру поспешное решение и объявил, что, хотя навигация уже стремительно завершается, он намерен немедленно отплыть в Святую землю. Но создавалось впечатление, что даже природа в сговоре против него, потому как стоило Филиппу выйти из гавани, подули противные ветры, вынудившие его отказаться от необдуманной затеи. К добру или к худу, ему предстояла зимовка на Сицилии в обществе английского монарха.

Маттео д’Аджелло, свежеиспечённый канцлер Сицилии, прибыл в королевский дворец в Катании несколько часов спустя после повечерия. Старик пребывал не в лучшем расположении духа — большую часть дня лил дождь, а сырость плохо сказывалась на его подагре. Он знал, зачем его позвали в такой час: Танкред получил весть о прибытии английского короля в Мессину.

Канцлера немедленно препроводили в личные палаты Танкреда, где его ждали сам король, его жена Сибилла, её брат Рикардо, граф Ачерра и старший сын Рожер. Выходит, имеет место семейный совет? Маттео не винил Танкреда за то, что тот принимает заботы близко к сердцу. Бог свидетель, у государя их хватает. Им удалось наконец-то подавить сарацинское восстание, а в мае немецкое войско под предводительством епископа Майнцкого вынуждено было отступить. Однако сарацины не выказывают к Танкреду той лояльности, какую питали к Вильгельму. И только вопрос времени, когда Генрих организует полномасштабное вторжение. А теперь приходится иметь дело с английским королём, славящимся своим дурным характером, при этом серьёзно обиженного на Танкреда. Да, Маттео вполне понимал, в чём кроется причина множества бессонных ночей и беспокойных дней его государя. Чего он не понимал, так это почему Танкред с неожиданным упрямством отклоняет его совет. Кто бы мог подумать, что куда проще окажется сделать Танкреда королём, чем сохранить за ним корону?

Маттео уселся насколько возможно ближе к жаровне с дымящим морским углём, потому как в его возрасте холод и сырость пробирали, казалось, до самых костей. И благодарно улыбнулся, когда Рожер поспешно подставил стульчик, на который старик уложил ноющую ногу. Хороший мальчик, этот Рожер, и станет в один прекрасный день хорошим королём — если они не натворят сейчас ошибок, если он сумеет убедить Танкреда прислушаться к голосу разума.

Сибилла, даже в разгар кризиса не забывавшая о долге хозяйки, позаботилась о том, чтобы Маттео ждал кубок его любимого вина. Но не успел канцлер пригубить напиток, как Танкред наклонился над столом и протянул старику письмо.

— Послание от английского короля, — сказал он. — Прочти.

Маттео едва взглянул на послание, как Танкред не утерпел:

— Он требует, чтобы я послал его сестру к нему в Мессину с эскортом, достаточным для её охраны, чтобы вернул ей вдовью долю и уплатил компенсацию за «страдания», которые она претерпела по моей вине. По тону письма можно подумать, что я держал эту женщину в подземной темнице, а не во дворце Дзиса!

— Насколько нам известно, ему могли сообщить, что с ней плохо обращались, — ответил Маттео, перечитывая письмо ещё раз, уже более внимательно.

— Не удивлюсь, если он думает, что я продал её багдадскому халифу! Ты читал письмо, Маттео. Оно написано не тем языком, каким один король должен писать другому.

— Верно... Это слова рассерженного брата. Брата, в распоряжении которого внушительный флот и самая многочисленная армия, какая высаживалась когда-либо на сицилийскую землю.

Танкред ожёг канцлера взглядом:

— Я не собираюсь продолжать это спор, Маттео. Ты вполне ясно дал понять, что предпочитаешь искать союза с Англией, а не с Францией. Но я не позволю обращаться со мной как с пустым местом. Я помазанник Божий, и клянусь Господом, Ричард признает меня таковым!

Обведя взглядом палату, Маттео заметил, что зять всецело поддерживает Танкреда. Это его не удивило, потому как Рикардо являлся человеком действия и не любил рассуждать. Зато Сибилла выглядела озабоченной, и в канцлера это вселяло надежду — он знал, какое большое влияние имеет королева на мужа. Рожер растворился в тёмном углу комнаты, но Маттео знал, что сын поступит так, как скажет отец, даже если сам будет питать сомнения. Канцлер решил, что пришло время обратиться за подмогой — поутру надо вызвать в Катанию архиепископа Монреале.

Взяв письмо, Танкред снова перечитал его, и на щеках и шее у него появились красные пятна.

— Похоже, английский король не понимает, что не вправе угрожать. — заявил он. — Это моё королевство, не его. И его сестра в моих руках. Что, если я обрату её в заложницу его хорошего поведения?

Рожер невольно пошевелился в своём углу, но тут же замер. Маттео подавил вздох, пытаясь понять, почему Танкред не видит, что заложник для одного является для другого поводом к войне и захвату.

— Я не советую этого делать, монсеньор, — тихо произнёс старик. — Решительно не советую.

— Какая неожиданность, — ехидно заметил Рикардо.

Но Танкред не ответил. Вместо этого он скомкал пергамент, подошёл к жаровне и уронил письмо на угли. Смрад горящей овечьей кожи наполнил палату, но король стоял и не двигался до тех пор, пока документ не обратился в пепел.