Львиное Сердце. Дорога на Утремер

ГЛАВА I Борт галеры «Сан-Никколо»

Июль 1189 г.

Алисия была напугана задолго до того, как столкнулась со смертью в Мессинском проливе. Страх обуял её с весны, когда она потеряла отца и единственный дом, который знала. Даже приезд Арно не уменьшил тревоги, поскольку брат едва ли мог позаботиться о младшей сестре. Арно был воином-монахом, одним из братьев рыцарского ордена, известного как орден тамплиеров, и возвращался в Утремер, чтобы сражаться за освобождение священного города Иерусалима от неверных, называвшихся сарацинами или турками. Не имея возможности ни устроить Алисию, ни бросить её, Арно вынужден был взять её с собой. Девочка была благодарна, но и смущена, потому как не знала, чего ожидать ей в Святой земле, и подозревала, что брат тоже этого не знает. Но поскольку он был единственной её опорой, то, покидая Францию, ей оставалось уповать лишь на него да на Бога.

Поездка по суше непривычной к путешествиям девочке далась нелегко. Однако Арно старался развлекать её, и его собратья-тамплиеры берегли спутницу от тягот дороги, поэтому ко времени приезда в Геную страх Алисии начал отступать.

Но он вернулся, стоило ей ступить на мокрую, скрипучую палубу «Сан-Никколо».

Арно был рад, что им предстоит плыть на галере. Он пояснил Алисии, что галере не грозит штиль, в отличие от нефов и бусов, вынужденных полагаться исключительно на паруса, и указал на два ряда вёсел по бортам судна. Алисия же видела только, как низко сидит оно в воде, и перестала тревожиться насчёт жизни в Утремере, поскольку пришла к убеждению, что не переживёт путешествия по морю.

Морская болезнь навалилась на неё даже прежде, чем из виду скрылся генуэзский маяк. Целый день она беспомощно корчилась в отведённом ей на палубе закутке — Арно наказал сестре не смешиваться с другими пассажирами — и пыталась унять тошноту, грызя двойной выпечки корабельный сухарь. В отличие от других пассажиров, запасшихся едой, Арно не взял с собой ничего, потому как всерьёз воспринимал клятву тамплиера о бедности, послушании и воздержании. Ночью всё становилось хуже, и Алисия со страхом наблюдала за тем, как солнце садится в море за кормой. Спала она плохо, и постоянно просыпалась от постанывания и скрипа деревянного набора корпуса, от плеска волны о борт, от храпа соседей, а также от возни невидимых в темноте крыс и мышей. Каждый пассажир прихватил с собой по глиняному ночному горшку, и с каждым вдохом до девушки доносился смрад мочи, рвоты и пота. Долгие часы лежала она без сна, расчёсывая блошиные укусы и глотая слёзы, наворачивающиеся на глаза при воспоминании о привычной и уютной жизни, которую некогда вела. Ей хотелось обрести утешение в объятьях брата, но тамплиерам запрещалось прикасаться к женщинам, даже если это их матери или сёстры.

Хотя большинство путников составляли мужчины — купцы, паломники и гордые юнцы, принявшие крест и беспрестанно хвастающиеся тем, какие подвиги свершат в Святой земле, имелось и несколько женщин, возвращавшихся в Тир к мужьям после поездки в родную Францию. Были среди них и паломницы, решившие исполнить обеты даже в разгар войны. Одна добрая матрона, тронутая юностью сироты, изъявила готовность принять Алисию под своё крыло, но та не решалась согласиться, боясь огорчить Арно.

Однако она жадно ловила весёлые разговоры спутниц, удивляясь, как могут те так легкомысленно относиться к поездке в осаждённую врагом страну. Порт Тир да несколько разрозненных замков — вот всё, что осталось у христиан в Святой земле. Акра, Яффа и священный город Иерусалим оказались в руках неверных. За время поездки Алисия наслушалась рассказов брата о подлости сарацин и проклятий в адрес их предводителя, султана Египта и Сирии Салах ад-Дина, известного христианам как Саладин. Всякий раз при упоминании этого ненавистного Арно имени девочка вздрагивала. Храбрость Арно сомнений не вызывала. Брат не боялся, похоже, даже коварного, злого моря. Если ему суждено умереть в бою с неверными, он наверняка попадёт в рай. Но что будет с ней?

Арно сказал, что плавание до Тира займёт примерно тридцать пять дней, и пояснил, что ветер по преимуществу дует с запада, значит, будет сопутствовать им. Обратный путь из Святой земли, продолжал он, занимает куда больше времени, потому как кораблям приходится идти против ветра. Когда молодой человек обмолвился, что им опасаться нечего, раз возвращаться во Францию они не собираются, девушка содрогнулась в душе, поскольку не хотела окончить дни в чужом, раздираемом войной королевстве, называемом Утремер — Земля за Морем. Алисия подслушала разговор брата с товарищем по ордену, в котором Арно обмолвился, что знаком с настоятельницей аббатства Богоматери Тирской и рассчитывает пристроить к ней сестру в качестве сначала трудницы, а затем послушницы Девочка выяснила, что в Тире не сможет оставаться с Арно, поскольку женщины не допускаются в командорства храмовников, даже если речь идёт об осиротевших маленьких сестрёнках. Но и стремления стать монахиней в себе не замечала. Разве Господу не угодно, чтобы невестами Христовыми становились по своей воле, а не потому, что деваться больше некуда?

Первую неделю погода оставалась хорошей, но с приближением к острову Сицилия путешественники различили вздымающийся в небо столб дыма. Брат сообщил Алисии, что это знаменитая сицилийская Огненная гора, которую многие считают вратами ада. Из жерла её извергаются дым и даже жидкий огонь, стекающий по склонам и сжигающий всё на пути к морю. Арно и его приятели уже напугали девушку древней легендой о Сцилле, шестиглавом морском чудовище, обитающем в пещере в Мессинском проливе. Напротив неё живёт Харибда — водоворот, затягивающий корабли в свою разверстую пасть. Если стремящееся избежать Харибды судно подойдёт слишком близко к пещере Сциллы, та захватывает корабль и пирует пленёнными моряками. Спохватившись, что эта история едва ли подходит для нежных ушей сестры, Арно поспешно заверил, что всё это не более чем сказки. Алисии хотелось верить ему, но почему бы земле, где есть огненные горы, не служить так же приютом для морских чудовищ? Всякий раз глядя на далёкий сицилийский берег, несчастная осеняла себя крестным знамением.

По мере приближения к Фаро, проливу, отделяющему Сицилию от материка, нарастало беспокойство и других пассажиров. Тревожились даже матросы, так как в самом узком месте ширина пролива составляла не более двух миль, и тамошние течения заслужили печальную славу, сталкиваясь друг с другом и напоминая «кипящий котёл», как мрачно выразился один из купцов. «Как Харибда», — добавила про себя Алисия, гадая, что хуже: утонуть в пучине или быть съеденной? Думала она и про иные испытания, лежащие впереди.

Долго ждать не пришлось. Нахмурившееся небо известило о приближении шторма, и шкипер велел спустить паруса. Поднялся ветер, над головой повисли чёрные, зловещие тучи. Дождя не было, зато пошли громадные волны, и корабль зарывался в них так глубоко, что казался окружённым стеной из воды. Когда корабль захлёстывало, путешественников било о доски палубы и раскидывало по сторонам, словно тряпичные куклы. Предвидя неизбежную гибель, пассажиры и матросы отчаянно молились, но ветер задул с такой силой, что они не слышали собственных слов. Алисия настолько перепугалась, что к горлу подкатил ком, и она не могла ни молиться, ни плакать, только мысленно призывала Сциллу или Харибду завладеть «Сан-Никколо» и положить конец страданиям бедняг.

Когда корабль вздрогнул и остановился, девушка не сомневалась, что он оказался в смертоносных когтях Сциллы. Однако матросы вопили и метались по палубе, и через некоторое время она разобрала слова, которые кричал ей в ухо Арно:

— Мы сели на мель!

Вооружившись баграми и вёслами, экипаж старался столкнуть судно с камней. Но тут одна из двух мачт галеры переломилась пополам и рухнула в море. Шкипер обратился к Арно и его братьям-тамплиерам. Зная, что не в силах соревноваться с завывающим ветром, капитан положился на язык жестов. Он показал на принайтовленную на корме шлюпку, а потом на спрятанный в ножны меч рыцаря. Арно быстро сообразил: моряки собираются спустить лодку и попытаться достичь берега, расположенного всего в полумиле, храмовникам же шкипер поручает поддерживать порядок, не дать перепуганным пассажирам хлынуть в шлюпку. Схватив Алисию за плечи, молодой человек поднял её на ноги и, крепко держа, повлёк на корму.

Последние минуты на «Сан-Никколо» Алисия помнила смутно. Сохранились лишь обрывки воспоминаний: люди, сдерживаемые обнажёнными мечами тамплиеров, самые важные из пассажиров, спускающиеся в шлюпку, зловещее спокойствие шкипера и бледных как смерть матросов. Как только самые влиятельные из торговцев, женщины, архидьякон и несколько священников оказались в шлюпке, капитан дал храмовникам знак занимать места. Мужественные воины, закалённые в боях с сарацинами, не колебались. Вложив мечи в ножны, они уселись в лодке. Алисия окаменела от страха и не в силах была пошевелиться. Арно подхватил её словно пёрышко, приказал закрыть глаза, и шлюпка заплясала на волнах.

Потом наступал пробел, и следующее, что она помнила, это как течение вынесло их крошечную посудину на сицилийский берег. Гребцы спрыгнули за борт и потащили лодку на сушу, и вскоре пассажиры преклоняли колена на твёрдой земле, вознося Всевышнему благодарность за спасение. Словно ниоткуда появились люди, которые увлекли потерпевших крушение прочь от гибельных волн. Старик, говорящий на совершенно непонятном для Алисии языке, сдёрнул с себя плащ и завернул в него девушку. Она пыталась сказать спасибо, но зубы выбивали непрерывную дробь. Кто-то сунул ей мех с вином, и француженка покорно приложилась и закашлялась, когда влага обожгла горло. Но где Арно?

Разглядев брата, стоящего у вытащенной на берег шлюпки, она заковыляла к нему. Догадавшись, что происходит, она зарыдала. Часть моряков отказывались, но остальные отправлялись спасать обречённых товарищей и пассажиров, и тамплиеры собирались плыть с ними.

Услышав своё имя, Арно повернулся. Он говорил, что должен помочь на вёслах, что на борту остались ещё паломники, ждущие спасения, и что для него позором будет остаться на берегу, тогда как матросы рискуют снова пуститься в море. Алисия не понимала, даже не слышала слов. Плача, она вцепилась в него изо всех своих слабых сил, заклиная не уходить. В итоге он оторвал от себя сестру и, нежно поцеловав в лоб, уложил на песок.

— Господь защитит меня, — заявил он с гримасой, призванной сойти за улыбку, после чего вскарабкался в стащенную на воду шлюпку.

Когда Алисия встала, брата уже не было. Вокруг неё на берегу собрались люди, наблюдающие за тем, как лодка борется с бурей. Она почти достигла выброшенного на мель корабля, когда на неё обрушилась гигантская волна. Девочка начала кричать даже раньше, чем шлюпку увлекло в пучину. Чьи-то руки держали Алисию, оттаскивали прочь, но она не обращала внимания, только отчаянно вглядывалась в свирепеющее море и звала брата.

Мужская половина из спасшихся с «Сан-Никколо» нашла приют в монастыре Св. Сальваторе-деи-Гречи, расположенного над гаванью, а пострадавших женщин направили в обитель Санта Мария-делла-Валле, что к западу от Мессины. Присутствие в своей среде чужаков всегда беспокоило монахинь, но настоящий переполох, особенно среди послушниц, произвёл приезд Вильгельма д’Отвиля со свитой, потому как даже служительницы Божьи не бесчувственны к красоте, знатности и куртуазным манерам.

Мы ожидали твоего приезда, милорд, — с нежной улыбкой промолвила мать-настоятельница, знавшая Вильгельма почти все тридцать шесть лет его жизни. — Ты всегда очень добр к несчастным, терпящим крушение в твоих владениях, и не сомневаюсь, не обделишь своей щедростью спасшихся с «Сан-Никколо».

— Я только следую завету Господа нашего Иисуса Христа. — Вильгельм скромно и головокружительно улыбнулся в ответ. — «Будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд».

Они прогуливались по утопающему в цветах саду, поскольку Господь благословил Сицилию мягким климатом.

Вильгельм наклонился, сорвал благоуханный бутон и с поклоном преподнёс пожилой аббатисе.

— Пусть твой гостеприимец переговорит с моим стюардом, мать настоятельница, и тот возместит аббатству расходы на содержание несчастных, — заявил король. — Я пошлю людей обыскать побережье на предмет трупов, но сомневаюсь, что тела будут найдены. Печальная это доля, лишиться христианских похорон, особенно для воинов Господа. Крестоносцы заслуживают большего.

Аббатиса Бланш была целиком согласна, поскольку разделяла восхищение Вильгельма тамплиерами. Смерть братьев огорчала тем более, что их жертва оказалась напрасной. Галера не пошла ко дну так быстро, как опасались, и когда шторм стих, местные жители перевезли заточённых на судне людей на берег в своих лодчонках, получив за услуги заоблачную плату. Только после этого «Сан-Никколо» разломился и неспешно исчез под волнами.

Расходы будут невелики, милорд, потому как пострадали только три женщины. Одной сломало руку рулевым веслом, другая вывихнула лодыжку, выпрыгивая из лодки. Но вот третья... — Аббатиса покачала головой и вздохнула: — О ней нам известно очень мало, по словам пассажиров, она держалась особняком. Мне сообщили только её имя, Алисия де Сезанн, и что она приходилась сестрой одному из утонувших тамплиеров. Это совсем ещё дитя, и я боюсь, ей предстоит остаться совсем одной в целом свете, да смилуется над несчастной госпожа наша Богородица.

— У неё нет семьи? — Вильгельм нахмурился. — Бедняжка. Если брат её был храмовником, значит, она из знатного рода. Должны же у неё где-нибудь остаться родичи? Что говорит она сама?

— Ничего, милорд. Вот уже две недели девица не промолвила ни слова. Если честно, я сомневаюсь даже, что она слышит слова, обращённые к ней, и не убеди меня прочие пассажиры в обратном, сочла бы её глухонемой. Нам с трудом удаётся заставить малютку поесть, хотя бы даже несколько ложек супа. Она просто лежит неподвижно... Не знаю, что станется с этим бедным дитём, воистину не знаю. Что, если горе сведёт её с ума?

Тут настоятельница остановилась в надежде, что Вильгельм предложит выход, и тот её не разочаровал.

— Что, если я попрошу супругу приехать и посмотреть на девушку? — задумчиво произнёс он. — Быть может, ей удастся пробиться через скорлупу несчастной? Джоанна мастерица на такие вещи, ты ведь знаешь.

— Превосходная идея, милорд! Думаешь, леди Джоанна согласится?

В его улыбке читались одновременно снисхождение и обожание:

Моя супруга никогда не могла устоять перед птичкой со сломанным крылом.

Джоанна помедлила перед входом в инфирмарий[1], охваченная внезапным сомнением. Что скажет она этому ребёнку? Какое утешение сможет предложить?

Сестра Элоиза, так сколько, говоришь, ей лет?

Точно мы не знаем, мадам, но по виду лет десять, может одиннадцать.

«Слишком мала, чтобы понять, почему Бог забрал у неё брата», — подумала Джоанна, а потом безрадостно улыбнулась. Ей исполнилось двадцать четыре, а она тоже не понимала.

— Проводи меня к ней, — сказала она и последовала за юной монахиней к расположенной в дальнем углу кровати. Она была тронута видом малышки, лежавшей так неподвижно, что королева с облегчением вздохнула, заметив, как грудь больной едва ощутимо вздымается и опускается. Девочка казалась несчастной и хрупкой, лицо её было повёрнуто к стене. Когда Джоанна позвала её по имени, та не ответила. Сделав сестре Элоизе знак придвинуть кресло, королева села рядом с постелью и задумалась, что сказать.

— Мои соболезнования со смертью твоего брата, Алисия. Ты можешь гордиться его отвагой и... утешаться тем, что он сейчас покоится на лоне Всевышнего. Духовник заверил меня, что рыцарям Христа нет нужды медлить в чистилище, райские врата открыты для них...

Не было никаких признаков, что Алисия слышит её, и Джоанна смолкла. С чего могло ей прийти в голову, что девчонка станет искать утешения в теологии? Алисии известно только то, что брат мёртв, и она теперь покинута и одинока.

Не стану утверждать, что понимаю твои чувства, Алисия. Но могу сказать, мне известно, что значит потерять брата. Я оплакала троих братьев, и ещё сестру... — Вопреки стараниям, голос Джоанны дрогнул, потому как смерть Тильды оставила не зарубцевавшуюся ещё рану. — Мне хотелось бы заверить тебя, что со временем боль пройдёт. Но это не так. Эта печаль пребудет с тобой до могилы. Однако постепенно ты приучишься жить с ней, и в этом единственная наша надежда.

Королева подождала немного, но напрасно. Тогда она поменяла тактику.

— Теперь мир должен казаться тебе пугающим, — тихо сказала Джоанна. — Не могу даже представить, какое одиночество ты чувствуешь. Однако ты не так одинока, как кажется, Алисия, уверяю тебя.

И снова её слова утонули в молчании. Джоанна обычно хорошо ладила с детьми, но разумеется, ей никогда не приходилась прежде сталкиваться с таким горем.

— Между нами есть кое-что общее, девочка. Когда я приехала на Сицилию, мне было столько же, сколько тебе, всего одиннадцать. Путешествие я запомнила слишком хорошо, потому как никогда не ощущала себя такой несчастной. — Доверившись инстинкту, королева заговорила успокаивающим тоном, будто с испуганным жеребёнком. — Меня тошнило, Алисия, и я день и ночь кормила рыб. Тебя тоже укачивало? Мне пришлось так плохо, что мы зашли в Неаполь и дальше отправились по суше. Многие годы мне снились кошмары про то плавание, и моему супругу стоило большого труда уговорить меня снова ступить на палубу корабля. Помню, как я возражала ему: Господь не желает, чтобы человек летал, иначе дал бы ему крылья, и поскольку жабрами он нас тоже не снабдил, то явно против того, чтобы мы выходили в море. Муж только смеялся, впрочем, ему никогда не приходилось испытывать такой морской болезни...

Джоанна продолжала некоторое время в том же духе, легкомысленно щебеча в надежде установить пусть хрупкую, но связь между собой и этой безгласной и неподвижной девочкой. В итоге ей пришлось признать поражение. Обменявшись полным сожаления взглядом с сестрой Элоизой, она стала подниматься с кресла. И тут Алисия заговорила. Слова были скомканными, едва слышными, но это были слова, первые с того дня, как утонул брат.

— Мне жаль, Алисия, — сказала Джоанна спокойно, стараясь скрыть охватившее её возбуждение. — Но я ничего не разобрала. Не могла бы ты повторить?

— Мне двенадцать, — тихо, но разборчиво заявила девочка. — Не одиннадцать.

Джоанна едва не рассмеялась, вспомнив про то, как обижалась, когда её считали младше, чем на самом деле, — это почти смертельное оскорбление для большинства детей.

— Mea culpa[2], — покаялась она. — Но в своё оправдание могу сказать, что не так-то легко угадать возраст собеседника, когда тот на тебя не смотрит.

Тут она стала ждать, затаив дыхание, пока кровать не заскрипела и Алисия не отвернулась от стены. Джоанна поняла, почему монахини ошиблись с годами. У девочки были пухлые щёчки, губки бантиком, а вздёрнутый носик покрывала россыпь веснушек — совершенно детское личико в своей невинности и беззащитности. Королева усомнилась, что к несчастной приходят уже месячные, ибо угловатое и худое тельце не выказывало никаких признаков приближающейся женственности.

Меня зовут Джоанна, сказала она, будучи убеждена, что с детьми простейший путь оказывается зачастую самым успешным. — Я здесь, чтобы помочь тебе.

Алисии пришлось прищурить глаза, потому как она много дней не смотрела на свет, а теперь солнце заполняло палату, окружая облик Джоанны золотистым сиянием. То была самая прекрасная из женщин, которых Алисии доводилось видеть: безупречно чистая белая кожа, медного цвета пряди, выбивающиеся из-под расшитой шёлковой вуали, изумрудные глаза, элегантные пальцы, унизанные перстнями. Девочка оторопела — не является ли эта удивительная дама плодом её горячечного воображения?

— А ты настоящая? — выпалила она.

Призрак рассмеялся, явив ослепительные ямочки на щеках, и заверил, что перед ней самая настоящая женщина из плоти и крови.

В мире Алисии женщины из плоти и крови так не выглядели.

— Можно... Могу я задать тебе вопрос? Ты действительно потеряла трёх братьев?

— Я сказала правду, Алисия. Мой старший брат умер ещё до того как я родилась, но двоих других смерть призвала после того, как они стали мужчинами. Хэла унёс кровавый понос, а Жоффруа погиб на турнире во Франции. Этим летом от лихорадки преставилась моя старшая сестра Тильда. О её кончине я узнала всего несколько недель назад.

Джоанна закусила губу — печаль по Тильде была слишком сильна, ведь сестре было всего тридцать три года.

Алисия серьёзно посмотрела на собеседницу.

Ты сказала, что боль никогда не пройдёт. Значит, я буду горевать по Арно до конца своих дней? — Её утешило, когда Джоанна дала правдивый ответ, а не сказала то, что ей хотелось бы слышать. — А ты сильно любила братьев?

— Очень сильно, Алисия. Все братья старше меня, если не считать Джонни, поэтому меня жутко баловали, как наверняка баловал тебя Арно.

— Нет...

Девочка помялась, но потом, слегка подбадриваемая собеседницей, открылась, и вскоре Джоанна узнала всю историю бесприютной сироты. Алисия жила в Шампани, её отец служил стюардом у одного из вассалов графа. Отец умер минувшей весной, оставив Алисию и двух её старших братьев: Одо, ставшего наследником, и Арно, покинувшего мир, чтобы служить Господу в далёкой земле. Одо не хотелось возиться с сестрой, призналась она Джоанне, и они с женой сговорились выдать её за соседа, вдовца, готового закрыть глаза на отсутствие за невестой приданого. Ей не хотелось выходить за него, потому как изо рта у него воняет и он жутко старый.

— Старше папы! — возмущённо продолжала Алисия. — И не думаю, что я была готова идти замуж. Но Одо и Иветта не слушали меня и уже готовились объявить о свадьбе, когда из Парижа приехал Арно.

Молодой тамплиер разъярился, узнав про брак, и жестоко повздорил с Одо, потребовав обеспечить сестру приданым, чтобы ей, когда войдёт в возраст, можно было найти подходящего мужа. Но Одо отказался слушать. Арно знал, что стоит ему уехать, брат выдаст Алисию замуж, поэтому взял её с собой.

— Думаю, он собирался отдать меня в монахини, — сообщила девочка. — Но обещал, что приглядит за мной, позаботится, чтобы мне ничто не угрожало...

На глаза Алисии навернулись слёзы, первые с того ужасного дня на берегу. Джоанна обняла дитя, давая выплакаться. Но королева не забыла и о деле — подняв взгляд поверх содрогающегося плеча девочки, она встретилась глазами с монахиней и отдала немое распоряжение принести из монастырской кухни еды. Сестра Элоиза охотно повиновалась, но сначала сообщила аббатисе добрую весть, что леди Джоанна преуспела в том, с чем не справились другие — уговорила несчастного ребёнка вернуться из тени к свету.

Впервые выйдя на улицу после почти двух недель в постели, Алисия с удивлением обнаружила, насколько ослабела. Быстро утомившись, девочка присела на скамье в галерее, наслаждаясь теплом сицилийского солнца на лице. Яркие пташки порхали с куста на куст, и она с интересом наблюдала за их полётом. Алисия открыла, что гораздо лучше, если думаешь только о настоящем миге, и решительно отказывалась размышлять о своих опасениях, о будущем, которое так пугает. На сегодня достаточно доброты монахинь и прекрасной заступницы.

Ощутив сонливость, Алисия улеглась на скамье и вскоре уснула. А проснувшись, торопливо вскочила и присела перед аббатисой в почтительном поклоне, подражая монахиням. Улыбнувшись, Бланш велела ей сесть и сказала, что девочке следует восстановить силы перед путешествием. Алисия похолодела.

— Путешествием? — прошептала она. — Мне придётся уехать отсюда?

— Через два дня. Вот только сумеешь ли ты скакать на муле? Не важно, леди Джоанна устроит для тебя конные носилки. Её господин супруг вернулся уже в Палермо, но она задержалась, дожидаясь, пока ты достаточно окрепнешь для путешествия.

Зачем она увозит меня в Палермо? — Алисия растерялась.

Ну, дитя, там они с лордом Вильгельмом живут. У них имеется дворец и в Мессине, но любимый их дом находится в Палермо.

— Мне... мне предстоит жить с ней? — Впрочем, идея казалась слишком смелой, чтобы надеяться. — Зачем я ей понадобилась?

Этим же вопросом задавались и иные из монахинь Бланш. Но только не сама аббатиса. Настоятельница не сомневалась, что этот несчастный, перепуганный котёнок пробудил в сердце Джоанны материнский инстинкт.

— А почему нет? При королевском дворе всегда найдётся местечко для молодой женщины, а взять тебя будет так же способом воздать честь твоему брату. Он погиб смертью мученика, поскольку направлялся к Святой земле и отдал жизнь ради спасения собратьев по Христу.

Теперь Алиса окончательно сбилась с толку.

— Выходит, леди Джоанна живёт при королевском дворе?

Аббатиса удивлённо посмотрела на неё:

— Так тебе неизвестно, кто она такая?

Алисия покраснела, расценив полные недоумения слова как своего рода упрёк.

— Мне она казалась моим ангелом-хранителем, — опустив глаза, ответила девочка.

— О, это воистину так, — согласилась настоятельница. — Только на голове у твоего ангела корона, а не ореол. Леди Джоанна — дочь английского короля Генриха Фиц-Эмпресса и супруга Вильгельма д’Отвиля, короля Сицилии.