Львиное Сердце. Дорога на Утремер

ГЛАВА XIII Катания, Сицилия

Март 1191 г.

Сидеть напротив Танкреда за деревянным столом было не то же самое, что противостоять ему на поле боя, но атмосфера враждебности в палатах угадывалась безошибочно. Взгляд Ричарда скользнул с сицилийского короля на его сына-подростка Рожера, затем перешёл на советников: престарелого Маттео д’Аджелло и двоих его взрослых отпрысков, на шурина Танкреда, графа Ачеррского, архиепископа Монреальского, корсара-адмирала Маргарита, а также Жордана Лалена. Хотя Ричард прибыл с большой свитой, в зал совета с ним вошли только кузены, граф Фландрский и Андре де Шовиньи, и Готье де Кутанс, архиепископ Руанский. Приближённые молчали до поры, предоставляя Ричарду говорить самому. С Танкредом всё было наоборот: речь держали советники, сам же правитель говорил мало и не сводил с английского собрата взгляда матовых, припухших глаз. При том что сицилийцы защищались — нелегко было привести убедительный аргумент к заявлению о неспособности Мессины приютить свиту Алиеноры — они не уступали, настаивая на праве их короля заботиться об интересах своих подданных. Терпение Ричарда, и без того нестойкое как утренний туман, вскоре рассеялось под испепеляющими лучами его гнева.

— У меня есть предложение, — бросил он. — Похоже, что такими темпами мы Пасху встретим и проводим прежде, чем наши переговоры к чему-то приведут. У советников, похоже, всегда уйма свободного времени. У королей его нет. Поэтому будет в наших общих интересах, милорд Танкред, нам с тобой лично отделить зёрна от плевел. Если только тебе, конечно, не уютнее сидеть тут, в зале...

Это был вызов, который редкий король посмел бы отклонить, и Танкред это быстро понял.

— Идём, — процедил он, отодвинув кресло и выйдя из-за стола.

Дворцовая стража смотрела на приближающихся к саду монархов с любопытством и некоторым удивлением, потому как сложно было представить двух людей, столь разительно отличающихся друг от друга. Даже недруги Ричарда признавали, что выглядит тот, как король из легенды: высокий, атлетически сложённый, златовласый. В наружности же Танкреда и самые преданные его сторонники не могли найти ничего царственного, поскольку тот был коренаст и неказист. Однако в улыбках стражников читалась приязнь, а не насмешка, так как за четырнадцать месяцев правления Танкред выказал качества, ценимые воинами куда больше красивого лица и величественных манер: отвагу, энергию и стойкость.

Знай Танкред, что английский король согласен с солдатами, он был бы сильно удивлён. Ричард всю свою жизнь посвятил оттачиванию боевых навыков, снискавших ему широкую славу, но понимал, что Всевышний наделил его физическими преимуществами, которые даёт лишь немногим: необычным ростом, силой и кошачьим проворством. Танкред же своим военным успехом обязан был исключительно собственной силе воли, отказом отступать перед телесными недостатками и готовностью рисковать жизнью на поле боя. В глазах Ричарда это выглядело достойным уважения. Дойдя до мраморного фонтана, он остановился, дожидаясь Танкреда, поскольку тот, будучи вынужден делать своими короткими ногами два шага против одного шага Ричарда, поотстал.

Присев на край фонтана, Ричард задумчиво поглядел на собеседника.

— Мы оба короли, — сказал он. — Но оба и воины, и уверен, что все эти дипломатический танцы тебе по нраву не больше, нежели мне. Поэтому давай поговорим начистоту. Пока я не выясню истинную причину твоего отказа дать моей матери разрешение на отплытие из Неаполя, мы будем без конца толочь воду в ступе, но так и не придём к взаимопониманию.

Танкред расхаживал взад-вперёд, не сводя глаз с Ричарда. — А ты действительно хочешь достичь взаимопонимания?

— Почему нет? — Английский король недоумённо заморгал. — Мы ведь союзники, в конце концов.

— Союзники по нужде, — без обиняков заявил Танкред, — повинуясь обстоятельствам. Но кто может поручиться, что произойдёт, когда эти обстоятельства переменятся? А смерть Фридриха Барбароссы подразумевает большие перемены.

— Выходит теперь, когда Генрих занимает место отца, ты чувствуешь необходимость принять меры предосторожности. Желаешь защитить свои границы. Мне это вполне понятно. Но неужто ты впрямь рассматриваешь мою мать как угрозу, Танкред?

Танкред за ответным сарказмом тоже в карман не полез.

— Брось, Ричард. Твоя госпожа матушка — вовсе не почтенная вдова на закате лет, которая вышивает у очага да нянчится с внуками. Алиенора Аквитанская пятьдесят с лишним лет вершит большую игру в вопросах государственной политики. Едва ли ты мог найти для переговоров с Генрихом лучшего агента. Пришли они к соглашению в Лоди? Или она просто приоткрыла дверь, прошмыгнуть в которую предстоит тебе?

Ричард был скорее ошеломлён, чем рассержен.

— Так вот в чём дело? Ты решил, что моя мать сговаривается с Генрихом? Их встреча в Лоди была случайностью, не более того, и если верить матери, не слишком приятной для обоих.

— Случайность, она как покров милосердия, способный скрыть множество грехов. Допустим, я поверю твоим словам — что их встреча в Лоди была незапланированной. Хоть и звучит это сомнительно. Но это не объяснит присутствия твоей матери в Италии. Алиенора не в том возрасте, чтобы пересекать зимой Альпы без серьёзной на то причины. Зачем ещё ехать ей, Ричард, если только не ради сделки с Генрихом?

Не дав собеседнику ответить, Танкред вскинул руку. Каким облегчением было высказать английскому королю в лицо подозрения, так долго камнем лежавшие у него на душе!

— Если ты собираешься напомнить мне о вражде между Анжуйцами и Гогенштауфенами, не трать даром время, — заявил он. — Общие интересы способны перекинуть мосток и через самую большую пропасть, нам обоим это известно. Была минута, когда ты рассматривал идею женитьбы на одной из дочерей Фридриха, не так ли? Так почему бы вам с Генрихом не найти согласие за мой счёт? Мне сообщили, что он предложил тебе золота достаточно, чтобы купить целый флот, а также обещал направить немецких воинов в Святую землю. И произошло это как раз тогда, когда твоя мать неожиданно встретилась в Лоди с этим подлым двуногим змием. Откуда же взяться уверенности, что меня не собираются ударить ножом в спину?

Ричард помолчал немного, собираясь с мыслями.

— Так ты думаешь, будто Генрих заплатил мне за отказ от нашего союза? Ты храбрый человек, раз говоришь мне такое в лицо. Но я не обижен, потому как считаю, что кто-то ведёт с нами обоими очень опасную игру. Но я не пешка в чьих-либо руках, как и ты. Давай скрепим это сделкой, свершённой здесь и сейчас. Я раскрою тебе истинную причину приезда моей матери в Италию, если ты назовёшь имя человека, льющего яд тебе в уши.

Недоверие ещё сквозило в глазах Танкреда, но он не колебался.

— Идёт.

— Мать везёт мне невесту. Это дама Беренгария, дочь короля наваррского Санчо.

— Я полагал, что ты обручён с сестрой Филиппа.

— Да, вот уже двадцать с лишним лет — самая долгая дорога к алтарю в мире. У меня имеются весомые основания расторгнуть помолвку. Причины, которые Церковь признает. Но это уже между мной и Филиппом.

— Это меня не касается, первый готов признать. И всё же не было бы проще расторгнуть помолвку и жениться на испанской принцессе в то время, пока ты был в своих владениях?

— Я не отважился, потому как тогда Филипп не принял бы крест. Если честно, мой отец тоже бы его не принял, но им обоим пришлось это сделать под давлением архиепископа Тирского. Мне известно, что Филипп ухватился бы за любую возможность отречься от клятвы, а объявив о намерении жениться на дочери Санчо, я поднёс бы ему эту возможность на блюдечке. Использовав мой поступок как предлог, он отказался бы плыть в Утремер. Ведь ему дела нет до Святой земли. И я оказался бы перед неприятным выбором: нарушить священный обет освободить Иерусалим ради обороны собственных земель, или исполнить его, но тогда мои домены оказались бы в руках французов сразу после моего отплытия из Марселя. Я предпочёл меньшее из зол, и хотя не отрицаю, что игра моя не совсем честна, сожалением не терзаюсь.

— И у тебя ещё меньше поводов сожалеть, чем ты полагаешь, Ричард. Ибо тем, кто «льёт яд мне в уши», является Филипп. Он твердит, что вы с Генрихом сговариваетесь против меня, что Генрих купил твою поддержку. Встречу в Лоди француз использовал как повод придать вес своим обвинениям. — Танкред помолчал, потом выдавил смущённую улыбку: — Полагаю, я свалял дурака, слушая его. Но всё выглядело очень убедительно.

— Не сомневаюсь, — мрачно отозвался Ричард. — Есть в нём сатанинский дар ловко играть на слабостях других людей. Он настраивал моих братьев против отца, заставляя их плясать под свою дудку. В моём случае, я использую его настолько, насколько использует меня он, и, поняв это, Филипп пережил весьма неприятный момент. Если честно, я считаю это одной из причин его враждебности ко мне.

Танкред подумал, что тут, возможно, всё проще. Эти двое казались ему водой и огнём, столь противоположными друг другу во всем, что столкновение между ними было неизбежным. Трагедия в том, что это ожесточённое соперничество продолжится и в Утремере, а это не сулит добра делу освобождения Иерусалима.

К изумлению всех, включая самих королей, Ричард и Танкред обнаружили, что им приятна компания друг друга, и короткий недружелюбный визит растянулся до пятидневного пребывания в гостях с поездкой на гору Этна и к священной усыпальнице Св. Агаты, с пирами роскошными настолько, насколько позволяли правила поста, а также с обменом щедрыми дарами. Ричард пожаловал сицилийскому королю Экскалибур, меч легендарного короля Артура, обнаруженный в аббатстве Гластонбери. Дар Танкреда был более практичным: пятнадцать галер и четыре транспорта для перевозки лошадей.

В ночь накануне отъезда Ричарда прибыл гонец от Филиппа, с извещением о намерении французского короля встретиться с королём английским в Таормине, на полпути между Катанией и Мессиной. Удивления это не вызвало — Ричард и Танкред догадывались, что затянувшийся визит вызовет у французского монарха беспокойство и подозрение насчёт того, какая кроется тут тайна, какими заверениями обмениваются стороны. И Танкред решил проводить Ричарда до Таормины, прекрасно понимая, что этот жест расположения пробудит в Филиппе ещё большую тревогу. Однако, прежде чем отправиться поутру в путь, сицилиец увёл Ричарда в свой солар, сказав, что у него имеется ещё один подарок для английского короля.

Львиное Сердце уверял его, что других даров не нужно, что ничто не могло быть ценнее тех пятнадцати галер. Но Танкред только улыбнулся и извлёк ключ, открывающий ларец из слоновой кости. Достав из ларца пергаментный свиток, он с той же загадочной полуулыбкой развернул его.

— Тебе стоит прочесть это, Ричард.

Взяв письмо, Ричард повернул его так, чтобы струившийся через окно утренний свет упал на пергамент. Успев пробежать глазами лишь пару строк, он резко обернулся и посмотрел на сицилийского короля:

— Господи Иисусе, Танкред! Откуда оно у тебя?

— От герцога Бургундского. Он отдал мне его в октябре, сразу после взятия тобой Мессины. Печать, разумеется, была сломана, но написано рукой самого Филиппа. Читай дальше, это действительно очень интересно. Твой брат-король клянётся мне в союзе, если я отважусь воевать с тобой.

Когда Ричард закончил чтение, его ладонь непроизвольно сжалась в кулак. Он заставил себя ослабить хватку, не желая повредить документ, так как понимал, какое смертоносное оружие оказалось в его руках.

— Не думал, что этот подлый хорёк способен меня удивить, но даже я не ожидал предательства столь масштабного. Если требуется доказательство его безразличия к судьбе Иерусалима, то вот оно. — Перечитав письмо ещё раз, Львиное Сердце пытливо посмотрел на сицилийского короля: — Зачем ты показал мне его, Танкред?

— Потому что мне судьба Иерусалима не безразлична, и я счёл долгом известить тебя, что в Утремере ты обретёшь врага не только в лице Саладина.

Взгляды монархов встретились, и Ричард испытал восхищение от ловкой мести сицилийского короля. Он не сомневался, что Танкред искренне желает помочь делу избавления Святого города. Но он не их тех людей, кто спускает обиды, и с помощью этого проклятого письма сполна заплатит Филиппу его же монетой.

В Мессину французский король вернулся в ярости, гак как, проделав путь до Таормины, обнаружил, что Ричард уже отбыл по другой дороге. От Танкреда толку не оказалось никакого: сицилиец только пожимал плечами и твердил, что не знает, почему Ричард не стал дожидаться. Не испытывающий любви к лошадям, Филипп обычно ездил неспешно, но в тот раз гневно пришпоривал коня и добрался до Мессины задолго до того, как колокола зазвонили к вечерне. На следующее утро он поднялся рано и, прослушав мессу, выехал из города, намереваясь схлестнуться с английским королём.

Ричард продолжал квартировать в доме на окраине Мессины, используя Мате-Гриффон только как место для развлечений. Спешиваясь во дворе, Филипп заметил графа Фландрского, и губы его поджались. Граф приходился ему крёстным отцом и дядей по свойству, поскольку устроил его брак со своей племянницей Изабеллой. То было в первые годы правления Филиппа, когда фламандец верил, что молодой король окажется послушным орудием в его руках. Когда под обликом юноши обнаружился стальной дух, поединок воль вскоре перерос в военный конфликт. Дважды прежний английский государь вступался за юного Филиппа, улаживая мир между Фландрией и Францией, однако французский монарх ничего не забывал. Сухо поздоровавшись с графом, он последовал за ним в большой зал.

Оба гостя удостоились от Ричарда прохладного приёма. Когда Филипп потребовал сообщить, почему Ричард не дождался его в Таормине, англичанин смотрел на него так долго, что француз уже ощетинился, решив, что не дождётся ответа. Но тут Ричард заговорил.

— Мы это обсудим в более уединённой обстановке, — бросил он и, не дожидаясь реакции Филиппа, направился к примыкающей к залу семейной часовне.

Филипп Фландрский, архиепископ Руанский и Андре де Шовиньи потянулись следом, не обмолвившись ни словом, словно ожидали подобного шага. Филиппа сопровождала собственная свита: епископы Шартрский и Лангрский, двоюродные братья, граф Неверский и Гуго Бургундский, Жофре Першский и Дрюон де Мелло. Часовня была маленькая, образовалась толпа, и людям приходилось следить, чтобы не наступить соседу на ногу или не толкнуть локтем под рёбра. Вдохнув удушливую смесь из ладана, пота и дыма шипящих светильников, развешанных на стенах, Филипп брезгливо огляделся. Церковь показалась ему грязной: побелённые стены были покрыты копотью, устилающее пол сено скомкано и дурно пахло, и величественный реликварий из горного хрусталя и золота на алтаре казался совершенно неуместным среди такого убожества. Более того, эта часовня стала местом прилюдного покаяния Ричарда на Рождество. Филипп полагал, что Ричард хмелеет от славы, как другие от вина, и видел в поступке английского короля очередное свидетельство постоянного стремления быть в центре внимания. Хоть и не сомневался, что исповедаться Ричарду есть в чём — грехов у него не меньше, чем у Иуды Искариота.

— Чудно, — произнёс он. — Тут даже молельных подушек нет. Возможно, тебе не по нраву делить с нами трапезу, милорд король, но уж вином-то в своём соларе ты мог бы нас угостить.

Французы хохотнули, Ричард остался невозмутим.

— Я предпочёл вести разговор здесь, поскольку никогда не пролью кровь в доме Божьем.

Филипп в ужасе уставился на него. Прежде чем он успел оправиться, Ричард подошёл к алтарю и взял лежащий рядом с реликварием[9] пергамент.

— Я собирался потребовать у тебя объяснений. Но какой в них смысл? Твои слова говорят сами за себя.

Наблюдая за взявшим письмо французом, Ричард отдал должное самообладанию молодого монарха. Ни единый мускул не дрогнул на лице Филиппа, когда тот понял, что за документ читает. Однако ему не под силу было скрыть краску, залившую лицо и шею, этот внезапный румянец, заметный даже в полутёмной часовне. Спутники Капета смотрели на своего государя в явном смущении.

— Поскольку ваш король едва ли станет зачитывать это письмо вслух, позвольте мне просветить вас, — обратился к ним Ричард. — Это послание он отправил королю Танкреду, предлагая военную помощь в случае, если Танкред объявит войну его, Филиппа, английскому союзнику.

Послышался глухой звук, похожий на коллективный вздох изумления. Как Ричард и ожидал, единственным, кто не казался удивлённым, был Гуго Бургундский. Филипп вскинул подбородок и швырнул пергамент на пол.

— Это жалкая подделка.

— С какой стати Танкреду утруждаться подделкой? Какой прок ему сеять раздор между нами?

— Откуда мне знать? — отрезал французский монарх. — Я могу утверждать только, что это не моё.

— Танкред сказал, что письмо передал ему герцог Бургундский. Гуго, ты тоже заявишь о своей непричастности?

— Вот именно, — хладнокровно отозвался герцог. — Я ничего не знаю.

— Тогда тебе не составит труда доказать это. — Прежде чем Гуго успел сообразить, что на уме у Ричарда, тот схватил реликварий. — Тут хранится частица истинного креста. Поклянись на ней, Гуго. Поклянись, что твой король говорит правду и что это чёртова подделка!

Гуго не так-то просто было вывести из себя, но Ричарду это удалось. Герцог метнул взгляд на Филиппа, потом посмотрел на священную реликвию. Но шага к ней не сделал, и губы Ричарда сложились в язвительную улыбку.

— Отлично, хотя бы перед Богом ты не стал лгать. А как насчёт тебя, Филипп? Осмелишься ты принести клятву на истинном кресте?

Филипп не принял вызов:

— Я начинаю догадываться. Это затея не ублюдка Танкреда, вы оба заодно. Ты состряпал этот жалкий заговор, чтобы посеять рознь между нами, выставить меня виновной стороной.

— И зачем мне это понадобилось?

— Чтобы найти предлог не жениться на моей сестре! — Филипп почти выплюнул эти слова, а улыбка Ричарда стала походить на извлечённый из ножен кинжал.

— Ты наполовину прав. У меня нет намерения жениться на твоей сестре. Но мне не нужны предлоги или оправдания, ибо наш союз запрещён святой Церковью.

— К чему ты клонишь, Ричард? Ты вдруг обнаружил, что вы с Алисой родственники в недопустимой степени? Неужели ты рассчитываешь, что папа поверит в такой вздор после двадцати-то с лишним лет помолвки?

Филипп уже оправился, и в голосе его звучало такое язвительное возмущение, что его приближённые согласно закивали.

— Я не о кровном родстве веду речь. Это можно преодолеть посредством церковного разрешения. Тут речь о препятствии куда более серьёзном. — Взгляд Ричарда обшарил часовню и остановился на архиепископе Руанском. — Верно ли, милорд архиепископ, что Святое Писание почитает для мужа смертным грехом познать жену отца своего?

Получив от прелата торжественное подтверждение своей правоты, Ричард повернулся к Филиппу:

— Меньшим ли грехом будет делить ложе с любовницей отца?

Кровь отлила от лица французского короля.

— Что хочешь ты сказать, чёрт побери?

— То, что как мне сказали, мой отец взял твою сестру в наложницы, и что у них мог родиться ребёнок, и что связь между ними стала достаточно наглядной, чтобы вести дошли до французского двора...

— Довольно! — Филипп сделал стремительный шаг вперёд. а рука его инстинктивно легла на эфес меча. — Гореть тебе за это в аду!

— Мне? — Ричард изобразил удивление. — Большинство людей именно меня сочтут пострадавшей стороной. Раз отец соблазнил мою суженую, то гореть в аду наверняка приходится ему. Если же вся эта история ложь и была состряпана ради политической выгоды, то виновный в этом, когда подлог его выйдет наружу, будет осуждён ещё строже — и Всевышним, и всеми честными христианами.

— Милорд Ричард, — мрачно промолвил епископ Шартрский, выступив вперёд. — Можешь ты подкрепить столь серьёзное обвинение доказательствами?

— Я могу представить свидетелей, слышавших о том, что отец взял её на ложе. И могу назвать имя человека, сообщившего об этом мне. Это Филипп Эльзасский, граф Фландрский.

Все взгляды обратились на Филиппа, которого явно не смутило оказаться в центре внимания. С минуту граф пристально смотрел на французского короля, который немигающим, как у сокола, взглядом глядел в ответ.

— Хорошенько подумай, прежде чем что-то скажешь, милорд граф, — сказал Филипп. — Ибо любое неосторожное слово может повлечь за собой последствия, которых ты не в силах даже представить.

— Ты ведь не угрожаешь ему, Филипп? — с издёвкой спросил Ричард. Ответом стал взгляд, полный воистину убийственной ненавистью.

— Вовсе нет. — Возражая, граф Фландрский взмахнул рукой так беззаботно, будто шёл обмен светскими любезностями. — Уверен, мой племянник всего лишь хотел напомнить, как многое поставлено на кон. Не беспокойся, Филипп, я отлично это понимаю. То, что сказал Ричард, это... Это правда. Я разыскал его в Манте вскоре после Мартинова дня в лето Господне 1188-го и передал дошедший до меня возмутительный слух о связи между его отцом и леди Алисой. Могу ли я поклясться на той священной реликвии, что слух этот был правдив? Разумеется, нет. Но я счёл, что у Ричарда есть право знать об этих сплетнях, раз они касаются его суженой. На его месте я бы хотел знать. Как и любой другой мужчина.

Последние слова он произнёс с саркастической улыбкой, в которой читался одновременно намёк на непростую историю его собственного брака и предупреждение любому, кто осмелится упомянуть о ней.

Чувствуя, что к нему, в ожидании ответа, прикованы все взгляды, Филипп Капет сделал несколько глубоких вздохов, стараясь обуздать ярость. Обведя часовню взглядом, он заметил, что даже его собственных подчинённых убедили аргументы Ричарда: с какой стати станет он жениться на любовнице собственного отца?

— Я не верю этим подлым наветам, — гневно заявил Филипп. — Это клевета, призванная очернить честь французской короны, и я не позволю марать таким образом репутацию моей сестры.

— Я тоже к этому не стремлюсь, — сказал Ричард, который теперь, когда до победы оставался всего шаг, мог позволить себе быть великодушным. — Девчонку я никогда не винил. Всем нам известно, что женщины слабы и легко склоняемы ко греху. Знаем мы и то, что короли склонны добиваться своего. Освободи меня от клятвы жениться на Алисе, и я буду удовлетворён. Я охотно возвращу её на твоё попечение, и на этом всё кончится.

До сего момента Филипп не представлял, что способен ненавидеть кого-либо так сильно, как ненавидел сейчас Ричарда.

— Намерен ты возвратить также Жизорский замок и Вексен? — буркнул он. — Хорошенькую сделку предлагаешь ты заключить! Ты сохраняешь за собой её приданое, а я получаю назад женщину, ценность которой на брачном рынке...

— Монсеньор, сие есть напрасный труд. — Епископ Шартрский мрачно смотрел на Филиппа. — Мы все согласны, что брачный обет не связывает более английского короля. Полагаю, нам следует избрать надёжных людей для ведения соответствующих переговоров, но сейчас не время и не место этим заниматься.

Капет открыл было рот, но закрыл его снова. Если уж епископ Рено, не только кузен короля, но и один из его прелатов, видит в Ричарде потерпевшую сторону, то эта война уже проиграна.

— Быть по сему, — процедил Филипп сквозь зубы, повернулся и зашагал вон из часовни, расшвыривая в стороны тех, кто попадался на пути.

Народ потянулся к выходу, а Ричард наклонился и поднял с устланного сеном пола письмо Филиппа. Он знал, что, имея на своей стороне прелатов и Левит[10], в любом случае победит. Но письмо без сомнения облегчило задачу, потому как приближённые Филиппа охотнее прислушивались к доводам Ричарда, когда предательство их короля выплыло на поверхность. Чего Капет не в силах понять, это что множество его вассалов гордятся своим участием в крестовом походе и для них неприемлемо, чтобы христианские государи сражались между собой, а не с неверными. Ричард свернул пергамент и сунул за пояс. Наконец-то ему удалось избавиться от Алисы, сохранив при этом за собой Жизор и Вексен. Недурно проделано.

Король обернулся на звук шагов. Оказывается, вышли не все — в нескольких шагах от него стоял граф Фландрский. Подойдя к алтарю, Филипп с благоговением положил руку на реликварий.

— Умно было сцепиться с Филиппом здесь. А внутри действительно частица истинного креста?

— Разумеется. Я позаимствовал её у архиепископа Мессинского.

Ричард был удивлён готовностью фламандца честно рассказать о встрече в Манте. Граф сдержал слово, и король был благодарен. Но его ставили в тупик мотивы союзника, ибо всю свою жизнь Филипп руководствовался исключительно собственными интересами, а что давала ему сейчас искренность? Напротив, кузен только что нажил смертельного врага в лице французского монарха.

— Не берусь решить, кого из нас Филипп ненавидит сейчас сильнее, — сказал Ричард, и фламандец негромко рассмеялся.

— Иди речь о скачках, я поставил бы на то, что вырвался на ноздрю вперёд, — заявил граф. — Филипп ощутил мой нож у своей шеи. А потом я проявил вдруг милосердие, и этого он никогда мне не простит.

Ричард тоже рассмеялся, сочтя последнее замечание как нельзя более точным определяющим характер французского собрата.

— Имеешь в виду, ты не сказал, что услышал эту гнусную сплетню из уст самого Филиппа? Да, едва ли ему хотелось, чтобы это стало достоянием молвы. Я много размышлял об этом. Полагаешь, эта история исключительно его рук дело?

— Я тоже много думал об этом. Это верно, что он опасался твоего примирения с отцом, как это часто случалось в прошлом. А вероятность подобного события уменьшилась бы, поверь ты в роман родителя с твоей суженой. Однако сомневаюсь, что историю изобрёл Филипп, он слишком ревностно относится к своей чести. Предполагаю, он услышал её от одного из лазутчиков, а тот разжился ей у одного из легиона недругов твоего отца. Послушать их, Гарри был как олень во время гона, только и думал, что о случке. Помнится, подобное обвинение выдвигалось против него несколькими годами ранее. Он, мол, обесчестил дочь одного из мятежных бретонских баронов. Так что басня про Алису, вероятно, уходит корнями в то событие. Есть доля правды в той бретонской истории, как мыслишь?

— Остаётся только гадать. — Ричард пожал плечами. — Насколько мне известно, он предпочитал опытных подружек, а не робких девственниц.

Ему подумалось, что это говорит о здравом смысле отца. Ричард никогда не понимал, почему столь многие мужчины так гордятся собой, затащив в постель скромницу или недотрогу. Зачем утруждать себя, расточая улыбки и песни, если куда проще купить любовь за пару монет?

Разговор о плотских предпочтениях родителя привлекал короля мало, но ему хотелось понять, чего ради пошёл Филипп на такой риск.

— Как ты прекрасно знаешь, тебе предстоит заплатить за свою честность, — сказал он. — Немногие осмеливаются встать на пути у Филиппа, поскольку этот человек из тех, кто до гроба помнит обиды. Но тебя это, похоже, не заботит.

— И тебе прекрасно известно почему. — Фламандец прислонился к алтарю и с минуту помолчал. — Чёрт побери, кузен, ответ лежит на поверхности. Мне почти уже полвека, и иногда по утрам я, благодаря дряхлости и подагре, ощущаю каждый год из своих пятидесяти. Я уже не в силах скакать от рассвета до заката, чтобы не ощутить боль в мышцах. Радости плоти утратили для меня свою прелесть, и мне приходится смириться с фактом, что после меня не останется наследника и сына. На этом отрезке жизни обиды Филиппа Капета меня мало трогают. Куда важнее не обидеть Всевышнего. Уже повторно я принимаю крест. В первый раз мной руководили более мирские мотивы. Я хотел вмешаться в утремерскую политику и надеялся устроить свадьбу сестры Прокажённого Короля с одним из моих людей. Как тебе известно, этого не случилось. Теперь мне представился второй шанс, и я постараюсь его использовать. Скорее всего мне предстоит умереть в Святой земле, но погибнуть в бою за Иерусалим — не самая плохая доля, не так ли?

Ричард не ожидал, что может испытать такую симпатию к Филиппу, ведь сколько он себя помнил, они были соперниками. Теперь король посмотрел на кузена другими глазами.

— Не самая плохая, это точно, — кивнул он, хотя и не разделял фатализма старшего товарища. Ричард не сомневался, что вернётся из Утремера целым и невредимым, поскольку едва ли Господь предначертал ему гибель в неудачном походе.

Граф Фландрский дал Филиппу Капету ещё один повод к презрению, устроив договорённость, по которой Ричард получал практически всё, что хотел. Позиции же французского короля оказались подорваны вскрывшимся его двурушничеством, неодобрением собственных вассалов и строгим порицанием Церковью сексуальной распущенности. Ричард освобождался от обещания жениться на Алисе в обмен на символическое отступное в десять тысяч марок серебра. Львиное Сердце сохранил за собой твердыни в Жизоре и Вексене, которые возвращались к французской короне только в случае, если Ричард умрёт, не оставив наследника мужского пола. Прочие спорные земли сохраняли положение, в котором находились на тот момент. Алисе же по завершении крестового похода предстояло возвратиться под опеку Филиппа.

В древний приморский город Реджо Алиенора и Беренгария приехали двадцать девятого марта. Тамошний архиепископ радушно встретил их и разместил в королевском замке. Теперь, когда из окна опочивальни уже видна была Мессина, Беренгарии пришла в волнение и провела бессонную ночь. В итоге её сморило уже под утро, и, увидев при пробуждении заливающий комнату яркий солнечный свет, она всполошилась.

— Уракка, почему ты не разбудила меня? — с упрёком спросила принцесса, не помнившая, когда в последний раз доводилось ей проспать утреннюю мессу.

— Тебе пора вставать, госпожа! Английский король здесь!

— Ты уверена! — Беренгария рывком села в постели. — Его ведь ждали не раньше вечера!

— Он с королевой, и они просят тебя присоединиться к ним в соларе. — Глаза у девушки были круглые. — Я поняла, почему его называют Львиное Сердце, миледи! Он золотоволосый, как лев, и такой же огромный!

Уракка продолжала щебетать, но Беренгария уже не слушала. Она отбросила одеяло и потянулась за накидкой.

— Принесите одежду!

Фрейлины кинулись исполнять приказ. Они надели госпоже через голову льняную сорочку, помогли облачиться в платье и зашнуровали его неловкими от спешки пальцами, потом повязали на бёдра вышитый шёлковый поясок. Принцесса села на кровать, чтобы ей закрепили подвязками чулки у колен. Уракка тем временем расплела ночную косу госпожи и принялась расчёсывать пряди. Глянув на себя в зеркало из полированного металла, Беренгария ощутила укол разочарования. Ей хотелось надеть для первой встречи с Ричардом лучшее своё платье, а не это простое из синей шерсти. Она спрашивала себя, успеет ли переодеться в зелёное шёлковое с фиолетовыми рукавами, когда в дверь постучали.

Одна из фрейлин поспешила открыть, а Беренгария принялась торопливо накидывать покров и вуаль.

— Лоретта, скажи слуге, что я скоро буду.

Всё шло не так, как представляла себе наваррка, и в душе у неё начал тлеть уголёк досады. Но тут послышался возглас Лоретты, что на пороге сама королева. Беренгария, охваченная недобрым предчувствием, ахнула. Прилаживать накидку времени не было, но ей удалось более-менее убрать волосы под вуаль, и в ту же секунду дверь открылась и вошла Алиенора, а следом за ней и Ричард.

— Прости дурные манеры моего сына, дитя. Не знай я истины, решила бы, что его взрастили волки.

Суровость слов Алиеноры нивелировались ласковостью тона. Со временем Беренгарии предстояло понять, что в глазах матери Ричард всегда будет прав. Но пока она не думала ни о чём, кроме как о шагнувшем к ней человеке. Принцесса проворно присела в глубоком поклоне, робко потупив взор, ведь в присутствии мужчин хорошо воспитанной молодой женщине полагалось вести себя сдержанно и скромно. Но бунтарский огонёк снова дал о себе знать, и когда Ричард обратился к ней, вскинула подбородок и посмотрела ему прямо в глаза.

Если такая дерзость возмутила жениха, как это случилось бы с мужчинами её страны, то он успешно это скрыл, так как улыбнулся.

— Моя мать права, — весело заявил король. — Но в кои веки у меня имеется оправдание для дурных манер. Какой мужчина не сгорает от нетерпения увидеть свою невесту?

Он галантно поцеловал ей кончики пальцев, затем прижался губами к ладони. Её кожи коснулось тёплое дыхание, и странные мурашки пробежали по спине у Беренгарии. Он был таким же красивым, каким в день прошлой их встречи, но она не ощущала тогда так остро физического его присутствия, как ощутила сейчас. Какой он высокий! Чтобы посмотреть ему в лицо, ей пришлось запрокинуть голову, а когда взгляды их встретились, Беренгария обнаружила, что уже не в силах отвести глаз. У Ричарда была аккуратно подстриженная борода, ровные зубы, губы тонкие, но прекрасно очерченные, и дымчатого цвета очи. Однако от брови к волосам уходил серповидный шрам, а на руке, сжимающей её ладонь, виднелся другой, шедший зигзагообразно от большого пальца и исчезающий под рукавом. «Как много ещё боевых отметин скрыто под его туникой?» — подумалось ей, и принцесса вспыхнула, устыдившись нескромности своей мысли.

— Совсем забыл, какая ты кроха, — сказал Ричард, и девушка искоса посмотрела на него. Нет, он вроде бы не разочарован, ведь на губах его улыбка.

— А я забыла, какой ты высокий, — промолвила она, улыбнувшись в ответ. — Не такой, как мой брат, конечно, но мало есть мужчин, которые... — Испугавшись, что стала болтливой, как Уракка, Беренгария проглотила остаток предложения.

Ричард повернулся к матери со словами, что никогда не встречал ещё парня выше Санчо, и принцесса, воспользовавшись моментом, отступила в сторону, потому как находила такую физическую близость суженого несколько беспокоящей. Лучше сосредоточиться на его беседе с матерью, а не на своих бестолковых мыслях, и она посмотрела на Алиенору. Разговор огорчил её, потому как Ричард предлагал им как можно скорее покинуть Реджо, а Беренгарии так хотелось выкроить время и переодеться в лучшее платье. Но возражать ей даже в голову не пришло, и на вопрос Ричарда, готова ли она к быстрому отъезду, принцесса пробормотала, что да.

Алиенора заверила сына, что прибыв в Реджо поздно вечером накануне, они не успели распаковать вещи, и беглый взгляд на комнату убедил его в этом.

— Отлично, — сказал король. — Почему бы тебе не сообщить другим о нашем отъезде, матушка? Я приду, как только перемолвлюсь парой слов наедине с моей суженой.

Реакция дуэний Беренгарии одновременно позабавила и раздосадовала его, поскольку вид у дам был такой, будто их подопечную решили утащить в дом терпимости. Передав дело в умелые руки матери, Ричард с усмешкой наблюдал, как та выпроваживает фрейлин за порог. «Настоящее сборище кудахчущих наседок», — подумал он и, как только дверь закрылась, повернулся к Беренгарии.

К его удивлению, невеста выглядела такой же смущённой, как дуэньи. Выходит, правда, что испанских дам держат почти в такой же строгости, как сарацинских жён. Что же, девчонке придётся привыкнуть к анжуйским обычаям, потому как Наварра для неё теперь осталась в прошлом.

— Объясни своим кумушкам, голубка, что, собираясь остаться с тобой наедине, я необязательно замышляю разврат.

Беренгария снова вспыхнула и, опустив ресницы, пояснила тихонько, что никогда не оставалась прежде наедине с мужчиной, так как это означало бы большой скандал.

— Кроме членов семьи, разумеется, — добавила она.

Дыхание её участилось, потому как Ричард ухватил длинный конец её свисающего шёлкового пояса и игриво подтянул невесту к себе.

— Итак... — промолвил он низким, доверительным голосом, который показался ей одновременно завораживающим и пугающим. — Маленькая сестрёнка Санчо совсем выросла...

Разделяющие их пространство совсем исчезло, и через тонкую ткань платья девушка ощутила жар мужских ладоней, опустившихся на её талию.

— Попробую ткнуть пальцем в небо и предположить, что до сих пор тебя никто не целовал? — продолжил он.

— Ещё нет, — прошептала она и вздрогнула, когда его пальцы нежно скользнули по её шее.

Однако Беренгария не сопротивлялась, когда король приподнял её подбородок, потом наклонился и припал к губам.

Поначалу поцелуи были нежными и будили ощущения незнакомые, но вовсе не неприятные. Когда его руки прижали её крепче, она повиновалась, смутно подозревая, что это наверняка грех, но думала только о том, какие сигналы шлёт её тело мозгу. А они гласили, что ей нравится происходящее. Когда Ричард разжал объятия, голова девушки шла кругом, а грудь сдавливало. Она с облегчением поняла, что он не намерен двигаться дальше, и впервые осознала, почему мужчины и женщины готовы подвергать опасности свою бессмертную душу ради удовольствий плоти.

— Ну вот, теперь ты целованная, Беренгуэла, — сказал король. — Однако я обещал ирланде, что к полудню мы будем в Баньяре, и, если не сдержу слова, она обрушит на мою голову какое-нибудь страшное сицилийское проклятие.

Вернуться в реальный мир принцессе оказалось сложнее, нежели Ричарду. Она ещё ощущала его губы, его ладони на своей талии и понятия не имела, кто такая «ирланда» и где находится Баньяра. Но когда он предложил руку и увлёк её к двери, девушка послушно сделала несколько шагов. Но потом резко остановилась и с радостным изумлением воззрилась на суженого.

— Ты назвал меня Беренгуэлой?

— А почему нет? Ведь в конце концов, это твоё имя.

— Да, но в последние пять месяцев меня величали только Беренгарией, на французский манер. Мне сказали, что такое имя более уместно для твоей королевы. Беренгуэла — настоящее моё имя, так меня звали в Наварре. Так ты запомнил!

— Мне нравится, как мелодично оно звучит, — сказал он, намекая на свою склонность к поэзии. — По-моему, оно приятнее для уха, чем Беренгария. Но тебе будет разумно называться французским именем, раз уж большинство моих подданных — французы. Давай заключим сделку. При дворе ты будешь Беренгарией, а в постели — Беренгуэлой.

Не дожидаясь ответа, Ричард распахнул дверь и быстро побежал вниз по ступенькам, увлекая за собой Беренгарию. Чувствуя себя так, будто её подхватил вихрь, девушка отдалась потоку, потому как что ещё оставалось ей делать?

Джоанна, несмотря на Великий пост и всего один день на подготовку, умудрилась организовать впечатляющий ужин. В гостевом зале приората расставили на козлах и застелили льняными скатертями столы, за которыми разместились свиты Алиеноры, Беренгарии и Ричарда. Высокий стол Джоанна оставила для семьи, не желая делить мать с другими пусть даже на краткий миг.

Посреди этого праздника воссоединения Анжуйского рода Беренгария чувствовала себя забытой, но не огорчалась по этому поводу. Её глубоко тронула радость Джоанны, которой наваррка слегка завидовала, поскольку готова была пожертвовать чем угодно за шанс увидеть снова свою мать. Разговор за столом не прекращался ни на секунду, и принцесса слушала и училась, хотя понимала не все слова. С Алиенорой и Ричардом девушка общалась на ленгва романа, но за годы на Сицилии Джоанна немного подзабыла наречие, и беседа велась на французском, подчас слишком оживлённо для Беренгарии, которая языком владела, но недостаточно свободно. Но радость встречи не подлежала сомнению, и вдосталь наслушавшись историй про дьявольское отродье, наваррка столь очевидную семейную привязанность расценила как добрый знак. Ей трудно было понять, как мог Ричард ненавидеть отца или братьев, но в его любви к матери и сестре сомнений не возникало, и Беренгария обретала в этом чувстве надежду.

Время от времени Ричард вспоминал про неё: улыбался иногда, а один раз подмигнул. Но по большей части во время ужина он сосредоточился на матери, поскольку ему приходилось соревновался с Джоанной за внимание Алиеноры. Джоанне хотелось поговорить о семье, как оставленной ей позади, так и обретённой на Сицилии. Ричард же уводил разговор в политическое русло. Едва с последней переменой блюд было покончено, король отодвинул кресло и встал:

— Мне необходимо позаимствовать на время матушку, ирланда, но я обещаю вернуть её в Баньяру этим же вечером.

— Нет, Ричард! — Джоанна откинула салфетку и поспешно вскочила. — Ты с мамой всего девять месяцев не виделся, а с нашего расставания прошло без малого пятнадцать лет!

Беренгария была потрясена тем, с какой смелостью Джоанна обращается с Ричардом. Её саму связывали с братом доверительные и свободные отношения, однако Ричард выглядел куда внушительнее Санчо. Да и в любом случае она никогда не стала бы перечить брату на людях. Однако король не выказал ни малейшего гнева. Наклонившись, он чмокнул сестру в щёку и подкупающе улыбнулся:

— Я знаю, как соскучилась ты по матушке. Но поделать ничего не могу. Нам следует обсудить новости из Рима.

Джоанна не сдавалась и продолжала спорить, пока не вмешалась Алиенора, заверившая дочь, что Ричард вернёт её из Мессины к вечерне. Наблюдавшая удивлёнными глазами за этой сценой Беренгария встревожилась, что Ричард забудет попрощаться с ней, поскольку мысли его явно были полностью заняты этими «новостями из Рима». Но страхи оказались напрасны. Молодой король нашёл время поцеловать невесте руку и попросить Джоанну присмотреть за ней и только затем препроводил мать к выходу из зала.

Беренгарии казалось, что этот первый день они с Ричардом проведут вместе. Посмотрев на Джоанну, наваррка заметила нахмуренные брови, и подумала, что сестра Ричарда чувствует себя так же неуютно, как она сама. Хотя Джоанна радушно приняла гостью, они пока оставались чужими друг другу. Ричард обмолвился, что сестра поедет с ними в Святую землю, и Беренгария не знала, как к этому отнестись. Она несколько робела перед Джоанной, поскольку та была неотразимо прекрасной, светской и уверенной в себе, то есть обладала качествами, которыми сама Беренгария была, по её мнению, обделена.

— Беренгария, у тебя когда-нибудь возникало желание придушить собственного брата? — Джоанна состроила гримаску. — Мне следовало ожидать от него подобной выходки, поскольку терпения у него и на напёрсток не наберётся.

— А он всегда такой... такой порывистый? — спросила принцесса, и молодая королева улыбнулась.

— В моей семье мужчины все такие. Отец был хуже всех, даже мессу не мог спокойно отсидеть. Ричарда хотя бы хватает не ёрзать в течение заутрени или вечерни. Но если ему втемяшилось что-то в голову, он начинает действовать без промедления.

— Похоже, с ним всё очень стремительно. — Обезоруженная милой болтовнёй Джоанны, Беренгария приоткрыла душу. — Нужно время, чтобы привыкнуть к этому.

— Привыкнешь, ведь едва ли он когда-нибудь остановится, — отозвалась Джоанна. — Думается, секрет успешного замужества с Ричардом кроется в умении крепко держаться и получать удовольствие от скачки!

Беренгария залилась краской, потому как при всей своей невинности сумела уловить двойной смысл последней фразы.

Встретившись с Джоанной взглядом, она различила в её глазах весёлые искорки и проблеск озорства. Но заметила также непритворное дружелюбие, и в этот миг пришла к выводу, что будет рада Джоанне в качестве спутницы. Вступая в неизвестный и чуждый анжуйский мир, можно ли мечтать о проводнике лучшем, чем любимая сестра Ричарда?