Львиное Сердце. Дорога на Утремер

ГЛАВА X Мессина, Сицилия

Октябрь 1190 г.

Всё началось с пустяка — ссоры между одним из воинов Ричарда и торговки хлебом. Он обвинил женщину в обмане, она пришла в ярость, и её приятели и соседи, очень недовольные этим нашествием чужестранцев, здорово намяли солдату бока. Затем мессинцы закрыли перед англичанами городские ворота и отгородили внутреннюю гавань цепью от их кораблей. Взбешённые таким обращением с крестоносцами, англичане решили силой вломиться в город. Только появление Ричарда предотвратило бунт. Не без труда успокоив своих разъярённых воинов, он предложил французскому королю и сицилийским чиновникам собраться у него на следующее утро в надежде уладить неприятности дипломатическим путём.

Мессинцев представляли наместник Жордан Лапен, адмирал Маргарит, а также архиепископы Мессины, Монреале и Реджо. Французского монарха сопровождали герцог Бургундский, графы Неверский и Лувенский, Жофре Першский и епископы Шартра и Лангра. Свита Ричарда включала архиепископов Руанского и Ошского и епископов Байонны и Эвре. Но до начала переговоров английский государь отозвал французского короля в сторону для беседы с глазу на глаз.

— Нам не отплыть в Утремер, пока весной не вернутся попутные ветры, — сказал он. — Раз уж мы заперты здесь, нельзя допустить, чтобы эти дурацкие стычки продолжались. Будет очень правильно, если мы с тобой, Филипп, станем выступать заодно. Я хочу сказать, что рассчитываю на твою поддержку в переговорах.

— У моих людей нет никаких столкновений с мессинцами. До прибытия твоей армии раздоров с горожанами не было, поэтому вину за беспокойство я возлагаю на неё, а не на местное население.

— Сколько при тебе людей — меньше тысячи? Сомневаюсь, что французов приняли бы так радушно, будь их столько, сколько со мной англичан.

— А быть может, всё проще, Ричард? Допустим, что твои солдаты не так дисциплинированны, как мои?

— Стоит ли напомнить, что врагом выступает Саладин, не я?

— А стоит ли мне напомнить тебе, что твои люди приняли крест, чтобы сражаться с сарацинами, а не с сицилийцами?

На этой не обнадёживающей ноте и начались мирные переговоры.

Обсуждение продвигалось успешнее, чем опасался Ричард, благодаря дипломатическим усилиям одного человека, епископа Монреальского. Жордан Лапен и адмирал Маргарит проявляли неприкрытую враждебность и сердито жаловались на дурное поведение англичан. Филипп заявил, что французы придерживаются нейтралитета и предложил посредничество, но выразил согласие со всеми претензиями сицилийцев, страшно разозлив Ричарда. Только архиепископ готов был признать, что неправы обе стороны. Он один не отклонил предложение Ричарда установить твёрдые цены на хлеб и вино и делал всё возможное, чтобы умерить бушующие страсти.

Жордан Лапен к подобной уступчивости не был склонен.

— Цены поднялись, потому как спрос на продовольствие сильно вырос, а не потому, что наш народ стремится обмануть англичан. Мне кажется, это должно быть очевидно любому, у кого есть мозги в голове!

— Очевидно то, — бросил Ричард, — что неправильно, когда каравай хлеба начинает стоить вдруг больше, чем три цыплёнка, или когда цена на вино взлетает за ночь в три раза. Ваш король, да отпустит грехи его Господь, постоянно говорил, что нет ничего важнее освобождения Иерусалима. Он пришёл бы в ужас от того, как его подданные пытаются ограбить христианских паломников, людей, принявших крест.

Жордан с яростью воззрился на английского короля с противоположной стороны стола.

— Мой государь Вильгельм пришёл бы в ужас при виде того, как эти «христианские паломники» по-варварски ведут себя в одном из городов его королевства. И лорды не делают ничего, чтобы обуздать их. Когда я пожаловался одному из твоих баронов на то, как его люди обижают наших женщин, он рассмеялся. Рассмеялся и заявил, что делают они это не с целью соблазнить жён, но чтобы подразнить мужей!

Ричард поспешно поднёс к губам кубок, но не успел спрятать усмешку.

— Они ведь солдаты, а не святые. Да, кое-кто из них флиртует с женщинами, напивается и устраивает драки в тавернах. Но я способен удерживать своих воинов в узде до тех пор, пока у них нет ощущения, что их водят за нос. Вот почему так важны твёрдые цены. Но и ваши люди тоже не ангелы. Я слышал, как они клянут моих солдат на рынке, насмехаются на ними и обзывают «длиннохвостыми англичанами».

Наместник указал на факт, что англичане не остаются в долгу, употребляя обидное прозвище «грифон» по отношению к горожанам-грекам. Ричард не ответил, переключив своё внимание на Маргарита.

— Мне докладывали, господин адмирал, что твои матросы рыщут по улицам и затевают ссору с любым встреченным англичанином.

— Они ведь моряки, а не святые. — Маргарит пожал плечами.

Взгляды греческого адмирала и английского короля встретились, и на миг в них блеснуло взаимопонимание между двумя солдатами. Но только на миг. Наместник снова завладел разговором, требуя от Ричарда возмещения за ущерб и угрожая полностью закрыть Мессину для англичан. Архиепископ Монреале поспешил заделать собою брешь, и убеждал решать проблему сообща, когда внезапно распахнулась дверь.

— Монсеньор, скорее! — Балдуин де Бетюн был весь красный и запыхался. — На дом Гуго де Лузиньяна напали!

Лузиньяны являлись одними из самых трудных вассалов Ричарда, но всё же именно его вассалов. Вскочив, король направился к двери и задержался, только когда наместник спросил, что намерен он предпринять.

— То, что ты не можешь или не хочешь сделать, милорд граф, — отрезал Ричард. — Я собираюсь восстановить порядок в Мессине.

Услышав своё имя, Морган обернулся и увидел своего приятеля Варина Фиц-Джеральда, спешащего к нему.

— Я только что узнал про нападение на дом Лузиньянов. Король разогнал толпу?

— Народ рассеялся, когда прискакал государь в сопровождении рыцарей, — кивнул Морган. — Но Ричард потерял терпение, Варин, и вернулся к себе, чтобы облачиться в доспехи. Думаю, он намерен взять город.

— Давно пора! Этот сброд хуже стервятников: норовят ободрать дочиста, а стоит кому из наших выйти на улицу в одиночку, его скорее всего найдут зарезанным на улице или плавающим в гавани. — Фиц-Джеральд замолчал и с любопытством посмотрел на младшего товарища. — А ты что так обеспокоен, Морган? Мы дадим этим вороватым ублюдкам заслуженный урок, и дело с концом. Почему ты тогда понурый, как горностай на Мартинов день?

Удивление Варина было искренним, поскольку он знал, что валлиец не новичок в делах войны и поднимал меч на службе у старого короля и брата Ричарда, Жоффруа.

— Почему ты не хочешь задать этим грифонам трёпку, которой они давно просят?

— Да не то, чтобы не хочу. — Морган замялся, не будучи уверен, что приятель поймёт его. — Когда король приказал горожанам разойтись, те поначалу не послушались. Они ругались, смеялись, даже осмеливались показывать этот свой знак от дурного глаза. Ричарда такая дерзость взбесила. Таким гневным я его никогда не видел, а уж мне на многое довелось наглядеться.

— Вот как? Королям не по вкусу насмешки. Ну и что с того?

Морган молчал. Как признаться в том, что его терзают сомнения насчёт способности Ричарда здраво оценивать обстановку? Что, если ярость толкнёт короля на необдуманный шаг? От необходимости давать ответ его избавило прибытие в лагерь Ричарда. Рыцари двора стягивались к государю, поспешили к нему и Морган с Варином. Когда они подходили, Ричард как раз отдавал Андре де Шовиньи приказ возглавить приступ на городские ворота.

Андре обрадовался, но и удивился, потому как не ожидал, что Ричард может уступить кому-то место в первых рядах.

— Но нам требуется время, чтобы приготовить таран...

Не успел де Шовиньи договорить, как король уже замотал головой.

— Нет. Берите топоры и рубите петли с ворот. Это займёт их. а я тем временем с частью воинов зайду с запада. Там в стене есть калитка, и тропинка к ней так крута, что едва ли её бдительно стерегут. Нам не должно составить труда ворваться в город, а оказавшись внутри, мы откроем ворота для вас, а галеры тем временем нападут с моря.

Эти слова были встречены с энтузиазмом. Морган ощутил облегчение, осознав, что его страхи оказались беспочвенными: в предложенном Ричардом плане не было ни намёка на импульсивность и риск, он выглядел хорошо продуманным и тактически верным. Но один вопрос не давал ему покоя.

— Откуда ты узнал про крепостную калитку, государь?

— В день прибытия в Мессину я совершил вылазку и осмотрел городские укрепления.

Морган не знал, чему сильнее удивляться: предусмотрительности Ричарда, уже тогда предвидевшего трения с местным населением, или тому, как спокойно и деловито вёл себя король сегодня. Было похоже, будто раскалённая лава застыла вдруг в одночасье, подумалось молодому человеку — таким стремительным получилось превращение разъярённого государя в расчётливого полководца. Когда Ричард стал отбирать добровольцев для внезапной атаки на крепостную калитку, Морган вызвался одним из первых.

Подъём оказался очень крут, но, добравшись до калитки, англичане обнаружили, что Ричард был прав и охраны тут нет. Изумлённый часовой объявился не раньше, чем топоры превратили калитку в щепы, а его попытка поднять тревогу захлебнулась с вонзившимся в горло арбалетным болтом. Пробираясь сквозь обломки досок, воины последовали за королём в заброшенный город. По крайней мере, тот казался таковым на первый взгляд. Улицы были пустынны, кучки попадавшихся на пути горожан бросались врассыпную. Отряд продвигался осторожно, зная, что весть о вторжении распространится быстро. Вскоре из окон в их адрес посыпались ругань и проклятия, а некоторое время спустя также камни, посуда и стрелы. Однако англичане укрылись от этого дождя за щитами. Один отважный домовладелец опорожнил на незадачливого солдата содержимое ночного горшка, изрядно разъярив последнего и потешив его товарищей. Обиженный горел желанием свести счёты немедля, но ему строго напомнили, что имеются дела и поважнее. Воин всё ещё ворчал, когда прибежал один из разведчиков и сообщил о большом скоплении народа впереди.

Ричард отрядил часть рыцарей на близлежащий переулок, сказав, что тот выведет на улицу, параллельную их собственной. Морган оказался в их числе. В расчёте преодолеть наибольшее расстояние, не будучи обнаруженными, они пустились бежать. Им оставалось только подивиться тщательности проведённой королём рекогносцировки, потому как переулок действительно влился в неширокую улицу, по которой они и следовали до пересечения её с другой улицей, более широкой. Тут до рыцарей донеслись легко узнаваемые звуки борьбы. Поспешив, воины вскоре увидели перед собой сцену хаоса.

Несколько перевёрнутых телег образовывали временную баррикаду. Горожане обступили горстку рыцарей и арбалетчиков Ричарда, но ничего не могли поделать с закалёнными в боях, облачёнными в железо воинами, и к моменту, когда Морган с товарищами обрушился на них с тыла, уже подавались назад. Через минуту стычка закончилась бегством бюргеров. Едва поспевая за широким шагом государя, рыцари нырнули за ним в проулок, шириной не превышавший положенного поперёк меча, и увидели впереди городские ворота.

Здесь их встретило ожесточённое сопротивление стражи. Последовала жестокая рукопашная, с обеих сторон полилась кровь. Моргана захватил присущий бою вихрь эмоций, привычное смешение чувств, в котором возбуждение было сложно отличить от страха. Противник бросился на него, выкрикнув что-то по-гречески. Морган тоже кричал, чередуя валлийские ругательства боевым кличем английского королевского дома: «Дезе!».

Неприятель уже высоко воздел меч. Морган не успел подставить щит, и удар пришёлся в плечо. Опущенный с сокрушительной силой клинок вполне мог разрубить кольчугу, если бы не двигался по касательной. Морган радовался своей удаче, потому как вместо того, чтобы рассечь мышцу и кость, меч соскользнул по железным кольцам доспеха. Молодой человек пошатнулся, но устоял, и рубанул врага по ноге. Брызнул фонтан крови, послышался вопль. Когда колени солдата подкосились, Морган двинул его щитом, потом перешагнул через обмякшее тело и поспешил на выручку Балдуину де Бетюну, клинок которого переломился в столкновении с топором.

Противник Балдуина живо развернулся к Моргану и взмахнул топором, зацепившись им словно крюком край щита валлийца. Но Морган был слишком опытен, чтобы поддаться на такой трюк. Вместо того чтобы инстинктивно податься назад, он позволил сопернику потянуть себя, после чего атаковал сам. Его меч рассёк кольчужную шапочку сицилийца, срезав ухо, а затем вонзился в шею. Воин упал, Балдуин подхватил его секиру и благодарно улыбнулся Моргану. Затем вихрь битвы развёл их.

Иные из товарищей Моргана уже начали обчищать убитых, но оставалось ещё несколько очажков боя, свирепого, как пьяная драка в таверне. Взгляд валлийца нашёл короля как раз в тот миг, когда тот исполнял классический приём, известный как «удар гнева»: могучий диагональный взмах мечом начисто отсёк руку противника у самого плеча. Даже не переведя дух, Ричард развернулся к новому сопернику, вооружённому пикой. Морган тревожно вздрогнул, потому как никогда прежде не видел пики такой длины. Она выглядела, скорее как рыцарское копьё, и молодому человеку подумалось, что. меченосцу трудно будет противостоять подобному оружию. Однако стоило копейщику перейти в нападение, Ричард отпрыгнул в сторону, после чего обрушил меч на древко, отрубив наконечник прежде, чем неприятель успел что-либо предпринять. Сицилиец ошалело воззрился на ставшую бесполезной пику, потом бросил её и побежал. Морган удивился не меньше: древко было оковано железом, и тем не менее клинок Ричарда прошёл через него как сквозь масло.

Когда валлиец добрался до короля, послышались радостные крики, потому что ворота были взяты. Через распахнутые створки в город хлынули войска, которые отряд короля приветствовал новыми воплями, потому как Мессина оказалась теперь в руках англичан.

Ричард поднял обрубленную пику.

— Глянь-ка, Морган. Видел раньше такое орудие?

Валлиец отрицательно покачал головой. Вместо наконечника на древко было насажено кривое лезвие. Штука вызывала интерес, но то было не время и не место обсуждать изобретённые сицилийцами новинки вооружения. Да Ричард и не ждал ответа, уже подозвав к себе Андре де Шовиньи.

— Отряди часть рыцарей охранять королевский дворец, — распорядился он. — Если наши парни наведаются туда за поживой, у Филиппа может приключиться сильный испуг. А нас наверняка ждёт ещё драка, поэтому пусть люди не начинают праздновать раньше времени.

— Я пригляжу, — пообещал де Шовиньи. — Но, когда всё кончится, они смогут позабавиться?

— Да, но только не выпускай поводья, Андре, — отозвался король. — Напомни, что им предстоит здесь ещё зимовать. Пусть развлекутся, но в пределах разумного. Не убивать горожан, не оказывающих сопротивления.

Моргана впечатлило такое хладнокровие Ричарда посреди безумия. В нём самом ещё бурлила кровь. Он убил по меньшей мере одного человека и едва не погиб сам — хороший повод напиться, подумалось валлийцу. Но потом ему пришла в голову мысль получше, и он поспешил за Ричардом, устремившимся к гавани, в стороне которой появился спиралью уходящий в небо дым.

— Монсеньор, кто-то должен сообщить твоей сестре о взятии города. Она увидит из Баньяры дым и подумает худшее.

— Это верно, — согласился король. — Хорошая идея, кузен. Согласен пойти добровольцем? — Когда Морган с готовностью кивнул, Ричард шутливо хлопнул его по плечу. — Только помойся сначала. Женщины склонны причитать при виде крови.

Пока они шли до гавани, дым так сгустился, что на город словно опустились преждевременные сумерки, а солнце совершенно скрылось за пеленой чёрных облаков. Ричард с удовольствием убедился, что пожаром охвачена не Мессина — горел сицилийский флот. Появились уже некоторые из адмиралов английского короля, которые принялись жаловаться на французов те, мол, вместе с местными жителями препятствуют войти их кораблям во внутреннюю гавань.

Виля, что Ричарду пока не до него, Морган опустился на ближайшую колоду для посадки в седло. Вокруг творился несусветный хаос. Воины грабили лавки и дома, с ликованием таща богатства Мессины: подсвечники, меха, драгоценности, рулоны дорогой материи, специи. Не забывали также про ветчину, мешки с мукой, корзины с яйцами, скотину, кур и лошадей. Иные явно не обошли вниманием и женщин, потому как из домов и переулков доносились крики. Со своего места Морган видел устилающие улицу трупы. Ему хотелось надеяться, что среди них нет тел его друзей. Он был потрясён сильнее, чем соглашался признать, и решил найти таверну, бани и лодку, способную перевезти его на остров Фаро. Именно в такой последовательности.

Джоанна с тревогой наблюдала за дымом, заволакивающим Мессину. Её не удивило, что вскоре над городом взвился британский лев, ведь брат являлся одним из самых прославленных полководцев христианского мира. Как сестра она радовалась его победе. Но как королева не испытывала удовольствия при виде чужого флага над сицилийской землёй. Ей ли было не знать, что жители Мессины дерзки, задиристы и жадны до наживы, потому как вели себя так даже друг с другом. И всё же они оставались подданными Вильгельма, и Джоанна сожалела, что дело зашло так далеко.

Она никогда не ожидала, что ей придётся выбирать между двумя своими жизнями, двумя мирами. Однако щепетильность её положения выплыла наружу с приходом епископа Баньяры, потребовавшим от неё вступиться за мессинцев и укорявшим её так, как никогда не посмел бы обратиться к Ричарду. Прелат был так настойчив, что вывел её из себя. Джоанна принялась яростно защищать брата, спалив за собой ещё один из мостов, соединяющих её с Сицилией. После того как разгневанный епископ удалился, королева осталась стоять у окна в опочивальне и смотрела на отделённую проливом Мессину затуманенным слезами взором.

Приезд Моргана стал единственным проблеском света за этот очень тёмный день. Забыв про монастырский устав, королева велела препроводить валлийца в свои личные покои и приветствовала его с таким радушием, что он даже смутился, потому как робел перед прекрасной кузиной, с которой познакомился меньше недели назад. Рассудок подсказывал Джоанне, что Морган привёз не те вести, какие ей хотелось бы услышать. Он не мог отрицать, что Мессина захвачена войском Ричарда. Но она надеялась, что он сможет дать разразившемуся кровопролитию объяснение, которое позволит ей примириться с неизбежным и сгладить раздирающие её противоречия.

Моргану и в голову не приходило, что Джоанна может рассматривать падение Мессины с точки зрения, отличной от его собственной, то есть как победу. Ещё сказывалось опьянение битвой, голова молодого человека кружилась от тёплого приёма и от пары фляг мессинского вина со специями. Вид Джоанны напомнил ему о подвигах, совершённых сегодня её братом, и валлиец принялся с восторгом докладывать о битве, превознося отвагу англичан и лёгкость, с которой им удалось овладеть городом.

— План твоего брата был великолепен, миледи. Я не встречал полководцев, равных ему. Он сам ведёт воинов, всегда находится в гуще сражения. — Морган хотел было сказать, что при атаке погибло более двух десятков придворных рыцарей, но передумал. — Король совершенно не знает страха, и я понял теперь, почему его люди готовы следовать за ним хоть в ад. Готов и я, поскольку государь исполняет Божью волю, намереваясь освободить Иерусалим от неверных.

— Ты веришь в это, Морган? Правда? — Слушая его заверения, Джоанна осознала, что черпает утешение в том, что нет ничего важнее отвоевания Святой земли. — Если Ричард исполняет Божью волю, то не разумно ли предположить, что мессинцы действовали по наущению дьявола? Много их погибло, кузен?

— Не так уж, — ответил валлиец, едва удержавшись, чтобы не добавить: «как они того заслуживали». Но вовремя спохватился, вспомнив предупреждение Ричарда, что женщин огорчает насилие. — Были и грабежи, конечно, потому как это законное право солдат. Однако король предпринял меры, чтобы они не переросли в резню.

— Рада это слышать. — Королева помолчала немного. — Мой... мой брат отдал приказ, оберегающий честь горожанок? — тихо спросила она.

Морган страшно растерялся, осознав в этот миг, что она привыкла смотреть на Сицилию как на свой родной дом. Ему казалось естественным, что Джоанна сочувствует жёнам и девицам Мессины, потому как страх перед насилием гнездится, видимо, в душе любой женщины, даже такой знатной. Он подумал, не стоит ли солгать, но решил, что королева всё равно не поверит.

— Миледи, солдаты и это рассматривают как своё законное право.

Она ничего не ответила, но рыцарь начал замечать следы её переживании: бледность, тёмные круги под глазами.

— Всё происходило не так жестоко, как могло быть, мадам. — заверил Морган, и Джоанна слабо улыбнулась, подумав, что это едва ли утешило Мессину, однако признавая суровую правду этих слов.

— Было очень любезно с твоей стороны доставить мне вести лично, кузен Морган. Едва ли тебе захочется пересекать пролив после наступления темноты, поэтому я распоряжусь насчёт твоего ночлега.

— Благодарю, госпожа. — Молодой человек бросил взгляд в сторону прислужниц Джоанны, которые удалились на другой конец палаты, чтобы не мешать разговору. Женщины, которую ему хотелось видеть, среди них не было. — Я питал надежду засвидетельствовать почтение леди Мариам.

Королева удивлённо посмотрела на него, потом улыбнулась, впервые за день.

— Мариам упоминала, что встретила в аббатстве одного из рыцарей Ричарда, «самоуверенного пройдоху с медоточивым языком», по её словам, «и с большим интересом к арабскому». Так это был ты, кузен?

Морган ухмыльнулся, обрадованный тем, что Мариам говорила о нём с Джоанной — это явно хороший знак.

— Как думаешь, можно ли с ней повидаться?

Когда Джоанна заколебалась, уверенность валлийца несколько поумерилась.

— Лучше было бы выбрать иной час, Морган. Этот день был нелёгким для неё.

Молодой человек был разочарован, но понимал, что Мариам наверняка переживает из-за падения Мессины, поскольку в жилах её течёт кровь сицилийских королей. Распрощавшись с Джоанной, он последовал за провожатым в гостевой зал приората. Ричард разместил в Баньяре большой отряд рыцарей с наказом оберегать сестру, поэтому в зале было полно народа. Прознав, что Морган принимал участие во взятии города, воины засыпали его вопросами, и он с радостью удовлетворил их любопытство. К ночи мужчины раскатали одеяла и стали укладываться. Нервы Моргана всё ещё звенели, как натянутая струна, и он понимал, что сон придёт не скоро. Обзаведшись флягой, валлиец осторожно пробрался между распростёртых тел и выскользнул через боковую дверь.

Ночь выдалась тёплой, небо было уткано крошечными огоньками. В этот октябрьский вечер родной Уэльс казался ему таким же далёким, как эти мерцающие звёзды. Как приятно было вдыхать воздух, не напитанный кисловатым запахом крови или смрадом выпущенных кишок. Стоит разыскать приоратскую церковь и вознести молитву за души тех, кто погиб сегодня. Джоанны ради он замолвит словечко и о павших мессинцах.

В церкви царил аромат ладана, было темно и тихо. Морган опустился на колени перед алтарём и ощутил, как на душу его опускается покой, а в сердце нисходит мир Божий. Помолившись за тех, кто умер в этот октябрьский четверг, молодой человек помянул покойных своих сеньоров, Жоффруа и Генриха. Ему хотелось думать, что они не станут осуждать его за то, что теперь он принёс клятву верности Ричарду. Рыцарь поднялся с некоторым трудом, потому как тело ныло после битвы: мускулы затекли, плечо отзывалось болью на малейшее движение. Кожа на нём уже приобрела цвет спелой сливы, а кровоподтёк распространился, казалось, до самой кости. Но всё не так плохо, ведь удар мог оказаться смертельным. Бог даст, ему суждено дожить до библейских три по двадцать и десять.

Если нет, то лучше умереть под степами Иерусалима, чем на пыльных улицах Мессины.

Морган собрался уже уходить, как внимание его привлёк проблеск света. Окна были застеклены — ещё одно свидетельство достатка Сицилии, и он заметил слабое сияние в саду. Рыцарь стал вглядываться через матовое стекло, потом улыбнулся, так как различил сидящую на скамье в углублении женщину. Рядом с ней стоял фонарь, а у ног лежала знакомая рыжая собака.

Заслышав звук шагов по дорожке, женщина подняла голову, на лице её пробежала тень узнавания, сменившаяся хмурой гримасой.

— Леди Мариам, прости, что нарушаю твой покой, — заговорил Морган, опередив её. — Я был в церкви, молился за тех, кто погиб сегодня.

Она не ответила, и он подошёл ближе, приятно удивлённый тем, что Ахмер с ленивой приветливостью завилял хвостом.

— Я приехал рассказать королеве о схватке в Мессине, — продолжил молодой человек. — Могу и тебе рассказать, если желаешь.

На ней в этот вечер не было вуали, но серебряные браслеты и блестящее шёлковое платье по-прежнему придавали ей экзотический облик. Рыцарь находился достаточно близко, чтобы ощущать лёгкий аромат сандалового дерева, видеть сплетённые на коленях тонкие пальцы с покрашенными хной, на сарацинский манер, ногтями. Но в золотистых очах погас свет, и Морган понял, что сегодня эта дама не расположена к игривым беседам или флирту.

— С чего ты взял, что я хочу об этом слышать?

В её голосе угадывался вызов, но его это всё равно обнадёжило — по крайней мере, она не велела ему убираться прочь.

— Мессина — сицилийский город, — начал он, осторожно подбирая слова. — А ты — дочь короля Сицилии. Если кровопролитие угнетает леди Джоанну, то тебя оно должно печалить ещё сильнее.

— На самом деле это не так, — холодно ответила Мариам, чем сильно удивила собеседника. — Мне нет дела до Мессины. Хочешь знать почему? Потому что это не Палермо.

— Не уверен, что понимаю.

— Да и как тебе понять? — Подобрав под юбками ноги, сарацинка свернулась на скамье подобно гибкой, грациозной кошке, однако напряжённость тела противоречила расслабленности позы.

— Жители Мессины — греки. Насколько мне известно, вы их прозвали грифонами, — продолжила она. — Ваши люди не доверяют им, потому как они подчиняются патриарху константинопольскому, а не папе римскому. Но меня смущают не религиозные различия, а их ненависть к сарацинской крови. Помимо тех, кто находится на службе у короля, редко кто из сарацин отваживается поселиться в Мессине. Мессинцы пожали то, что посеяли, и мне их не жаль.

Моргану подумалось, что на знакомство со всеми подводными течениями и раздорами в этой странной земле под названием Сицилия может уйти целая жизнь.

— Меня не огорчили твои слова, миледи. Я опасался, что ты видишь в нас «длиннохвостых англичан», которые притесняют невинных горожан Мессины, и поверишь моему утверждению о том, что мы были вынуждены овладеть городом.

Он опустился перед скамьёй на колено, вроде как погладить Ахмера, и пристально посмотрел даме в глаза.

— Но совершенно очевидно, что сегодня вечером ты сильно озабочена, — продолжил валлиец. — Если не кровопролитие в Мессине, то что тогда гнетёт тебя? Понимаю, с моей стороны бесцеремонно задавать такой вопрос. Я обнаружил, однако, что иногда проще бывает открыться перед чужаком. Этим объясняется такое множество хмельных исповедей в тавернах и пивных.

Она наклонила голову, но недостаточно проворно. Заметив мимолётную улыбку, молодой человек ощутил волну радости, согревающую словно глоток вина.

— Прими моё предложение, госпожа Мариам. Я умею внимательно слушать и для длиннохвостого англичанина на удивление восприимчив. Хотя должен заметить, что называть валлийца англичанином — смертельное оскорбление.

Собеседница искоса глянула на него:

— Не припоминаю, чтобы я называла тебе своё имя. Откуда ты его узнал?

— Я не только был сражён твоими чарами, но и проявил сноровку, — с усмешкой ответил рыцарь. — Подружился кое с кем из слуг аббатства, расспросил насчёт красивой дамы с янтарного цвета глазами, принадлежащей скорее всего ко двору королевы. Они тут же смекнули, о ком речь, и сообщили, что моё сердце похитила сестра короля Вильгельма.

Она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Тогда они поведали тебе, что мать моя была сарацинка?

Ему хотелось пошутить насчёт того, что на это делались намёки, но он вовремя осёкся, поняв значимость вопроса.

— Да, — только и проронил молодой человек.

Он заметил, что сделал правильный выбор, но заметил и её нерешительность.

— Нет, — отозвалась Мариам после долгой паузы. — Тебе не понять, что значит раздвоенная преданность, шёпот крови.

— Разве ты не слышала, кариад, что я представился валлийцем? Кто лучше сможет тебя понять, как не валлиец на службе у английского короля?

Взгляд молодой женщины стал испытующим.

— И что ты станешь делать, если твой английский король вторгнется в Уэльс?

— Если речь пойдёт о Гвинеде, то верность семье и родине возобладают во мне над преданностью королю. Если государь нападёт на Южный Уэльс, то всё будет зависеть от справедливости его действий, от того, сочту ли я, что он прав.

— Твой ответ быстр, — заметила она. — Так быстр, что мне сдаётся, ты немало размышлял об этом.

— Верно, — согласился Морган. — Потому как между валлийцами и англичанами любви нет. Да и Ричард англичанином себя не считает. Ему нравится править ими, но себя он рассматривает как истинного сына Аквитании. Как видишь, моя госпожа, наши привязанности столь же запутанны, как ваши, сицилийские.

Пытаясь подняться, рыцарь обнаружил, что вынужден опереться рукой о скамью.

— Господи Иисусе, за этот день на улицах Мессины я постарел лет на десять! Итак, раз теперь ты знаешь, как я мирюсь со своими душевными тяготами, почему бы не обсудить твои?

На лице Мариам не отразилось ничего, но её сложенные на коленях ладони стали то сжиматься, то разжиматься. Морган не торопил её и был вознаграждён за терпение.

— Ричард хочет, чтобы Джоанна сопровождала его в Утремер, а она просит меня поехать с ней, — заговорила наконец молодая женщина.

— Позволишь? — спросил он, указав на скамью.

Повинуясь кивку, рыцарь сел рядом и испустил вздох, объяснявшийся скорее ноющими мускулами, чем близостью желанного женского тела.

— Мы, валлийцы, народ очень просвещённый, — сказал Морган. — У нас детям, рождённым вне брака, дозволяется наследовать имущество, при условии, что отец признает их. Осмелюсь предположить, что Сицилия в этом отношении настолько же отстала, как Англия и Франция, но поскольку ты дочь короля, то, видимо, нужды не испытываешь. Поэтому от милостей королевы ты не зависишь и вполне можешь остаться в Палермо и жить в своё удовольствие.

Расценив молчание как знак согласия, рыцарь осторожно устроился поудобнее, потом продолжил:

— Те самые осведомлённые служки из аббатства сообщили, что ты находишься при леди Джоанне со дня её приезда на Сицилию, поэтому между вами наверняка существует тесная привязанность. Тогда почему ты колеблешься? Могу предположить только две причины. Многие женщины устрашились бы трудностей и опасностей такого путешествия, но не ты, леди Мариам. Остаётся лишь «шёпот крови». Ты ощущаешь родство с сарацинами Сицилии и боишься, что можешь почувствовать родство и к сарацинам Сирии.

Она изумлённо уставилась на него.

— Ты не знаешь меня. Как ты сам сказал, мы чужие. Откуда же такие догадки.

— Мы, валлийцы, ясновидящие.

— Вероятно. Твоё имя, наверное, Мерлин?

— Ага, выходит, леди Джоанна посвятила тебя в легенды о короле Артуре, который, кстати, был валлийцем. — С трудом поднявшись, он взял её ладонь и поцеловал крашенные хной пальцы. — Попроси королеву рассказать про её кузена из Уэльса. Доброй ночи, госпожа, и да хранит тебя Бог.

— Постой, я ведь ещё не разрешила свои «душевные тяготы»!

— Нет. разрешила. Ты просто задаёшь себе неправильный вопрос.

Мариам не могла понять, возмущена она или заинтригована. Потом решила, что и то и другое сразу.

— Скажи хотя бы, что означает слово «кариад»?

— Можешь смело предположить, госпожа, что это не одно из валлийских ругательств.

Хотя молодой человек уже скрылся в тени, Мариам уловила в его голосе весёлую нотку и сама не смогла удержаться от улыбки. Когда он ушёл, сарацинка встала и медленно пошла по садовой дорожке. Ахмер преданно семенил следом. Каков же тогда правильный вопрос? Она выросла при королевском дворе, но «Мерлин» прав — в ней всегда теплилось чувство принадлежности к народу матери, к «сарацинам Сицилии». И хотя большинство из них исповедовало ислам, а Мариам была христианкой, «шёпот крови» отчётливо слышался ей. Точно так как «Мерлин» слышит голос своего... Гвинеда, так вроде. А как выразился он об остальном Уэльсе? Ах, да: тут преданность будет зависеть от справедливости действий короля.

Фрейлина остановилась вдруг резко, наклонилась и обняла собаку.

— Он был прав, Ахмер. Я задавала неправильный вопрос. Считаю ли я, что Иерусалим должен быть отобран у сирийских сарацин? Да, считаю. — Стиснув озадаченного пса, Мариам рассмеялась — таким сильным было её облегчение. — Ещё как считаю!

Архиепископ Монреале не брался предположить, какой приём ожидает его в Катании. Он знал, что они с канцлером Маттео в последние дни не в фаворе у короля, потому как осмеливаются говорить ему то, о чём он не хочет слышать. О том, что союз с англичанами выгоднее для Сицилии, чем союз с французами. Теперь, когда английский король дерзнул захватить второй по величине город государства, чьи голоса захочет слышать Танкред: тех, кто призывает к мщению или ратующих за осторожность и умеренность?

По пути к королю архиепископа перехватил канцлер.

— Насколько понимаю, мы сюда не молиться идём? — сухо поинтересовался прелат, следуя за Маттео в часовню.

Тот усмехнулся.

— Принимая во внимание грешное прошлое, молитва мне не помешает. Однако я просто собирался переговорить с тобой до встречи с королём. Жордан Лапен и адмирал прибыли первыми, и как следует ожидать, буквально кипели от гнева. Не только город пал буквально у них на глазах, но даже их лошади стали добычей англичан. Вполне объяснимо, они всей душой за войну. Так же как шурин Танкреда и большинство членов совета. Особенно после того, как стало известно о последнем предложении французского короля.

— Что за предложение?

— Можно подумать, что Мессина — французское владение, так велика была ярость Филиппа. Отчасти это объясняется уязвлённой гордостью. Мессинцы обратились к королю за защитой, а ему пришлось стоять и смотреть, как Ричард захватывает город, причём так быстро, что священник и заутреню не успел бы прочесть. Но по большей части им движет исключительно ненависть. Будь я игроком, побился бы об заклад, что англичане с французами вцепятся друг другу в глотку задолго до того как доберутся до Святой земли.

— Предложение, Маттео, — напомнил архиепископ. — Что за предложение?

— Филипп послал к Танкреду герцога Бургундского с идеей вступить в союз против Ричарда и пообещал участие французских войск в нападении на англичан.

У прелата отвисла челюсть.

— И что сказал на это король?

— У него нет согласия между головой и сердцем. Танкред знает, что истинный наш враг — Генрих Гогенштауфен, но дерзость Ричарда ему нелегко проглотить. Я ещё надеюсь убедить его в том, что Ричард способен стать союзником более ценным, чем Филипп. Однако опасаюсь, что предложение Филиппа перевесит чашу весов в пользу войны с англичанами.

— Полагаю, лучше нам будет немедленно повстречаться с королём, — заметил архиепископ. — Потому как у меня есть о Филиппе сведения, которые Танкреду не помешает услышать.

Танкред выглядел измождённым, осунувшееся лицо и покрасневшие глаза свидетельствовали о беспокойных днях и бессонных ночах.

— Присаживайся, милорд архиепископ, — устало проронил он. — Только не трать понапрасну силы, убеждая меня в том, что враждебность английского короля к Гогенштауфенам важнее возмутительного захвата им Мессины. От канцлера подобных доводов я наслушался в избытке.

— Монсеньор, тебе прекрасно известно, что английский монарх не в ладах с императором Священной Римской империи, поэтому я не стану напоминать тебе об этом. Давай поговорим лучше о французском короле.

— Маттео сообщил тебе о визите герцога Бургундского? Признаюсь, я был удивлён. Но герцог передал послание, написанное собственной рукой Филиппа, причём явно в ту минуту, когда город ещё штурмовали, поскольку пергамент усыпан кляксами так, как если бы король держал в руке меч, а не перо. Покажи ему письмо, Маттео, пусть почитает сам.

— Сир, у меня нет сомнений в искренности гнева французского государя. А вот его поступки после падения города пробуждают сомнения в искренности сделанного им предложения. Как ни разгневал Филиппа штурм Ричардом Мессины, вид английского флага над городом разгневал его ещё сильнее. Он потребовал вывесить французский штандарт, напомнив про достигнутую в Везеле договорённость делить всю добычу во время кампании поровну.

— Ты уверен? — вскинулся Танкред.

— Уверен, милорд. Как стоило ожидать, Ричард не обрадовался. Мне говорили, что поначалу его подмывало подсказать Филиппу, где именно следует ему вывесить французский штандарт, причём в живых и несколько непристойных выражениях. Но успокоившись, он согласился разместить вместо своих флагов французские, наряду со знамёнами госпитальеров и тамплиеров, передав им город в управление до тех пор, пока не придёт к соглашению с тобой.

Танкред сгорбился в кресле, придворные же обменялись озабоченными взглядами. Едва ли Ричард успокоится, пока Танкред не вернёт вдовью долю Джоанны и завещанное Вильгельмом имущество. Но если это произойдёт, его легче будет склонить к союзу против императора Священной Римской империи, нежели Филиппа. Не будучи глупцом, Танкред понимал это. Но сумеет ли он поставить благо Сицилии выше своей уязвлённой гордости?

Ричард прибыл в Баньяру с дарами: бочонками вина для рыцарей, превосходной гнедой кобылой для сестры и белыми мулами для её фрейлин. А также принёс весть, что теперь, после погребения убитых, взятия из числа горожан заложников в обеспечение послушания в будущем, установления твёрдых цен на хлеб и вино и возврате части награбленного, в Мессине снова воцарился мир. Король пребывал в столь приподнятом настроении, что Джоанна заподозрила — у него есть и иные новости. И оказалась права.

— Прости, что не смог приехать раньше, Джоанна, но в минувшие несколько дней я вёл тайные переговоры с архиепископом Монреальским и сыном канцлера — здоровье старика не позволило ему самому приехать из Катании.

— Нет необходимости извиняться, Ричард. Мне известно, что часов в сутках не хватает для всех дел. Кроме того, Морган очень старательно держит нас в курсе событий в Мессине. И дня не проходит, чтобы он не побывал здесь.

— Да, я заметил, что парень в последнюю неделю проводит большую часть времени в Баньяре. Стоит мне напомнить, ирланда, что вы с ним кузены?

— Мне приятно его общество, и подозреваю, в Моргане есть что-то от повесы, а женщины всегда без ума от таких, — со смехом отозвалась королева. — Но не мои чары влекут его на Фаро. Он очень увлечён Мариам.

Ричард не знал, кто такая Мариам, и не сгорал от любопытства.

— Не хочешь спросить, как продвигаются переговоры с Танкредом?

— Раз вид у тебя, братец, как у кота, слизнувшего сметану, могу предположить, что они развиваются неплохо.

— И даже лучше, девчонка! Мы с Танкредом заключаем мир, и он согласился возместить тебе потерю вдовьей доли. Как тебе понравятся двадцать тысяч унций золотом?

Джоанне они действительно нравились.

— Восхитительно, Ричард! — воскликнула молодая женщина и обняла брата. — А как насчёт наследства Вильгельма?

— Ещё двадцать тысяч унций золота, — ответил король, и в голосе его слышалось самодовольство. — Официально это будет первоначальный взнос за брак его дочери с моим наследником, и он будет уплачен, когда брак состоится. Если это произойдёт, конечно. Такое соглашение устраивает всех: позволяет Танкреду сохранить лицо, мне же даёт деньги, необходимые в Святой земле. Вполне возможно, мне придётся залезть и в твою долю, сестрёнка, если наше пребывание в Утремере затянется. Ты не будешь возражать?

— Разумеется нет, Ричард! Я и последнего медного фоллари не пожалею! — щедро и несколько опрометчиво пообещала она. — Говоришь, намечается свадьба? Дочери Танкреда очень юны, но согласится ли он ждать, пока у тебя родится сын? Ему ведь даже про Беренгарию не известно.

— Нет, Танкред предпочитает заполучить для дочери наследника из плоти и крови. Поэтому пришлось предоставить ему оного.

— Но Джонни ведь уже женат. Ты говорил, что дал ему согласие на брак с наследницей Глостера.

— Дал. Но поскольку им не было пожаловано разрешение — они ведь кузены — я могу предположить, что договорённость можно аннулировать. Но я не собираюсь раскошеливаться перед папой за подобную милость. Ибо, к счастью, у меня имеется другой кандидат, свободный от брачных уз — мой маленький племянник Артур.

— Ричард, Боже правый! — Джоанну возмутила такая легкомысленность в отношении наследования английской короны, ибо брат тасовал наследников так же легко, как пересаживался с одного коня на другого. Но вскоре она осознала причину — брат вовсе не рассчитывает передавать престол ни Джону, ни Артуру. С Божьей помощью, Беренгария подарит ему сына — Джоанна очень надеялась на это. Но что с Джонни? Как он на это посмотрит?

— В своё время я души не чаяла в Джонни, — сказала молодая королева. — Мы были младшими, вместе росли в аббатстве Фонтевро, и вполне естественно, очень сблизились. Понимаю, мы не виделись с тех пор, как мне исполнилось десять, а ему девять, и теперь это взрослый мужчина. Но ты ведь нарёк своим наследником его, а не Артура. Разве не будет брат очень разочарован, узнав о твоём договоре с Танкредом?

— Скорее всего. — Ричард пожал плечами. — Но официально я его своим наследником не провозглашал. Ему стоило предполагать, что рано или поздно я женюсь и обзаведусь собственными сыновьями, и если он не думал об этом, то сам виноват. Я уже отправил в Англию Гуго де Бардольфа. Он отплыл сегодня поутру и при удаче передаст весть моему юстициару Лоншану до того, как Джонни пронюхает о ней. Если ты права и братец не обрадуется ей, Лоншан позаботится, чтобы его недовольство ограничилось простым ворчанием.

Королеве оставалось уповать на это.

— Я рада, что ты пришёл к согласию с Танкредом, Ричард. Как ни любила бы я Констанцию, мне не хотелось бы видеть Генриха правителем Сицилии. Насколько я о нём наслышана, этот человек из тех, кто до могилы не забывает обид. Не знаю, как насчёт Джонни, но в Генрихе ты обрёл врага. Узнав, что Англия официально признала королевский титул Танкреда, Генрих будет в бешенстве. Этим договором ты обращаешь его в непримиримого недруга.

Будем надеяться на это! — со смехом ответил Ричард. И смех этот звучал так беззаботно и уверенно, что Джоанна не могла не присоединиться к нему.

Прознав о согласии Танкреда уплатить Ричарду сорок тысяч унций золота, Филипп пришёл в ярость и потребовал отдать ему половину этой суммы как его долю. Ричард, не в меньшей степени разъярённый подобным требованием, указал на факт, что вдовья доля Джоанны не может рассматриваться как военная добыча. Но французский король стоял на своём, и в итоге Ричард неохотно согласился уступить ему треть, опасаясь того, что в противном случае француз откажется от крестового похода. Уладив этот последний спор, государи решили провести зиму в Мессине, дожидаясь весны с её благоприятными ветрами. Однако Филипп не подозревал, что Ричард ожидает также приезда матери и своей невесты.