Львиное Сердце. Дорога на Утремер

ГЛАВА XI Памплона, Наварра

Октябрь 1190 г.

Памплона город древний, его основал римский полководец Помпей. Расположенная на пути паломников к святыне Сан-Хуан-де-Компостела столица Наварры была городом самым известным по ту сторону Пиренеев, поэтому одно время Наварру именовали даже королевством Памплонским. Однако Санчо де Хименес проводил в ней мало времени, потому как тут находился центр епархии, а отношения с списковом у него не сложились. Поэтому грядущий визит английской королевы поставил его перед дилеммой. Ему хотелось принять её в Туделе, вот только заставлять гостью проделать после такого долгого путешествия ещё шестьдесят миль казалось не очень вежливым. Даже более близкий дворец в Олите отстоял от столицы почти на тридцать миль к югу. Санчо строил резиденцию в Памплоне, но так и не завершил дело. В итоге он решил, что удобства Алиеноры значит больше, чем нежелание склониться перед человеком, который ему неприятен. Епископ вполне охотно согласился приютить государя и его высокопоставленную гостью — его радовала возможность выставить короля просителем, а заодно шанс посмотреть на женщину, более полувека служившую темой для пересудов.

Оказанный Алиеноре приём оказался достаточно роскошным, чтобы устроить всех заинтересованных лиц. Обильный пир призван был показать, что Памплона не ударит в грязь лицом перед Пуатье и Парижем. Гости удалились в свои апартаменты в епископском дворце или в городе только после того, как ночь давно окутала долину реки Арга. Но не все готовы были лечь в постель, и старший сын Санчо и преемник его имени прогуливался по саду со своей сестрой.

— Итак, как тебе понравилась будущая свекровь, малышка?

— Мне она показалась элегантной, очаровательной и, пожалуй, пугающей, — сказала Беренгария, потом помолчала немного. — Пока она жива, у Англии будут две королевы.

— По мнению некоторых невест, это на одну больше, чем надо. А для тебя? — Задавая вопрос, Санчо догадывался, какой услышит ответ.

— Это мать Ричарда. Я буду женой Ричарда. Не вижу, почему мы должны стать соперницами, а тем более врагами. Полагаю, нам удастся разделить владения: пусть правит в палате совета, я же — в опочивальне. — Девушка слабо улыбнулась. — К тому же глупо было бы затевать войну, в которой у меня нет шансов победить.

Санчо тоже улыбнулся.

— Откуда в такой молодой такая мудрость? — Потом тон его из шутливого сделался серьёзным: — В этой семье тебе всегда стоит быть начеку, потому как они не такие, как мы, малышка.

— Дьявольское отродье?

— Так ты. выходит, слышала? Тебе известно, что я числю Ричарда среди друзей, но он с братьями способен Каина и Авеля поучить раздорам. А его война против родителя лишний раз доказывает правоту святого Бернара, который говорил, что Анжуйцы от дьявола рождены и к дьяволу вернутся. Тебе, выросшей в семье столь дружной, как наша, нелегко будет понять их.

— Но и их семья не напрочь лишена любви. Ричард обожает сестёр, и всем известно, что с матерью он словно две спицы в одном колесе.

Санчо знал, как сильно не хватает Беренгарии их матери, умершей родами, когда девочке было девять, и его не удивила нотка печали, прозвучавшая в её словах о тесной связи Ричарда с Алиенорой. Он надеялся, что сестра не рассчитывает, будто свекровь восполнит ей утрату. К счастью, Беренгария всегда мыслила здраво. К счастью, потому что романтичная девушка с удивлёнными глазами едва ли преуспеет в роли супруги Ричарда. Ему ли было не знать, что под обманчиво хрупкой и спокойной наружностью девушки скрывается воля, не уступающая по силе его собственной. И всё же молодому человеку хотелось оберечь сестру, поэтому с губ его сорвался вопрос, пусть и несколько запоздалый:

— Но ты довольна этим браком? Честно?

— Разумеется. Санчо, — без промедления ответила она, спеша успокоить брата. Но, будучи честной даже в мелочах, сочла себя обязанной добавить: — Признаюсь, это не та доля, о какой мне мечталось. Я всегда хотела жить в тишине и покое. а жизнь с Ричардом будет, подозреваю, какой угодно, только не спокойной.

Услышь он это признание от кого другого, Санчо счёл бы его забавной чепухой. Но его сестра напрочь лишена способности улавливать абсурд и не замечала иронии положения: ей, с ранних лет желавшей стать монахиней, забыть о мирской суете в уютной тишине кельи, предстоит выйти замуж за самого знаменитого короля христианского мира, жаждущего славы и власти с такой же силой, с какой ладонь его сжимает рукоять меча.

Беренгария умела читать по лицам и заметила тень беспокойства брата.

— Этот удел предназначили мне Всевышний и наш отец, и я не ропщу. Лестно также, что Ричард выбрал меня, ведь он меня видел и знает, что я не бог весть какая красавица. — Девушка с усмешкой оборвала Санчо, попытавшегося возразить: — Спасибо, дорогой, но у меня есть зеркало. Обрати внимание, я не называю себя дурнушкой или страшненькой. Думаю, глаза — самая яркая из моих черт, и люди говорят про мою приятную улыбку. Но я не так прекрасна, как была его мать или как, если верить молве, его сестры. Поэтому хорошо, что мы уже встречались, и мне нет нужды опасаться его разочарования.

Санчо был тронут её беспристрастной оценкой своих прелестей.

— Ричард — счастливчик, — сказал он и, заключив сестру в объятья, закружил её. Она твердила, что это неприлично, но тоже смеялась.

Никто не услышал шагов на тропинке и не заметил, как отец с нежной улыбкой наблюдает за ними. Как всегда, его забавлял контраст между детьми: Беренгария едва доросла до пяти футов, и Санчо возвышался над ней как могучий дуб. Говорили, что он со своими семью футами росту является самым высоким человеком в Наварре — лишняя причина оправдать прозвище Санчо эль Фуерте, то есть «сильный». Его отец мог похвастаться собственным почётным прозванием, Санчо эль Сабио — Санчо Мудрый. Так его величали за ловкость, с которой вёл король дела с влиятельными и хищными соседями из Кастилии и Арагона. Замужество Беренгарии обещало только укрепить эту репутацию в глазах подданных, поскольку способна ли Наварра обрести союзника лучшего, нежели неукротимый Ричард Львиное Сердце?

Но в ту лунную ночь в саду епископа Памплонского государя одолевали отцовские заботы. Он обожал всех пятерых своих детей, и чувство это только усилилось после трагической кончины жены, но Беренгария всегда была его тайной любимицей. Король знал, что это глупо, ведь ей скоро исполнится двадцать один — гораздо больше привычного для принцесс брачного возраста. Пора дочери обрести собственные крылья. И всё же каким пустым покажется без неё родовое гнездо!

— Папа! — Беренгария, застигнутая за такой детской забавой, покраснела и заставила Санчо поставить её на землю. Подойдя к отцу, она подставила щёку для поцелуя. — Увеселения получились воистину роскошными. Люди о них ещё долго будут толковать.

— Думается, даже преславная королева английская и то была впечатлена. — добавил с усмешкой Санчо-младший, поскольку восхищение их отца Алиенорой Аквитанской давно стало притчей во языцех в их семье. Король повстречался с ней в Лиможе лет двадцать тому назад, и по возвращении в Наварру рассыпал в её адрес такие хвалы, что его супруга даже изображала ревность. Санчо даже вступился за Алиенору после её злосчастного мятежа, прося Генриха проявить милосердие — благородный жест, порадовавший его жену и взбесивший английского государя. Принимая мать Ричарда в Памплоне, он приветствовал в её лице и милый сердцу призрак из прошлого, и испытанное им удовольствие от свидания умиляло его детей.

— Да. неплохо получилось, — скромно согласился король, как будто не трясся лично над подготовкой каждой малейшей детали. — Наш драгоценный епископ присвоит всю славу себе, конечно. Но он хотя бы перестал ворчать насчёт необходимости быть членом твоей свиты, Беренгуэла. Наконец-то прелат узрел в этом почёт.

Тут он вопросительно посмотрел на сына:

— Ты уже рассказал ей, парень?

Санчо покачал головой, поскольку знал, что отец сам хотел сделать это. По-прежнему с улыбкой, молодой человек смотрел, как родитель заключает ладони Беренгарии в свои.

— Мы с твоим братом всё обговорили и решили, что он будет сопровождать тебя в свадебном путешествии.

Радость девушки при этом известии говорила о том, как сильно опасалась она грядущего расставания. Напрочь забыв о достоинстве, она с визгом обняла отца, потом наклонила голову брага так, чтобы осыпать поцелуями его бороду. Санчо со смехом предупредил сестру, что не сможет ехать с ней до Мессины, ведь это означает надолго покинуть Наварру. Но принц пообещал проводить её через Францию и альпийские перевалы в Италию, и понял, что не мог преподнести ей лучшего свадебного подарка.

Беренгария вскоре удалилась почивать, но прежде чем вернуться в большой зал за дуэньями, пожелала родичам доброй ночи с лучезарной улыбкой, которая могла потягаться с серебристым светом испанской луны. Мужчины молча смотрели ей вслед.

— Правильно ли поступил я с ней? — промолвил Санчо-старший тихо, словно обращаясь сам к себе, когда дочь отошла достаточно далеко.

Сын недоумённо посмотрел на отца:

— Папа, ты устроил для неё блестящее будущее!

— Верно... Только будет ли она счастлива?

Санчо-младший сомневался, что найдётся под божьим небом другой король, который мог задать подобный вопрос. Однако брак его родителей представлял собой редкость среди редкостей, будучи политическим союзом, подкреплённым искренней любовной привязанностью. Молодой человек не сомневался, что отец никогда не изменял его матери, да и до сих пор хранил верность её памяти. За минувшие с её смерти одиннадцать лет король заводил иногда наложниц, но так и не женился, и Санчо полагал, что этого никогда не произойдёт.

— Да, папа, — ответил он, собрав всю имеющуюся у него убеждённость. — Я думаю, что Беренгуэла будет счастлива, став супругой Ричарда.

Принц видел, что родителя эта уверенность утешила, и был рад. Впрочем, он не лгал. С какой стати Беренгария и Ричард не поладят друг с другом? Идеальная жена должна быть чистой, послушной и верной. Беренгуэла взойдёт на брачное ложе девственницей и никогда не погрязнет в грехе прелюбодеяния. Ей свойственна вера в долг супруги повиноваться мужу. И она будет преданна Ричарду до последнего вздоха, вне зависимости от того, заслуживает он этого или нет.

Отец Ричарда славился молниеносностью своих кампаний. Однажды Генрих покрыл двести миль всего за четыре дня. Большинство путешественников передвигались не так стремительно и считали за благо, если успевали преодолеть тридцать миль за летний день и двадцать — за зимний. Наличие большой свиты замедляло ход. Алиенора и Беренгария покрывали всего пятнадцать миль за день, потому как их сопровождали пуатуские бароны и епископы, наваррские прелаты и лорды, фрейлины, конюхи, слуги, рыцари, а также достаточное для обеспечения безопасности количество солдат. Присутствие женщин неизбежно сказывалось на скорости, так как те ехали в боковых дамских сёдлах или в конных носилках. Но Алиенора пребывала в уверенности, что если кортежу не помешает какая-нибудь жестокая буря, им удастся к середине февраля достичь Неаполя, откуда поджидающие корабли Ричарда переправят их в Мессину.

Через месяц после отъезда из Памплоны путешественники достигли Авиньона, где пересекли реку Рона по роскошному новому мосту Сен-Бенезе, а затем направились по старинной римской дороге на север, вдоль русла Дюранс. На всём пути через юг Франции их радушно встречала местная знать: Тренкавелы из Каркассона, виконт Эрменгард Нарбоннский, хворый сеньор Монпелье. А вот Тулузу, граф которой не числился среди друзей Анжуйцев, пришлось обогнуть. Когда поблизости не оказывалось замка, останавливались в монастыре, но больше, чем на одну ночь задерживались редко, поскольку Алиенора стремилась добраться до Сицилии до двадцать седьмого февраля, то есть до начала Великого поста, во время которого запрещалось играть свадьбы.

Только этим сокровенным желанием и поделилась королева с Беренгарией до поры — своим намерением присутствовать на свадьбе Ричарда. Она охотно обсуждала с наречённой невестой сына политические и государственные дела, не отказывалась и удовлетворить её интерес к рассказам о детстве жениха. Но про себя Алиенора молчала, чем сильно огорчала Беренгарию, надеявшуюся за время долгого путешествия установить с будущей свекровью хорошие отношения.

Зато девушке удалось завести неожиданную дружбу с одной из фрейлин государыни, графиней Омальской. Поначалу настороженно воспринимая ироничные реплики графини, она постепенно привыкла к зачастую пугающей откровенности Хавизы. Та заодно оказалась ценным источником сведений, ведь первый её муж был близким другом старого короля. От неё Беренгария узнала, что Николя до Шовиньи, обходительный рыцарь средних лет, возглавляющий двор Алиеноры, находился при королеве в момент её поимки людьми Генриха и был заточён за преданность королеве в темницу. Графиня указала ей на одного из представителей печально известного клана Лузиньянов, и повергла в ужас рассказом про то, как те дерзнули устроить засаду на Алиенору в безрассудной попытке отомстить за захват Генрихом одного из их замков. Юный рыцарь Вильгельм Маршал сумел задержать злоумышленников, дав королеве спастись, и тем самым начал свою головокружительную карьеру на службе английской короне.

Беренгарии подумалось, что Лузиньяны похожи скорее на разбойников, чем на вассалов, но признавала сходство их истории с балладами трубадуров. После множества мятежей некоторые из братьев непокорной семьи предпочли попытать счастья в Утремере, где Ги де Лузиньян совершил неожиданно удачную партию, женившись на Сибилле, старшей сестре Балдуина. Прокажённого Короля. После смерти Балдуина корона перешла к Сибилле и Ги. Вот так никому не нужный рыцарь, лишённый перспектив младший сын оказался вдруг королём иерусалимским. Правление его оказалось катастрофическим, потому как Лузиньян неосторожно повёл армию против Салах ад-Дина при Рогах Хаттина и потерпел сокрушительное поражение, результатом которого стало падение Святого города. Освобождённый Саладином, который заявил, что цари не убивают царей, Лузиньян поехал в Тир — единственный оставшийся у христиан город. Однако Тир перешёл теперь под руку Конрада д’Алерамичи, сына маркиза Монферратского, итало-германского аристократа и искателя приключений, который заслужил признательность жителей, отразив нападение сарацин. Конрад не только отказался признавать Ги своим королём, но и вообще не разрешил впускать его в город. Ги не мог похвастаться политическим талантом или благоразумием, но отваги ему было не занимать, и он ринулся осаждать Акру. К удивлению, равно сарацин и христиан, этот благородный, но безрассудный порыв вдохновил многих. По мере продолжения осады к Лузиньяну стягивались под стены Акры всё новые добровольцы. Однако он оставался королём без королевства, а его яростное соперничество с Конрадом представляло собой ещё одну проблему, с которой Ричарду и Филиппу придётся иметь дело по прибытии в Святую землю.

Зима до поры стояла мягкая, но, когда кортеж достиг города Систерон, раскинувшегося по обоим берегам Дюранс в узкой долине между двумя горными хребтами, повалил снег. Тут путники наняли местных проводников, называемых маронами, а также встретили странников, пробирающихся из Италии во Францию и готовых поделиться историями о перенесённых трудностях и тяготах, захватывающими повестями о смертоносных лавинах, обрывистых альпийских тропах и опасностях столь страшных, что на ум приходила мысль: ад — ледяная замёрзшая пустыня, а вовсе не котлы с пламенем, как проповедуют священники.

Продвижение путешественников изрядно замедлилось — в иные дни им удавалось покрывать всего от трёх до четырёх миль. Мароны указывали путь, проверяя глубину снежного покрова длинными шестами, а затем ставя на тропе вехи из деревянных колышков. Стало пронзительно холодно, дыхание слетало с губ подобно облачкам серого дыма, бороды мужчин обросли сосульками, слёзы замерзали, не успев сбежать по обветрившимся, покрасневшим щекам. Подпирающие облака горные пики загораживали по временам солнце, ветер неумолчно ревел в ущельях, и этот жуткий вой наводил на мысли о драконах, гнездящихся, по поверью, в ледяных пещерах на пустынных склонах. Однако рутье Меркадье смеялся над легендами: с какой стати любой разумный дракон станет морозить туг свои чёртовы причиндалы, когда может взять и перелететь в места потеплее?

Беренгарию подобные выражения коробили, но стремление капитана наёмников убедить своих людей в очевидном она поддерживала — в Альпах хватало опасностей и без драконов и прочих чудовищ. Девушка очень неоднозначно относилась к Меркадье, потому как Хавиза познакомила её с его пугающим прошлым. Этот темноволосый мужчина со зловещим шрамом имел ещё более зловещую репутацию одного из самых печально известных рутье, готового продать меч тому, кто больше заплатит. Идёт молва, сообщила Хавиза, с притворным ужасом поглядывая на Меркадье, что где он ступит, там не растёт трава. Но тут же уверила собеседницу, что Меркадье верой и правдой служит Ричарду вот уже семь лет, и само его присутствие здесь свидетельствует о заботе короля о безопасности матери и невесты. Беренгария согласилась, что одна внешность рутье способна отпугнуть большинство разбойников. потому как выглядит он как демон из свиты Люцифера. Однако её несколько обеспокоило, что Ричард допускает безбожных наёмников в свой ближний круг, и она поняла вдруг, как мало на самом деле знает человека, с которым вскоре вступит в брак.

Женщинам теперь приходилось ехать по-мужски, так как дамские сёдла были слишком опасны. Повозки пришлось оставить в Систероне, груз же перекочевал на вьючных мулов и носильщиков. Последние, подобно маронам, добывали свой хлеб, отправляясь в путь через альпийские перевалы в любую, кроме самой ненастной, погоду. Воздух был таким разреженным, что многие жаловались на головную боль, тошноту и одышку — привычное явление для тех, кто не привык к высоте, пояснили проводники. Рождество путники отпраздновали в деревушке Бриансон, расположенной всего в паре миль от перевала Монженевр. Однако разразившаяся вскоре буря заперла их в селении на неделю с лишним, и продолжить переход они смогли только под Крещение.

Ночь путешественники провели в приюте и с рассветом тронулись дальше, но сначала опустились в снег на колени, а епископы взмолились к «Господу, Вышнему отцу и Богу вечному», прося послать им своих ангелов, дабы те указали рабам божьим путь, и да пусть Святой дух пребудет с ними в минуту нужды. И переход через Монженевр начался.

Небо было голубым до боли и казалось таким же безжизненным и мёрзлым, как пустынный ландшафт вокруг, а снег блестел так ослепительно ярко, что приходилось щурить и прикрывать ладонью глаза. Достигнув вершины перевала, путники с облегчением вздохнули, но тут же поняли, что худшее поджидает впереди. Мароны велели мужчинам спешиться и вести коней в поводу, дам же предстояло завернуть в воловьи шкуры, чтобы спустить по склону вскользь. Никто не возражал проводникам, потому как в этих альпийских высотах Монженевра они обладали прерогативами королей. Заметив на многих лицах отчаяние, мароны успокаивали новичков в деле горных восхождений, говоря, что бывает куда хуже. Иногда лошадей приходится спускать на верёвках, спутав предварительно ноги. В этот раз, жизнерадостно заверили они, достаточно будет завязать глаза самым пугливым. Повисла гнетущая тишина.

— Я бы тоже от повязки на глаза не отказалась, — нарушила её Хавиза, издав истерический смешок и затребовав вина.

Алиеноре доводилось однажды пересекать Альпы. Только тогда она была намного моложе.

— Вот уж не думала, что в мои-то годы стану кубарем катиться с горки, — прошептала она Хавизе, но первой позволила завернуть себя в шкуру, потому как королевам следует подавать пример.

Спуск получился трудный и тряский, но Алиенора сделала измученным костям и хрупкой конституции женщины шестидесяти шести лет только одну поблажку — зажмурила глаза на самом опасном участке. До неё доносилось тревожное ржание лошадей, приглушённые ругательства мужчин, которым в некоторых местах приходилось ползти по тропе на четвереньках, да истеричные взвизгивания. Она с облегчением выдохнула, когда рыдания резко оборвались, потому как их предупреждали, что даже громкий разговор способен вызвать сход лавины. Интересно, это одна из её фрейлин или Беренгарии? А ещё пыталась вспомнить, погибала ли какая-нибудь королева в альпийских ущельях? Быть может, Гарри смотрит сейчас на неё из чистилища и смеётся? И как только, чёрт побери, удалось карфагенскому полководцу Ганнибалу перетащить через Альпы слонов?

У подножья перевала угнездился приют. Монахи встретили продрогших путешественников подогретым вином с пряностями и обещанием сытного обеда и тёплой постели. Опыт научил их, что даже знатные гости не станут роптать, если вино окажется разбавленным, одеяла потёртыми, а матрас будет кишеть паразитами — так они будут рады благополучному завершению перехода через Монженевр. Женщин препроводили на отдых первыми. А вот, прежде чем последние погонщики и носильщики подтянулись к приюту, прошло немало часов. Путники сгрудились перед открытым очагом, пытаясь отогреть замёрзшие руки и ноги и шумно радуясь тому, что худшее осталось позади. Да, пока по весне не придёт время возвращаться, мрачно напомнила Хавиза. Тогда всё будет ещё опаснее, ибо мароны предупреждали, что с таянием снегов сходы лавин случаются чаще.

— Я не прочь начать новую жизнь на Сицилии, — заявила Хавиза столь решительно, что Алиенора не смогла удержаться от улыбки и протянула ей свой кубок — жест королевского благоволения, заставившей иных из фрейлин хмуро покоситься на графиню.

Хавиза сделала хороший глоток и с удовольствием ощутила, как тепло разливается по жилам.

— Слышала эту испанскую девчонку Уракку, государыня? — поинтересовалась графиня. — Она едва не впала в панику, которая могла оказаться заразной. Спасибо Меркадье подошёл и зажал ей рот ладонью. После этого девчонка притихла как мышка!

— Не сомневаюсь. — сухо отозвалась Алиенора, заметившая неоднозначное действие, которое производил Меркадье на женщин. Те либо боялись его до смерти, либо втайне, вопреки себе самим, восхищались.

Когда она поделилась своим наблюдением с Хавизой, графиня рассмеялась и сказала, что не может определить, к какой категории отнести себя саму. Алиенора тоже улыбнулась, потому как задорная беззаботность фрейлины будила в ней эхо воспоминаний о горько оплакиваемой подруге Мод, графине Глостерской.

— Разумеется, едва опасность миновала, Уракка помчалась к Беренгарии с гневной жалобой, что «безродный рутье» посмел к ней прикоснуться! Но Беренгария меня удивила. Она устроила девчонке настоящую выволочку за то, что та подвергла опасности всех нас. А потом добавила, уже добрее, что страх вполне понятен, но благородной даме не след поддаваться ему.

Алиенора бросила взгляд на другой конец комнаты, где Беренгария тихо беседовала с братом. Принцесса не упускала возможности побыть с Санчо, поскольку тот, не собиравшийся ехать дальше Милана, должен был вскоре покинуть кортеж.

— Породу не испортишь, — кивнула королева. — Беренгария покуда выказывала похвальное присутствие духа. Уверена, ей никогда прежде не доводилось переживать таких трудностей, но никто не слышал от неё жалоб. Думаю, она станет Ричарду хорошей женой.

— Возможно, госпожа, тебе следует сказать эти слова ей.

Алиенора растерялась.

— Быть может, — пробормотала она наконец.

Хавиза, понимавшая сколь многое будет означать такая похвала для Беренгарии, искренне надеялась, что королева так и поступит. Графиня не ожидала, что юная невеста Ричарда настолько понравится ей, и желала девчонке добра, хотя и была почти уверена: для увлечённого войной мужчины, такого как Ричард, жена неизменно будет стоять на втором месте. Что не обязательно означает неудачный брак. По сути, всё будет зависеть от того, сумеет ли Беренгария исполнить главное предназначение венценосной супруги и подарить мужу наследника и сына.

Все с облегчением вздохнули, оставив Альпы за спиной, однако Алиенора сильнее прочих радовалась, оказавшись в Италии, поскольку ей не терпелось поскорее увидеться с Ричардом. Хотелось также выяснить причины тревожного молчания Джоанны. По прибытии в Турин, где гостей радушно принял молодой граф Савойский, королева тут же отрядила гонца с приказом скакать во весь опор в Геную, сесть там на корабль до Мессины и передать её сыну письмо. О делах на Сицилии молодой граф сообщить ничего не мог. В Милане Алиеноре повезло больше. Тамошний епископ получил весть о мире между Ричардом и сицилийским королём Танкредом. Но про Джоанну не было ни слова. Алиенора утешала себя мыслью, что, случись с дочерью что-то плохое, слух обязательно бы вышел. Отсутствие вестей её не удивляло, поскольку для жителей Пьемонта Сицилия казалась краем таким же далёким, как небо. Но в Риме-то наверняка удастся узнать больше, ведь папство бдительно интересуется судьбой сицилийского королевства.

Епископ Миланский вызвался проводить кортеж через Пьемонт — акт похвальной любезности в свете того, что следующей остановкой планировался Лоди, бывший жестоким соперником Милана. Алиенора уже известила прелата этого приречного города о своём прибытии. Из Милана путешественники выехали до рассвета, потому как до Лоди нужно было проехать более двадцати миль. Ехали быстрее обычного, но всё равно сумерки опустились прежде, чем они увидели вдали городские стены. Проклинавшая издержки возраста Алиенора проделывала остаток пути в конных носилках, и, заслышав крики, выглянула из окна. Молодой рыцарь, посланный известить епископа Лоди о прибытии гостей, вернулся. Конь вестника был в мыле — явное свидетельство спешки.

— Что не так? — спросила Алиенора, подозвав гонца. — Епископ ожидает нас?

— Да, госпожа. Однако вынужден крутиться, как кролик в лисьей норе, — с ухмылкой отозвался юноша. — Он не ожидал, что ему придётся встречать королеву английскую, а также короля и королеву Германии одновременно, но деваться некуда. Генрих фон Гогенштауфен и леди Констанция прибыли на днях в Лоди с большой свитой: чёртова дюжина прелатов, несколько немецких графов, сеньор Бонифаций Монферратский. А рыцарей и воинов столько, что и за полдня не сочтёшь!

Переваривая неожиданную новость, Алиенора откинулась на подушки.

— Выходит, война против Танкреда началась. Странно, почему Генрих не стал дожидаться весны. Немногие решаются на зимние кампании.

— У него срочные дела в Риме, мадам. Его святейшество должен без промедления возложить на него корону.

— Отец Генриха мёртв? — ахнула Алиенора.

— Да, госпожа. Если верить епископу, император Фридрих Барбаросса утонул минувшим летом при переправе через какую-то речку в Армении. Дальше войско в Святую землю повёл его младший сын, но многие из крестоносцев умерли или дезертировали по пути. Генрих узнал о смерти отца только в прошлом месяце и тут же устремился в Рим. Прелат сказала, что, будучи коронован как император, Генрих тут же поведёт армию на Сицилию и потребует передать ему тамошний престол.

Смерть Фридриха обещала стать ударом для Ричарда и прочих участников похода, поскольку Генрих едва ли примет крест, по меньшей мере до тех пор, пока не станет королём Сицилии. Для Танкреда это удар вдвойне, поскольку теперь Генрих способен задействовать в войне против него все ресурсы Священной Римской империи. Эхо гибели Фридриха аукнется по всему христианскому миру. Но начнётся всё в Лоди, с этой случайной встречи матери Ричарда с заклятым врагом их семейства.

— Ну хорошо, — промолвила Алиенора после недолгой паузы. — Вечер обещает стать интересным.

Поскольку Генрих являлся союзником французского короля, было решено не раскрывать перед ним истинной личности Беренгарии. Та согласилась выдать себя за одну из фрейлин Алиеноры. Епископ Миланский знал, что это дочь короля Наваррского, но охотно вызвался уважить просьбу королевы сохранить тайну. Хотя с того дня, как отец Генриха целенаправленно обратил Милан в груду тлеющих руин, миновало почти тридцать лет, но миланцев отличала долгая память.

Расставание Беренгарии с братом было печальным, потому как никто не мог сказать, когда суждено им свидеться вновь. Но она держала грусть при себе и готовилась следовать за Алиенорой при встрече с новым императором и его супругой. Принимая во внимание враждебность Генриха к английской династии, опасалась грядущего. Но когда девушка подняла тему в разговоре с Алиенорой, та рассмеялась. По её словам, они с Генрихом будут держаться при встрече с ядовитой вежливостью, соблюдать приличия, а после станут тщательно избегать друг друга всё время совместного пребывания в Лоди. Сказано это было с мрачной весёлостью предвкушения. Для Беренгарии то было лишнее доказательство того, что ей никогда не суждено понять до конца эту загадочную английскую королеву. «Они не такие, как мы, малышка», — вспомнились слова брата.

Генрих фон Гогенштауфен оказался совсем не таким, каким Беренгария его себе представляла. Среднего роста, он казался ещё ниже благодаря слабому, почти хрупкому телосложению. Лицо его можно было бы назвать привлекательным, не будь оно таким узким, а благодаря белокурым волосам и куцей бородке король выглядел даже моложе своих двадцати пяти лет. Внешностью он разительно отличался от её брата Санчо или суженого Львиного Сердца и на первый взгляд совсем не походил на настоящего венценосца. Но, заглянув в колючие белёсые глаза, она переменила мнение, поскольку увидела в их глубине то, от чего по спине её непроизвольно побежали мурашки.

Подумав, что не хотела бы оказаться замужем за таким человеком, Беренгария одновременно с любопытством и сочувствием посмотрела на его супругу, поскольку тётя Маргарита много рассказывала в письмах о жизни при сицилийском дворе. Констанция д’Отвиль ростом не уступала супругу, и в своём сиреневом платье, украшенном золотым шитьём и мелким жемчугом, выглядела очень элегантной. Волосы её укрывались под накидкой и вуалью, но Беренгария не сомневалась, что королева может похвастаться роскошными русыми прядями, которые так воспевают трубадуры, потому как кожа у неё была молочной белизны, а глаза имели редкий оттенок голубого цвета — две сапфировые звезды в обрамлении золотистых ресниц. Наваррка ожидала встретить в ней красавицу, потому как д’Отвили славились прекрасным обличьем, точно как потомство Генриха и Алиеноры. Однако годы замужества не пошли Констанции на пользу. В свои тридцать с небольшим она казалась болезненно худой, а былая красота превратилась в хрупкую придворную маску. Манеры королевы были безупречны, осанка царственна. Однако Беренгария не находила в этой холодной, надменной даме ни следа от той девушки из писем тёти Маргариты, этого не от мира сего вольного духа, которому посчастливилось расти среди райских кущ.

Как и предсказывала Алиенора, беседа протекала в обстановке ледяной вежливости. Алиенора выразила соболезнования в связи со смертью отца Генриха и услышала в ответ подобающие случаю слова благодарности. Затем они обменялись мнениями о погоде и впечатлениями от перехода через Альпы. Обе стороны выразили согласие, что маршрут германской четы был легче, поскольку перевал Бреннер имеет значительно меньшую высоту, нежели Монженевр. Чопорный диалог затруднялся и благодаря языковому барьеру — пока немецкий Генриха перекладывали на французский для Алиеноры, и наоборот, повисала напряжённая пауза. Напряжённый как струна епископ Лоди начал уже переводить дух, полагая чреватую неприятностями встречу почти законченной, когда Генрих предпочёл вдруг свернуть с вымощенной банальностями колеи.

Его переводчик вскинулся удивлённо, а затем, излагая смысл сообщения Алиеноре, смущённо потупил взгляд.

— Милорд король выражает радость от твоего приезда, госпожа, потому как уверен, что ты не могла дожить до столь почтенного возраста и не приобрести мудрости и житейского опыта, которых так явно не хватает твоему сыну. Он выражает надежду, что ты воздействуешь на английского государя, пока не стало слишком поздно. Его необдуманное решение прижать к груди этого ублюдка Танкреда и даже скрепить сей богопротивный союз, женив своего наследника Артура Бретонского на дочери узурпатора, дорого обойдётся Англии. Если только ты не убедишь Ричарда, что он совершает жесточайшую ошибку.

Беренгария порадовалась, что никто не обращает на неё внимания, потому как не смогла сдержать возгласа удивления. Посмотрев на Алиенору, она ощутила восхищение, потому как будущая свекровь, услышав весть, что её сын Джон оказался лишён наследства в пользу бретонского мальчишки, которому не исполнилось и четырёх лет, даже бровью не повела.

— Скажи лорду Генриху, — начала она с улыбкой, о которую можно было порезаться, — что я безоговорочно доверяю здравомыслию моего сына, короля английского. Однако я готова закрыть глаза на вопиющую бестактность твоего господина, поскольку по причине «почтенного возраста» способна глубоко заглядывать в людские сердца. Для него наверняка было чрезвычайно унизительно и постыдно, когда сеньоры и горожане Сицилии предпочти ему человека, рождённого вне законного брака.

Переводчик выглядел так, словно проглотил язык.

— Мадам, я... я не могу сказать ему это!

— Разумеется, не можешь, — своевременно вмешался епископ Миланский. — Позволь я это сделаю.

И епископ Милон с охотой принялся излагать сказанное на беглой латыни. Когда он закончил, на бледных щеках Генриха проступили алые пятна. Король изрыгнул что-то по-немецки, потом резко развернулся и вышел. Графы Эппанский и Шомбергский, а также епископ Трентский, позабыв про приличия, поспешили за господином.

Но не Констанция. Приняв из рук слуги кубок, она любезно улыбнулась Алиеноре.

— Если позволишь заметить, миледи, я предпочла бы не переводить последнюю ремарку, — заметила Констанция.

Алиенора столь же любезно улыбнулась в ответ, и, к удивлению Беренгарии, обе дамы принялись беззаботно болтать, словно ничего не случилось. Слушая, как они щебечут на темы, не представляющие интереса ни для одной из них, наваррка задавалась вопросом, сумеет ли сама когда-нибудь достичь такого уровня ледяного самообладания. Где научились эти женщины искусству быть королевой? Да и можно ли этому вообще научиться? Да и хочется ли ей этого вообще?

Разговор вскоре зашёл о музыке, потому как Бонифаций Монферратский слыл покровителем трубадуров, и один из самых знаменитых, Гаусельм Файдит, приехал в составе его свиты в Лоди. Гаусельм, сын Лимузена, принадлежал к родному для Алиеноры миру, поэтому она заверила Констанцию, что вечером их ждёт увлекательное представление.

— Гаусельм Файдит часто гостил при дворе моего сына Жоффруа в Бретани, как и у Ричарда в Пуату, пока тот не стал королём. Мне говорили, что Гаусельм и Жоффруа сочинили вместе тенсону[6], и мне очень хотелось её услышать.

— Уверена, это можно устроить. Я знала, что твой сын Ричард сочиняет стихи. Выходит, и Жоффруа тоже был поэтом?

— Он обращался к поэзии время от времени, но не так часто, как Ричард, который просто обожает музыку. Если закроешь глаза на гордость матери, то я совершенно честно смогу утверждать, что иные из его сирвент[7] по иронии и остроумию не уступят сочинениям Бертрана де Борна.

— Он пишет на французском или на ленгва романа? — спросила Констанция с неподдельным интересом и задумчиво кивнула, когда Алиенора ответила, что Ричард сочиняет на обоих языках, но предпочитает аквитанский ленгва романа. — Мой господин супруг тоже поэт... Ты этого не знала, госпожа? Генрих с лёгкостью слагает стихи на латыни, и даже на французском. Но, подобно твоему сыну, предпочитает родной язык. Некоторые из его творений о куртуазной любви весьма недурны. Если позволишь закрыть глаза на гордость жены.

— Вот как? Очень интересно. Лорд Генрих — обладатель скрытых талантов, — промолвила Алиенора, одновременно пытаясь расшифровать сообщение, спрятанное среди вроде как ничего не значащих слов.

Констанция только что предупредила её — с ловкостью, которой Алиенора не могла не оценить, — что гостье следует быть осмотрительной в разговорах в присутствии Генриха, поскольку раз тот владеет французским достаточно, чтобы слагать на нём стихи, то и переводчик ему не требуется. Остаётся понять, зачем собеседница решила послать это предупреждение.

Разгадка не заставила себя долго ждать. Обведя взглядом зал и убедившись, что банальная беседа усыпила внимание присутствующих, Констанция понизила голос.

— Ты сказала, госпожа, что едешь в Рим, — прошептала она почти на ухо Алиеноре. — Раз уж ты забралась так далеко, то осмелюсь предположить, что затем ты поедешь навестить сына в Мессине. Если я попрошу, согласишься ли ты передать от меня письмо твоей дочери?

Инстинктивно почувствовав, что собеседница старается для себя, а не для Генриха, Алиенора не колебалась.

— Разумеется, передам. Джоанна часто упоминала тебя в своих письмах и говорила, что благодаря тебе чувствовала себя не такой одинокой по прибытии в Палермо.

Впервые Алиенора заметила, как лицо Констанции озарилось искренней улыбкой. Оно буквально преобразилось, заставив годы и заботы отступить и на миг явив призрак былой беззаботной девочки.

— Я всегда смотрела на Джоанну как на свою плоть и кровь. Может, не как на дочь, поскольку разница между нами всего одиннадцать лет, но как на младшую сестру точно. За время нашего пребывания в Лоди я охотно поделюсь с тобой историями о юных годах Джоанны при дворе Вильгельма.

— Это доставит мне величайшее удовольствие, леди Констанция.

Затем она, в доказательство того, что собеседница завоевала безоговорочное её доверие, подняла самую волнующую тему.

— Тебе известно, что случилось с моей дочерью? — спросила королева. — За смертью Вильгельма последовало странное и зловещее молчание. Джоанна не пишет мне, и я очень опасаюсь, что у неё попросту нет возможности это сделать. Я надеялась узнать больше в Риме, но мне сдаётся, что твоему супругу докладывают, стоит даже дереву упасть в сицилийском лесу.

— Всё так. У тебя имелись причины для беспокойства, госпожа, потому как Танкред дурно обошёлся с Джоанной. Он отобрал у неё вдовью долю и держал пленницей в Палермо, так как опасался её популярности в народе и симпатии ко мне. Но теперь с ней всё хорошо, с сентября она на свободе. Тебе приходилось слышать о сирокко? Так мы называем ветер, который приходит из африканской пустыни и налетает с моря на Сицилию, сея разрушения на своём пути. Так вот, твой Ричард обрушился на Мессину подобно сирокко, и Танкред вскоре не только выпустил Джоанну, но и уладил спор о вдовьей доле. Полагаю, подобная перемена мнения как-то связана с захватом Ричардом Мессины. Это называют, как кажется, переговорами с позиции силы.

Алиенора оказала Констанции величайшую честь, позволив наблюдать облегчение, воцарившееся в её душе.

— Спасибо, — только и сказала она.

Королевы обменялись взглядами, в которых читалось взаимное признание факта, что женщины, какими знатными и волевыми они бы не были, всегда вынуждены чувствовать себя птицами с подрезанными крыльями, неспособными подняться ввысь в мире, которым правят мужчины.

Вопреки присутствию короля и двух королев, центром всеобщего внимания вскоре сделался младший сын итальянского маркиза. Бонифаций Монферратский притягивал к себе все взоры. Он был поразительно красив: волнистые русые волосы, ярко-голубые глаза, располагающая улыбка человека, осведомлённого о силе собственной привлекательности. Бонифаций снискал себе репутацию отважного воина и галантного кавалера, подвиги его наперебой воспевали любившие гостить при его дворе трубадуры, и в отличие от немецкого кузена Генриха, он был дружелюбен и открыт. Свободно владеющий четырьмя языками, в том числе ленгва романа Аквитании, Бонифаций вскоре уже беседовал с Алиенорой словно закадычный приятель. Продолжал молодой рыцарь блистать и за роскошным столом: льстил Генриху, флиртовал с Констанцией, перекидывался шутками с Алиенорой и епископом Милоном. Когда же речь зашла о борьбе с сарацинами, он принялся рассказывать про своего брата Конрада, и в зале воцарилась напряжённая тишина.

Для лиц, не знакомых с историей его рода, Бонифаций пояснил, что старший его брат Вильгельм был женат на леди Сибилле, сестре Балдуина, Прокажённого Короля, но умер вскоре после государя. Тогда Сибилла организовала свой злополучный брак с Ги де Лузиньяном, в результате чего Святая земля оказалась в руках неверных.

— Мой господин отец попал в плен в битве при Хаттине, — продолжал он. — Когда брат Конрад возглавил оборону Тира, Саладин велел притащить отца под стены и потребовал от Конрада сдать город, иначе родитель будет предан смерти прямо на глазах у сына. Только султан не знал моего брата. Конрад прокричал с парапета, что Тир никогда не сдастся. Отец прожил достаточно долгую жизнь, и Саладин может делать, что хочет, и убить его!

Для пущего эффекта Бонифаций выдержал паузу, после чего, глядя на ошеломлённые лица слушателей, разразился хохотом.

— Конрад вовсе не лишён сыновней привязанности, уверяю вас, — сказал молодой человек. — Но он никогда не сдаст единственный оставшийся у христиан город, и если за сохранение Тира пришлось бы уплатить жизнью отца, то ничего не поделаешь.

Большинство из присутствующих было поражено религиозным пылом Конрада. Только Алиенора удосужилась спросить, что-таки сталось со стариком. Ответ Бонифация прозвучал несколько обыденно.

— Ну, позже Саладин его освободил, и он смог присоединиться к Конраду в Тире.

Затем молодой рыцарь ловко перенёс внимание на своего венценосного кузена, поинтересовавшись у Генриха ходом сицилийской кампании. Алиенора уже не слушала, потому как рассказ Бонифация всколыхнул в ней воспоминания о далёких годах междоусобной войны в Англии. Пятилетним мальчиком Вильгельм Маршал был выдан отцом, Джоном Маршалом, в заложники. Но Джон нарушил клятву, и взбешённый король Стефан предупредил, что, если замок Ньюбери не будет сдан, как обещано, парнишку повесят. Леденящий кровь ответ Джона вошёл в легенду. Можешь вздёрнуть Уилла, заявил он, потому как у меня найдутся молот и наковальня, чтобы выковать других сыновей, ещё получше. Маршал поставил жизнь сына в расчёте на знание своего противника, будучи уверен, что Стефан не сможет повесить ребёнка. И действительно, Уилл остался жив. Алиеноре подумалось теперь, что Конрад, возможно, тоже сыграл на понятии врага о чести.

Для услаждения гостей во время обеда хозяин пригласил арфистов. Затем на сцену выступил прославленный трубадур Бонифация. Репертуар Гаусельма был обширен, любовные канцоны и рассветные песни, известные как альбы, перемежались острой политической сатирой сирвент. Когда обласканный громовыми аплодисментами трубадур удалился, его место заняли жонглёры. Те начали с дани уважения феодальному сеньору Бонифация, исполнив одно из сочинений Генриха на тему куртуазной любви, хотя немецкий понимали только члены королевской свиты. Затем артисты пошли навстречу пожеланиям гостей, и зал наполнился звуками популярных песен знаменитых трубадуров прошлого вроде Бертрана де Борна, Жофре Рюделя и дамы-трубадурицы, творившей под именем графини де Диа.

По мере перехода вечера в ночь песни становились всё непристойнее. достигнув кульминации с требованием Генриха исполнить творение деда Алиеноры герцога Вильгельма Аквитанского. Герцог, которого величали «первым трубадуром», приводил в ярость Церковь как образом жизни, так и песнями. Выбранная Генрихом относилась к самым скабрёзным. То была пикантная повесть про рыцаря, притворявшегося немым, благодаря чему две знатные дамы сочли интрижку с ним безопасной. Прежде они испытали кандидата, позволив злющему коту драть когтями его голую спину, после чего приняли на ложе, где, по словам рыцаря, тот грешил так часто, что остался лежать «с порванной сбруей и сломанным клинком». Придя в себя после любовной пытки, ловкач отправил к женщинам своего сквайра с запиской, в которой потребовал в знак признания своих заслуг: «Убейте кота!»

Песня являлась гимном плотскому греху, но если Генрих рассчитывал смутить английскую королеву, то просчитался. Алиенора гордилась своим дедом, этим неисправимым возмутителем спокойствия, и вместе со всеми в зале хохотала над трюками хитрого любовника. Кто на самом деле пришёл в смущение от грубых выражений и аморального смысла, так это суженая её сына. По мере того как песни становились непристойнее, Беренгария чувствовала себя всё неуютнее. Особенно возмутило её, что женщина способна выражать такое сладострастие, как графиня Диа: «Я дала бы ему причину считать себя угодившим в рай, если дозволила послужить его подушкой». Ведь то был плач о внебрачной любви. Беренгария держала неодобрение при себе и молча потягивала вино, пока зал сотрясался от хохота, но принцесса не овладела ещё важным для венценосцев талантом — умением скрывать свои чувства. Лицо её служило зеркалом души, и на нём явно читалось осуждение.

Когда увеселения подошли к концу, Хавиза улучила момент и отвела наваррку в сторонку.

— У тебя был грустный вид, — с привычной прямотой заявила она. — Что-то гнетёт твою душу?

Беренгария уже привыкла к бесцеремонным манерам графини. Отъезд Санчо посеял в её душе ощущение пустоты и потери, и неспособность разделить веселье вечера с остальными только подчёркивала одиночество. Как никогда нуждаясь в друге, Беренгария оценила заботу Хавизы.

— Я впала в уныние, — застенчиво призналась она. — Я уже лишилась Санчо. Да и здешние развлечения не пришлись мне по вкусу.

Белёсые брови Хавизы взметнулись.

— Тебе не нравится поэзия трубадуров?

— Вообще-то не очень. Она не прижилась в Наварре, не то, что в Арагоне или в Аквитании. И если честно, я нашла её отвратительной. Мне стало понятно, почему церковь осуждает трубадуров, ведь иные из их песен воспевают неверность.

Беренгария не думала, что сказала что-то не то, поэтому удивилась появившемуся на лице собеседницы выражению отчаяния.

— Раз ты говоришь на ленгва романа, королева и Ричард почтут твоё пристрастие к их музыке само собой разумеющимся. Тебе ведь известно, что Ричард сам сочиняет трубадурские стихи? — Подумав немного, Хавиза пожала плечами: — Ничего, раз ты предупреждена, то всё будет в порядке. Мы просто сохраним этот маленький секрет между нами, и всё.

Теперь наступила очередь Беренгарии прийти в отчаяние.

— Ты хочешь сказать, что мне следует солгать Ричарду? Я не стану этого делать, леди Хавиза, потому как убеждена, что между мужем и женой должна быть только правда!

— Боже мой, дитя, да браки держатся на лжи! — со смехом отозвалась графиня. — Они столь же неспособны выносить правду, как летучая мышь солнечный свет! Я просто предлагаю тебе прибегнуть к безобидному обману. Когда муж доволен, то в большинстве случаев довольна и жена, потому как супруг едва ли станет срывать на ней дурное настроение. Уверяю тебя, для иных женщин эти маленькие хитрости образуют канву их повседневной жизни, будь то притворное удовольствие в опочивальне или притворный интерес в большом зале, и они даже не видят нужды исповедоваться в них духовнику!

Хавиза улыбнулась подруге, радуясь способности наставить её в тонкостях супружеской жизни, напрочь позабыв про факт, что сама ни в одном из своих браков не следовала этим заветам.

Беренгария была слишком хорошо воспитана, чтобы указывать на цинизм и унизительность советов графини. Однако она напряглась, только что обнаружив стоящую в паре шагов от них женщину. Заметив залившую щёки принцессы краску, Хавиза умилилась её невинностью, сочтя это реакцией на разговор о супружеской любви. Но вскоре обнаружила ошибку. Смущение Беренгарии объяснялось тем, что жена Генриха только что слышала, как они обсуждают её свадьбу с врагом немцев, английским королём.

Допущенная неосторожность повергла принцессу в ужас. Как могла она быть такой беспечной? Королева предупредила их, что личность Беренгарии следует хранить в тайне от Генриха, иначе тот предупредит Филиппа о намерении Ричарда расторгнуть помолвку с Алисой. А теперь секрет оказался в руках Констанции. Девушка растерялась, не зная, как исправить ошибку. Признаться Алиеноре она не могла: её гордость приходила в возмущение при одной мысли, ведь что подумает будущая свекровь о снохе, не способной справиться с таким простым заданием? Не хотелось вовлекать и Хавизу, ведь как признаться, утаив участие графини в неосторожном разговоре? Но всё-таки Алиенору следует известить об опасности, поэтому как можно промолчать?

В итоге отчаяние подтолкнуло её подойти к Констанции. Та встретила просьбу переговорить с глазу на глаз бесстрастным молчанием. И только когда королева тихо сказала что-то по-немецки и её фрейлины отошли в сторону, Беренгария поняла, что её просьбу уважили. Встретившись взглядом с Констанцией, наваррка ощутила себя карлицей по сравнению с собеседницей, такой высокой, такой взрослой и такой опытной в государственных делах. Не зная, как быть, девушка решила пойти напрямик.

— Полагаю, ты слышала наш с графиней Омальской разговор, госпожа.

Ей пришло в голову, что Констанции проще всего будет всё отрицать. И что тогда? Однако, к её облегчению, германская королева почти неуловимо кивнула.

— Я не намеревалась подслушивать, — произнесла она с легчайшим намёком на улыбку. — Но да, я уловила часть вашей беседы. Верно ли моё предположение, что ты дочь короля Наваррского?

При виде отразившегося на лице Беренгарии недоумения, она усмехнулась.

— У меня нет дара ясновидения, уверяю тебя, — продолжила Констанция. — Епископ Милон упомянул, что до Милана королеву Алиенору сопровождал сын короля Санчо. Поскольку наваррец известен своей дружбой с английским государем, я решила, что этот эскорт — дань уважения Ричарду. Но подслушав похвалы графини о тонкостях брачной жизни, я взглянула на присутствие лорда Санчо в другом свете.

Это свидетельство проницательности Констанции только усилило тревогу девушку. Такую соперницу не перехитришь.

— Я Беренгария де Хименес, дочь короля Санчо, шестого правителя Наварры под этим именем, — сказала она. — И я очень надеюсь, госпожа, что ты никому не откроешь истинного моего имени. Моя помолвка с королём Ричардом хранится пока в тайне и...

Принцесса не договорила, понимая тщетность своей мольбы. С какой стати вздумает Констанция помогать Ричарду, человеку, заключившему союз с Танкредом, узурпировавшим её трон? Однако Констанция ожидающе смотрела на неё.

— Это была дурацкая идея, — промолвила девушка. — Разве захочешь ты оказывать услугу английскому королю?

— Ты права, — кивнула собеседница. — У меня нет никаких причин угождать английскому королю, и я не собираюсь этого делать. Зато я охотно соглашусь молчать ради дочери короля Наваррского.

Карие глаза Беренгарии округлились от удивления.

— Ты... ты на самом деле так поступишь? — пролепетала она. — Ты ничего не скажешь своему господину супругу?

— Ни единого словечка. Считай это помощью одной чужеземной невесты другой.

Переполняемая благодарностью, Беренгария смотрела вслед королеве, идущей на другой конец зала к мужу. Смешно жалеть женщину, так обласканную фортуной, девушка это знала. Но знала и то, что никогда прежде не встречала никого, кто был бы несчастен так же, как Констанция д’Отвиль, едущая в Рим, чтобы стать императрицей Священной Римской империи.