Львиное Сердце. Дорога на Утремер

ГЛАВА III Палермо, Сицилия

Ноябрь 1189 г.

Подходя к личным покоям короля в Джоарии, леди Мариам заметила ковыляющего навстречу вице-канцлера Маттео д’Аджелло. Тридцать с лишним лет этот человек представлял собой могущественную фигуру в сицилийской политике. Амбициозный, безжалостный, проницательный и дальновидный, Маттео являлся полезным союзником и опасным врагом, однако теперь жизнь его клонилась к закату. Он жестоко страдал от пришедших с возрастом болезней, и кое-кто из недругов верил, что влияние вице-канцлера идёт на убыль. Мариам считала их глупцами, потому как в тёмных глазах под набухшими веками светились ум и анергия. Фрейлина улыбнулась этому скрюченному и иссохшему старику, потому как при всех его недостатках питала к нему симпатию.

Вице-канцлер цветисто приветствовал её, но в ответ на вопрос, имеются ли изменения в состоянии короля, медленно покачал головой.

— Мой бедный Вильгельм, — печально промолвил он. — Моя бедная Сицилия...

Мариам похолодела, потому как слова прозвучали эпитафией по её брату и его королевству. Заметив, как встревожил молодую женщину, Маттео постарался взбодрить её.

— Какая жалость, дорогуша, что тебя не было здесь в полдень, — произнёс вице-канцлер с неожиданно юной улыбкой. — Архиепископ Палермский, этот напыщенный осёл, выставил себя на посмешище. В очередной раз. Он открыто сцепился с архиепископом Монреальским по поводу того, где похоронить короля, утверждая, что его собор представляет собой самое подходящее место. А ведь всем нам известно, что государь основал Монреале как семейный мавзолей. Архиепископ Монреальский вполне объяснимо боялся затрагивать такую тему и попытался утихомирить оппонента прежде, чем королева услышала. Но архиепископ Вальтер опрометью устремился вперёд и угодил под венценосный ураган.

— Джоанна услышала? — спросила Мариам и сжалась, когда старик кивнул в ответ.

— Мне довелось однажды встречаться с её матерью. Я рассказывал тебе про неё, дорогуша? Несравненная Алиенора Аквитанская! Лет сорок уж прошло, но память до сих пор свежа.

Они с мужем — тогда это был ещё французский король — возвращались на родину из Святой земли. И тут на их корабли напали корсары на жалованье у византийского императора. По счастью, флот короля Рожера обретался поблизости и пришёл на помощь. Однако судно королевы сбилось с курса, и когда добралось-таки до гавани Палермо, Алиенора совсем расхворалась. Как только она поправилась, мне выпала честь проводить гостью до Потенцы, где её ожидали супруг и король Рожер. Удивительная была женщина. Редкая красавица, разумеется, — с ностальгическим вздохом добавил Матео. — Но характер у неё был — это что-то! Сегодня я убедился, что он перешёл по наследству к дочери. Наш надменный архиепископ поник перед гневом леди Джоанны, отбросил гордыню, как ящерица хвост, и бросился наутёк с развевающимися по ветру одеждами.

Мариам не разделяла удовольствия собеседника, хотя соглашалась с его оценкой архиепископа Вальтера. Каково пришлось Джоанне, бдящей у одра болезни, слышать препирательства прелатов про место будущих похорон? Попрощавшись с язвительным вице-канцлером, фрейлина пошла своей дорогой. Обернувшись, она заметила, что Маттео уже почти скрылся из виду, демонстрируя скорость удивительную для разбитого подагрой калеки. Старый царедворец был куда дипломатичнее архиепископа, но всеми фибрами ненавидел немецкого супруга Констанции. Мариам не сомневалась, что он уже строит планы как помешать Генриху взойти на престол в случае смерти Вильгельма.

Фрейлина ничуть не более желала видеть Сицилию, поглощённой Священной Римской империей, нежели подавляющее большинство подданных Вильгельма. Она любила Констанцию столь же сильно, как Джоанна, но любила и свою островную родину, и не сомневалась, что королевству придётся несладко под железной пятой Генриха. Будь проклято упрямство, с которым Вильгельм отказывался замечать страшный риск, на который идёт! Мариам устыдилась этого приступа ярости. Как можно гневаться на брата, когда тот одной ногой в могиле?

Когда Мариам подошла к двери в опочивальню, двое африканцев-стражников почтительно расступились. Тут в глаза ей бросилось свернувшееся на полу рыже-бурое создание. Узнав Ахмера, любимую сицилийскую борзую брата, она нахмурилась. Но недовольство молодой женщины было направлено не на псину, а на сарацинских докторов Вильгельма. Мусульмане рассматривали собак как презренных животных, и именно врачи прогнали Ахмера от постели хозяина. Мариам почесала пса за ухом, тот заскулил, и фрейлина улыбнулась, вспомнив про спор о статусе собак, который Вильгельм вёл с главой своих лекарей Джамал ад-Дином. Джамал настаивал, что собаки с ритуальной точки зрения не чисты, поэтому правоверным следует избегать их. Король, владевший арабским достаточно, чтобы читать священную книгу ислама, ехидно возразил, что в Коране собаки упоминаются лишь однажды, причём положительно, и процитировал в качестве доказательства суру «Пещера». Улыбка Мариам померкла при мысли о том, удастся ли им когда-нибудь вернуться к этим добродушным спорам. Во всякое очередное посещение она замечала, что брат сдаёт.

Открыв дверь, она позволила Ахмеру проскользнуть внутрь. На миг её обуяли опасения, как бы пёс не запрыгнул на постель, но тот словно прочувствовал серьёзность момента и скромно уселся у ног Джоанны, устремив миндалевидные глаза в направлении неподвижной фигуры хозяина. Осунувшееся лицо и понурые плечи Джоанны говорили об измождении, но тубы королевы сложились в улыбку.

— Твоя сестра пришла, любимый, — промолвила она.

Мариам уселась в кресле рядом с кроватью и взяла его за руку, стараясь скрыть отчаяние при виде ухудшения в состоянии больного. Её красавец-брат выглядел пепельно-серым призраком прошлого себя, глаза его ввалились, черты заострились. За короткое время он стремительно потерял в весе, кожа сделалась холодной и липкой на ощупь.

— Захра, — прохрипел он, и слёзы брызнули из глаз Мариам при звуке этого арабского ласкового прозвища из детских лет.

Король явно сильно страдал. Однако обрадовался, узнав, что сестра впустила собаку, и свесил руку с постели, позволяя Ахмеру лизнуть её.

Доктора совещались в углу, изучая фиал с жидкостью, представлявшей собой, как догадывалась Мариам, мочу Вильгельма. Обернувшись, Джамал ад-Дин заметил собаку и с укором посмотрел на Мариам, ответившую ему невинной улыбкой. Когда лекарь подошёл, чтобы померять пациенту пульс, фрейлина воспользовалась моментом и предложила Джоанне пойти поспать немного, но та упрямо покачала головой.

— Когда я рядом, он спокойнее, — сказала королева, а потом, понизив голос, повела возмущённый рассказ про бестактность архиепископа Палермского. — Этот вредный старик до сих пор дуется на Вильгельма за учреждение архиепископии в Монреале. Но я даже подумать не могла, что злоба подтолкнёт его хоронить государя, пока тот ещё жив!

Мариам соглашалась, но одновременно поглядела на Джоанну с сочувствием, ранившим как кинжал. Одна королева отказывалась посмотреть правде в глаза и признать, что эти с таким трудом дающиеся вздохи уже сочтены. Если не случится чуда, Вильгельм умрёт, и об этом знают все, кроме его жены. Пока Джамал ад-Дин потчевал пациента растительной настойкой от боли в животе, фрейлина продолжала настойчиво убеждать Джоанну немного вздремнуть. Когда Вильгельм присоединился к призывам сестры, королева наконец уступила, пообещав вернуться прежде, чем прозвонят к повечерию.

Едва она ушла, Вильгельм подозвал сестру поближе.

— Пошли за писцом, — прошептал он. — Хочу составить список всего, что завещаю английскому королю для его кампании по отвоеванию Иерусалима. Джоанна, стоит мне заикнуться об этом, впадает в отчаяние...

Когда взгляд их встретился, Мариам поняла, что муж с женой неожиданно поменялись местами. Джоанна всегда была практичной, Вильгельм же витал в мечтах, следуя своим прихотям и капризам. Теперь это она пребывала в грёзах, он же без страха смотрел в лицо реальности.

Составление письма заняло много времени, потому как силы Вильгельма таяли, и ему приходилось часто делать перерывы на отдых. Мариам сидела у постели, держа брата за руку, наполовину прислушиваясь к тому, как он щедро жертвует сицилийские богатства на крестовый поход, которого ему не суждено увидеть.

— Сотня галер... шестьдесят тысяч мешков пшеницы, столько же ячменя и вина... двадцать четыре блюда и кубка из серебра или золота...

Когда он закончил, сестра попыталась покормить его супом, присланным из дворцовой кухни в надежде пробудить гаснущий аппетит, но король отвернулся, и Мариам пришлось поставить чашку на пол перед Ахмером, за что она удостоилась слабой улыбки от Вильгельма и полного искреннего ужаса взгляда от Джамал ад-Дина.

Жар у больного усиливался, и Мариам, взяв у докторов тазик, наложила на пылающий лоб холодный компресс.

— Мне хотя бы... — Вильгельм с трудом сглотнул. — Мне хотя бы нет нужды переживать за Джоанну... Монте-Сент-Анджело — богатое графство...

— Так и есть, — глухо отозвалась Мариам.

При вступлении в брак Джоанну наделили щедрой вдовьей долей. То, что даже в смертных муках Вильгельм озабочен благосостоянием жены, говорит в его пользу. Вот только вспоминает ли он и о своём королевстве? Сожалеет, пусть и запоздало, о том глупом союзе? Вглядываясь в его глаза, Мариам не бралась сказать. Ей оставалось надеяться, что он не корит себя подобными сожалениями. Он был беспечным королём, но добрым и любящим братом, и ей не хотелось, чтобы тяжкая ноша обременяла последние его часы. Да и какой в этом прок, в конце-то концов?

Джоанна рывком выпрямилась в кресле, устыдившись того, что задремала. Взгляд её устремился к постели. Вильгельм вроде как спал. Несколько дней она не видела мужа таким умиротворённым, и померкшая надежда ожила снова. Стараясь не потревожить супруга, королева улыбнулась лекарю:

— Похоже, сон крепок. Это ведь хороший знак?

Джамал ад-Дин печально посмотрел на неё.

— Я дал ему настойку из опийного мака, — ответил он. — Она облегчает боль и помогает уснуть. Но увы, не исцеляет от болезни.

— Но король ещё может поправиться?

— Иншалла, — тихо промолвил врач. — Иншалла.

Все доктора одинаковы, вне зависимости от исповедуемой религии. Джоанна знала, что если они говорят «всё в руках Божьих», то надежды мало. Склонившись над кроватью, она нежно поцеловала супруга в лоб, веки и губы.

Джоанна помедлила в дверях дворцовой часовни, давая глазам привыкнуть к полумраку. Когда появился священник, она взмахом руки отослала его прочь. Приблизившись к алтарю, молодая женщина опустилась на колени на мраморный пол и взмолилась к Всевышнему и святому мученику Томасу Кентерберийскому, прося их пощадить жизнь супруга, не ради неё самой и даже не ради Вильгельма, но ради судьбы островного королевства и всех, кто в таком мире обитает в нём. Никогда не была её молитва столь сердечной. И столь безнадёжной.

Немногих монархов оплакивали сильнее, чем Вильгельма д’Отвиля. Подданные встретили весть о его смерти с неподдельной скорбью, потому как его правление было временем мира и процветания, представлявшим разительный контраст с эпохой его отца. Три дня народ наводнял улицы Палермо, рыдая по сицилийскому обычаю. Женщины облачились в чёрное, слуг одели в грубую мешковину. Распустив волосы, люди стенали под бой барабанов и тамбуринов. Их горе усугублялось страхом, ибо никто не знал, что готовит будущее.

Пользуясь привилегированным положением няньки Джоанны, дама Беатриса укоряла питомицу в том, что та ест меньше, чем соловей клюёт.

— Понимаю, что тебе не хочется, но надо себя заставить, не то заболеешь. Посмотри какая ты бледная! Не позвать ли врача?

Нет нужды, — торопливо заверила Джоанна. — Я не захворала, Беатриса, просто плохо спала.

Напускная суровость фрейлины дала трещину.

— Я понимаю, ягнёночек. Я понимаю...

— Всё кажется ненастоящим, — призналась Джоанна. — Не знаю, как часто просыпалась я поутру с мыслью, что это был всего лишь дурной сон. Это почти всё равно, что снова и снова переживать смерть Вильгельма. Когда смогу я смириться с ней? Когда смогу заплакать по нему, Беатриса? У меня такое ощущение будто... будто сердце моё сковало льдом и слёзы замёрзли...

Беатриса села рядом на кровать и обняла питомицу.

— Мне вспомнилось, как покойный мой супруг, да упокоит Господь его душу, рассказывал про раны на поле боя. Он сказал, что иногда получивший жестокий удар человек не чувствует боли сразу. По его мнению, так тело защищает себя.

Джоанна прильнула к старшей подруге.

— Хочешь сказать, что мне следует быть терпеливой? — с печальной улыбкой спросила она. — Что боль просто рыщет вокруг, выжидая момента, чтобы напасть?

Беатриса отдала бы десять лет жизни за возможность облегчить скорбь Джоанны. Но она никогда не лгала питомице: ни в бытность оной тоскующей по родине маленькой девочкой, безутешной юной матерью или бесприютной молодой вдовой.

— В Писании сказано, что всему свой срок. Слёзы придут, дитя. Со временем всё происходящее покажется тебе более чем настоящим.

Джоанна не ответила, а спустя минуту встала, пересекла комнату и подошла к окну. На западе голубое сицилийское небо затягивал дым, и королеве подумалось, что суровое настоящее вершится сейчас на улицах Палермо.

Мятежи продолжаются, — уныло промолвила она. Народ пользуется смертью Вильгельма и грабит сарацинские кварталы. И двух недель не прошло с его кончины, а люди уже обратились друг против друга, ставя под угрозу мир в королевстве. Как ему было бы больно, Беатриса! Он всегда гордился, что со времени его совершеннолетия не было ни бунтов, ни заговоров и что христиане, мусульмане и евреи в гармонии обретались под его скипетром...

— Из сарацин в трудные времена легко сделать козлов отпущения. — Голос послышался от двери. Обернувшись, королева печально кивнула входящей в покои Мариам. — Джоанна, снаружи ждёт дворцовый сенешаль. По его словам, прибыл архиепископ Палермский и хочет поговорить с тобой.

Губы Джоанны сложились в тонкую линию. Первым её побуждением было отослать прелата прочь. Она не была уверена, что сможет удержать себя в руках, общаясь с человеком, презревшим волю Вильгельма упокоиться в Монреале и приказавшим доставить королевский саркофаг в городской собор. Столкнувшись с объединённой оппозицией в лице Джоанны, архиепископа Монреальского и Маттео д’Аджелло, архиепископ Вальтер пошёл в итоге на попятный и позволил Вильгельму упокоиться в Монреале, но дерзко отказался отдать величественную усыпальницу из порфира, которую повелел изготовить король в качестве последнего своего пристанища.

У Джоанны вырвалось словцо, которым мог бы гордиться её богохульник-отец. Потом она взяла себя в руки.

— Вели сенешалю проводить его в приёмные палаты Вильгельма. — Заметив удивление близких, она усмехнулась.

Вальтер единственный, кто поддерживает притязания Констанции на трон. Считаю, она сделала для меня достаточно, чтобы я хотя бы выслушала его.

Приёмные палаты были некогда любимым местом Джоанны, являя собой элегантное сочетание золотой, зелёной и синей росписи. Теперь цвета казались блёклыми, а рисунок неподвижным и плоским. Словно одно присутствие архиепископа лишило мозаики яркости и жизни.

— Так ты утверждаешь, что совет раскололся по вопросу о престолонаследии? — нетерпеливо спросила Джоанна, прерывая обличительную речь прелата, обращённую к коллегам по ближнему королевскому совету.

— Этот подлый негодяй и его презренная марионетка уже по горло искупались в грязи, госпожа. Едва король захворал, они уже начали плести интриги, намереваясь возвести на престол Танкреда из Лечче. Мой брат и я напомнили, что вся знать королевства присягнула на верность леди Констанции ещё до того, как та покинула государство, чтобы выйти замуж за лорда Генриха.

Джоанне не составляло труда понять, о ком речь: под «подлым негодяем» подразумевался Маттео д’Аджелло, а под «презренной марионеткой» — архиепископ Монреальский. С горькой иронией королеве подумалось, что противники Констанции куда более деятельны и честны, чем её защитники, этот прелат и его слабохарактерный братец, деятельность которого в сане епископа Агридженто не была до сих пор отмечена никакими успехами. С такими соратниками Констанция обречена на поражение. А ведь это так нечестно, поскольку она законная наследница дома Отвилей, дочь короля Рожера, тогда как Танкред всего лишь незаконнорождённый отпрыск старшего сына Рожера. Сыщется ли более весомое доказательство отчаяния Маттео и Монреале, чем готовность принять бастарда, но только не видеть корону на голове Генриха? Как мог быть Вильгельм таким близоруким? Если бы он избрал для Констанции другого мужа, любого, кроме ненавистного немецкого принца! Выдав тётю за Генриха, он лишил её законного наследства.

Джоанна изо всех сил старалась сдержать гнев, потому как ошибку Вильгельма было уже не исправить.

— А что другие лорды? — спросила она. — Все знатные семьи тоже стоят за Танкреда?

— С сожалением вынужден признать, госпожа, что таких большинство. Меня в их заговор никто, разумеется, не посвящал, но глаза и уши у меня имеются. Граф Андрии заявил свои претензии на престол, однако многие почитают его кровное родство с королевским домом слишком призрачным, поэтому, да смилуется над ними Господь, сделали ставку на Танкреда, вопреки постыдному его происхождению. Мои осведомители сообщают, что заговорщики даром времени не теряют, и отправили сына Маттео в Рим, хлопотать за Танкреда перед его святейшеством. Нам остаётся уповать лишь на то, что папа Климент с отвращением отвергнет идею возложить корону на беззаконного выродка.

— Если это единственная надежда Констанции, тогда дело её воистину плохо. Ничто не пугает папство сильнее, чем перспектива объединения Сицилийского королевства со Священной Римской империей. — Не в первый раз Джоанна удивлялась, что ей приходится озвучивать столь очевидные вещи. — Папа охотно закроет глаза на запятнанное происхождение Танкреда, если это поможет ему не допустить Генриха до короны Сицилии. Поддержку он будет оказывать тайно, избегая открытого противоборства с императором и Генрихом, но даже скрытой помощи окажется довольно, чтобы обеспечить Танкреду победу.

Джоанна стала расхаживать по залу, взвешивая шансы на выступление Англии в пользу Констанции. Нет, этот сокол не полетит. Её отец не готов помогать сыну императора настолько же, насколько вступать в союз с султаном Египта. Обернувшись, королева поймала на себе ошеломлённый взгляд Вальтера. Архиепископа явно удивила способность женщины разбираться в вопросах политики. Неужели он думает, что Вильгельм никогда не обсуждал с ней государственные дела? Она ведь дочь величайшего короля христианского мира и Алиеноры Аквитанской, а не какая-нибудь рабыня из отгороженного от мира гарема — её так и подмывало напомнить прелату об этом. Не в силах и долее оставаться в его неприятном обществе, Джоанна собиралась объявить конец аудиенции, но тут дверь распахнулась и в палаты ворвался архиепископ Монреальский, сопровождаемый сенешалем, Мариам, Беатрисой и монахом в чёрном облачении бенедиктинского ордена.

Джоанну подобное нарушение протокола удивило, архиепископ же Вальтер пришёл в бешенство.

— Как осмеливаешься ты врываться к королеве без доклада и разрешения? — возопил он. — Ведёшь себя как неотёсанный деревенщина, тогда как сам постоянно попрекал мою семью низким происхождением!

Архиепископ Гильельмо задействовал самое смертоносное оружие из своего арсенала — он сделал вид, что не замечает присутствия коллеги-прелата, и даже не поглядел в его сторону.

— Госпожа королева, прошу простить меня за вторжение, я не имел намерения оскорбить. Но дело такое срочное, что мне нужно немедленно переговорить с тобой. Сообщение величайшей важности пришло от английского короля. Мне горестно выступать...

Прошло немало месяцев с той поры, как Джоанна получала весточку от кого-либо из родителей, поэтому она нетерпеливо перебила Гильельмо.

— Письмо от моего господина отца? Где оно?

Архиепископ замялся.

— Нет, госпожа, — выдавил он наконец. — Это письмо от твоего брата.

— Но ты сказал, оно от короля... — Голос её осёкся. — Мой отец... Он умер?

— Да, мадам. Скончался в Шинонском замке в июле, а в сентябре твой брат Ричард был коронован.

— В июле? А до нас весть дошла в декабре? — В голосе архиепископа Вальтера угадывалось недоверие. — Что ещё за умысел вынашиваете вы с этим подлым вице-канцлером?

Архиепископ Монреальский резко повернулся:

— Неужели я стал бы так бессовестно лгать королеве? Король Ричард отправил гонца ещё несколько месяцев назад. Но тот заболел во время путешествия и сумел добраться только до монастыря Монте-Кассино. Несчастного разбила лихорадка, и монахи уже отчаялись спасти его жизнь. Но через несколько недель он пришёл в чувство и рассказал аббату о своей миссии. Поскольку посланец оставался слишком слаб, настоятель отрядил брата Бенедикта передать эти письма: одно от короля Ричарда, другое от королевы Алиеноры. Опасаясь довериться бурному зимнему морю, брат путешествовал по суше и только этим утром добрался до моего аббатства...

— Твоего аббатства? — Вальтер до того разгорячился, что буквально брызгал слюной. — И с какой это стати письма, даже если допустить их подлинность, оказались адресованными тебе? Требуется ли более очевидное доказательство хитрого умысла...

— Он направил письма мне, потому что Монреале — бенедиктинский монастырь, как и Монте-Кассино. И настоятель знал, что может довериться мне в деле передачи посланий королеве!

Оба прелата уже орали друг на друга, но Джоанна не слушала. Вильгельм часто рассказывал ей про большое землетрясение, поразившее Сицилию двадцать лет тому назад, описывал свои ощущения в живых подробностях, и теперь она почувствовала себя так, будто земля ушла у неё из-под ног. Повернувшись, она уткнулась в плечо Беатрисе, пытаясь осознать факт, что мир её снова опрокинулся вверх тормашками.

Слух стремительно разнёсся по дворцу, и капеллан уже поджидал Джоанну у дверей часовни. Духовник находился при ней с тех самых пор, как она девочкой-невестой приехала на Сицилию, и с первого взгляда понял, что его утешения ей не нужны, не сейчас.

— Я хочу, чтобы завтра по моему господину отцу отслужили заупокойную мессу, — сказала королева, и голос её показался священнику незнакомым, слабым и отстранённым.

Когда он попытался проследовать за ней в часовню, Джоанна попросила оставить её одну. Тогда духовник расположился в дверях, полный решимости остановить хоть целую армию, лишь бы дать ей молиться и скорбеть без помех.

Джоанне казалось, что она ходит во сне — всё представлялось странным и нереальным. Как мог отец умереть? Он возвышался над миром, словно колосс Родосский, стоял выше прочих смертных, тридцать с лишним лет внушая благоговение и ужас. Представить его покойным — всё равно что представить погасшим солнце. Едва не споткнувшись, она опустилась на колени перед алтарём и стала читать «Отче наш»:

«Fiat voluntas tua, sicut in caelo et in terra»[4]. Джоанна сжимала письма в руке, не решаясь прочитать их. Она обнаружила, что с трудом припоминает слова молитвы, затверженной наизусть с самого детства, а потом вдруг безвольно повалилась на пол, утонув в потоке жгучих слёз. Тело её содрогалось от рыданий, пока она оплакивала отца, мужа и Сицилию — страну, которую успела полюбить.

Смерть Вильгельма разрушила то ощущение безопасности, которое крепло в Алисии за месяцы, прошедшие после гибели «Сан-Никколо». Сицилия снова вдруг сделалась чужой страной, опасным местом. Девочка печалилась о молодом короле и Джоанне, бродившей словно потерянная душа, такая бледная и хрупкая в своём траурном чёрном платье и вуали. Француженку пугали вспышки насилия на улицах, она чувствовала, как напуганы дворцовые служители-сарацины. Всё перевернулось буквально за одну ночь.

В последовавшие за смертью Вильгельма недели Алисия редко видела Джоанну, а при встрече королева держалась отстранённо. Королевский двор пребывал в смятении. Две фрейлины уже оставили службу у королевы, потому как приходились роднёй графине Сибилле, супруги Танкреда из Лечче. Алисия слышала, как и некоторые другие выражают намерение уехать, в надежде на то, что Сибилла примет их. Правящая королева — хозяйка куда более привлекательная, нежели королева овдовевшая.

Застав Алисию в слезах, Беатриса заверила её, что будущее Джоанны вполне обеспечено. Она владеет графством Монте-Сент-Анджело, имея право на доходы со всех его селений и городов, пояснила фрейлина, предпочтя не упоминать, что Монте-Сент-Анджело расположено в глубине материка, далеко от Палермо. Алисия утешилась, потому как непоколебимо верила в Джоанну и не сомневалась, что та, отправляясь в новые владения, захватит её с собой. Но потом пришла весть о смерти английского государя, и всё снова переменилось.

После заупокойной мессы по отцу Джоанна удалилась в опочивальню, и Алисия решила обратиться за советом к Эмме д’Алерамичи и Бетлеме де Гречи. Новость о преставлении английского короля взбудоражила всех, и девочке хотелось узнать почему. Фрейлин она застала упаковывающими вещи. Обе явно собирались оставить службу у Джоанны. На прошлой неделе девочка подслушала их разговор. Они взвешивали шанс поступить ко двору Сибиллы, когда та станет королевой, и с сожалением пришли к выводу, что это маловероятно, поэтому почли за лучшее остаться при Джоанне, а не возвращаться к скуке отчих домов. Так что заставило их передумать?

Подруги, всегда готовые посплетничать, охотно поделились своими соображениями. Влияние Джоанны кончилось вместе со смертью мужа, без обиняков заявили они. Роди она Вильгельму сына, всё было бы иначе, поскольку королева стала бы регентшей до совершеннолетия наследника. Но даже так Джоанна находилась в положении куда лучшем, чем большинство бездетных вдов, поскольку она являлась дочерью великого и могущественного государя, человека, известного своей заботой о детях, по крайней мере, о девочках. Все наслышаны, что он поспешил на помощь дочери Матильде, когда император Священной Римской империи отправил её мужа герцога Саксонского и Баварского в изгнание. Генрих приютил чету при своём дворе и посредством дипломатических манёвров добился отмены жестокого эдикта.

Однако после его смерти Джоанна оказалась уязвимой, сделавшись лёгкой добычей для любого, кто пожелает похитить её и принудить к замужеству. Это ценное приобретение, сообщили фрейлины побледневшей Алисии, ведь королева прекрасна, а её вдовий удел достаточно богат, чтобы соблазнить любого. Поэтому лучше позаботиться о собственных интересах, пока не стало слишком поздно.

— Но... но у леди Джоанны есть ещё высокий заступник! — пролепетала Алисия. — Её брат стал теперь английским королём. Он ведь обязательно придёт ей на помощь в случае... — Девочка запнулась, потому как фрейлины покатились со смеху.

— Ты ещё совсем дитя и не знаешь жизни. Братья редко забивают голову сёстрами, отосланными в дальние края. Это особенно верно, если необходимый союз умер вместе с чужеземным зятем. Хочешь доказательств, вспомни о печальной истории Агнессы Капет, младшей сестры французского короля.

У Алисии возникло ощущение, что ей не хочется знать про Агнессу, но она заставила себя спросить, не желая выказывать слабость перед женщинами, к которым испытывала неприязнь.

— И что с ней случилось?

Бетлема замялась, запоздало сообразив, что Алисия слишком юна для таких ужасов. Зато Эмма подобными угрызениями совести не страдала.

— Агнессу обручили с Алексеем, сыном византийского императора. В восемь лет её отправили в Константинополь, а на следующий год, когда ей исполнилось всего девять, поженили с мальчишкой. Это куда ниже одобренного Церковью брачного возраста, но греки ведь варвары и плевать хотели на подобные мелочи. В том же году император умирает, а Агнесса и Алексей, которому тогда исполнилось всего десять, наследуют трон. Однако два года спустя его кузен по имени Андроник Комнин совершает переворот. Стоит рассказывать, что было дальше?

К этому моменту Алисия окончательно убедилась, что не хочет ничего знать, но одновременно очень жалела маленькую французскую принцессу, сосланную жить среди варваров. Девочка молча покачала головой, но Эмма, упиваясь собой, уже продолжала:

— Едва Андроник захватил власть, как стал избавляться от всех, кого рассматривал как угрозу. Он отравил сестру Алексея Марию и её супруга — ту самую Марию, которую должны были выдать за нашего короля Вильгельма, пока император не передумал. Затем узурпатор заставил Алексея подписать смертный приговор собственной матери, которую удушили. На следующий год он провозгласил себя императором-соправителем вместе с Алексеем. Легко предположить, что произошло далее. Андроник убил Алексея и выбросил тело мальчика в Босфор. Бедняжка Агнесса овдовела в двенадцать лет, а худшее было ещё впереди. Андроник вынудил её выйти за него замуж. Представь, каково это: стать женой убийцы своего мужа!

— К тому же он был на пятьдесят лет старше Агнессы! — добавила Эмма, брезгливо вздрогнув. — При одной мысли о необходимости спать с таким дряхлым стариком я обет безбрачия принести готова! Андроник вскоре выказал себя настоящим чудовищем. Началось царство ужаса, и через два года народ в Константинополе восстал. Узурпатор бежал, захватив Агнессу и свою любимую наложницу, но их поймали и привезли обратно в столицу. Андроника пытали, потом выдали на расправу толпе. Его окунали в кипящую воду, выдавили глаза, отрубили руки...

— Прекратите! — сдавленно вскричала Алисия, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

Эмма вскинула идеально выщипанную бровь:

— Надеюсь, Агнесса не была такой неженкой, как ты, учитывая то, что довелось ей пережить. Тебе наверняка хочется узнать, что с ней сталось? Увы, мы не знаем. Это произошло четыре года назад, и до сих пор её судьба остаётся загадкой. Допускаю, что она до сих пор жива и находится в Константинополе, если только не сошла с ума от всех этих ужасов. Но для чего я всё это рассказываю — Агнесса приходится родной сестрой Филиппу Капету, могущественному королю Франции, но он и пальцем не пошевелил, чтобы спасти её. Алисия, на братьев нельзя полагаться, вот почему мы с Бетлемой оставляем службу у твоей дорогой королевы. Женская доля трудна, и когда у неё нет защитника в лице супруга или отца...

— Довольно!

Все повернулись навстречу стремительно подходящей Мариам. Алисия попятилась, но вскоре поняла, что гнев сарацинки направлен не на неё.

— Вам двоим должно быть стыдно! — сурово произнесла Мариам. — Пугаете ребёнка страшными историями. А что у вас дальше в планах: подвергнуть пыткам куклу Алисии или отравить певчих птиц в саду?

— Я тут ни при чём! — открестилась Бетлема, едва не взвизгнув.

Эмма попыталась стоять на своём, но вскоре смешалась под пылающими чёрными очами Мариам, и когда та приказала им убираться, ни одна не стала возражать. Едва фрейлины вышли из комнаты, сарацинка взяла трепещущую девочку за руку и увлекла к оконному сиденью:

— Алисия, не обращай внимания на этих презренных кошек! У них на двоих и одной мысли не наберётся, зато зловредности в избытке.

— Но... Но это правда?

— Увы, рассказ про Агнессу правдив. Но её трагедия не имеет отношения к Джоанне, которой ничего не грозит. Мы в Палермо, а не в Константинополе. Общество у нас более цивилизованное. А Джоанна вовсе не лишена друзей. Ты не забыла, что её брат правит величайшей империей христианского мира?

— Не забыла, но... Но ведь французский король...

— Филипп и Ричард так же похожи друг на друга, как небо и земля. Знаю, что Джоанна рассказывала тебе про брата. Это выдающийся полководец, человек, напрочь лишённый страха и настолько отважный, что его прозвали Львиное Сердце. Филиппа так никто не назовёт, уж поверь. Разве что Кроличьим Сердцем, коли на то пошло, — добавила Мариам и была вознаграждена робкой улыбкой. — Тебе лучше?

Алисия кивнула, обнаружив с удивлением, что действительно верит Мариам.

— Но что будет, когда Танкред станет королём? Эмма и Бетлема говорят, что он незаконнорождённый, бунтовал против отца лорда Вильгельма, провёл много лет в темнице. И будто он такой страшный, что его прозвали обезьяной, и что...

— Ты уже должна была понять, что не стоит верить всем словам Эммы или Бетлемы. Да, Танкред родился вне брака, но кровь в нём благородная — мать его была дочерью знатного сеньора. Да, он выступил против отца Вильгельма. Но был прощён королевой Маргаритой и верно служил Вильгельму, пока тот не достиг совершеннолетия, да и после тоже. Танкред — храбрый воин, способный организатор и, надеюсь, искренне радеет о Сицилии. Он не из тех, кто плохо станет обращаться с женщиной, и менее всех с Джоанной, вдовой своего двоюродного брата.

Спасибо, госпожа Мариам, — поблагодарила Алисия. Однако... Ты не опровергла, что он похож на обезьяну.

— Да, тут ты меня поймала. — Сарацинка кивнула. — Бедного Танкреда угораздило родиться с лицом, способным напугать горгулью.

Тут обе рассмеялись, и этот миг стал для Алисии поворотным. С этих пор она стала рассматривать леди Мариам как союзницу и, избавившись от последнего из привитых братом Арно предрассудков, приняла сицилийские обычаи Джоанны как свои собственные.

Осенью начался сезон дождей, и когда на рассвете одиннадцатого декабря корабль Танкреда из Лечче бросил якорь в гавани Палермо, уже много дней с неба беспрестанно сыпалась холодная морось. Не обращая внимания на непогоду, претендент поспешил на встречу с Маттео д’Аджелло, архиепископом Монреале и знатными сеньорами государства. Вопреки династическому характеру власти в Сицилийском королевстве, совет избрал Танкреда единогласно, потому как несогласных, вроде архиепископа Палермского и его брата, не удосужились пригласить. Тем вечером Танкред и его четырнадцатилетний сын Рожер в сопровождении вооружённого эскорта отправились в королевский дворец с миссией, которая была необходимой, но неприятной. Танкред не хотел возлагать её на себя, но и другим не доверил, потому как честь обязывала его лично доставить весть вдовствующей королеве — она это заслужила.

Танкред заметил, что по мере приближения к Джоарии шаги Рожера замедляются, и ощутил раздражение и умиление одновременно, поскольку вполне понимал состояние мальчика. Парень был по уши влюблён в Джоанну, краснел, робел и запинался в её присутствии. Отец положил сыну руку на плечо. Когда Рожер поднял взгляд, Танкред испытал приступ отцовской гордости, потому как Господь наделил его наследника всем, в чём отказал ему: юноша был высок и строен.

— Быть может, ты предпочтёшь подождать, пока я буду говорить с королевой? — спросил он, чувствуя справедливым предоставить Рожеру такой выбор. Маттео д’Аджелло тоже уклонился от этой чести, воспользовавшись своей подагрой как предлогом не встречаться с Джоанной, к которой всегда питал симпатию.

Рожер помолчал немного, потом решительно тряхнул головой:

— Нет, папа, я иду с тобой.

Танкред улыбнулся, и они продолжили путь.

Джоанна ожидала их в приёмной зале дворца в обществе сенешаля, своего духовника, нескольких придворных рыцарей, а также Беатрисы и Мариам. Она уже слышала о событиях дня, и хотя претензия Танкреда на принадлежащую Констанции корону её не радовала, королева не была в силах что-либо изменить. Танкреда она знала не слишком хорошо, но то, что знала, говорило в его пользу. Он верно служил Вильгельму и отличился во время неудачного похода против греков. Ей оставалось только уповать, что Танкред справится с задачей и сумеет восстановить мир в островном королевстве.

Отказавшись от любезного предложения подкрепиться вином и фруктами, Танкред, не теряя времени, перешёл к сути.

— Госпожа, я прибыл сообщить тебе, что избран лордами сей державы, дабы править в качестве короля. Выборы состоялись сегодня после полудня, коронация намечена на Богоявление, тогда же я провозглашу своего сына герцогом Апулийским.

Хотя Рожер нравился Джоанне, ей было больно думать о нём как о носителе титула, так недолго принадлежавшем её новорождённому сыну.

— Поздравляю, Рожер! — с печальной улыбкой сказала королева, потом повернулась к его отцу. Холодная официальность, с которой держался Танкред, резко контрастировала с прежними их встречами, когда он дружелюбно болтал с «кузеном Вильгельмом» и его «прекрасной супругой». Ей подумалось, что ему, вполне вероятно, столь же неуютно, сколь и ей самой. Приняв тот же тон, Джоанна обратилась к нему «милорд» и заверила, что желает ему всего наилучшего. Сказать больше было бы лицемерием, и оба понимали это.

— Ты говоришь, что коронация намечена на январь? К этому времени я вполне успею освободить дворец, — заверила она Танкреда. — До весны я сниму, пожалуй, дом в Палермо, потому как не хотелось бы пускаться в долгий путь до Монте-Сент-Анджело в зимние месяцы. — Её улыбка была уже не такой тёплой, как адресованная Рожеру, поскольку тому, кто привык повелевать, не так-то легко выступать просителем. — Полагаю, это не встретит возражений, милорд?

Этот вопрос Джоанна задала скорее из вежливости, поэтому ответ её поразил.

— Мне жаль, мадам, — сказал Танкред. — Но это невозможно.

Неужели ему так не терпится услать её из Палермо?

— Как прикажешь, — холодно отрезала она. — Я уеду, как только соберу вещи.

— Боюсь, госпожа, ты неверно поняла меня. Хотя Монте-Сент-Анджело славится своим богатством, главное достоинство этой провинции — её стратегическое расположение. Она господствует над дорогами, спускающимися с альпийских перевалов — теми самыми путями, по которым Генрих Гогенштауфен поведёт свою армию в Италию. Принципиально важно, чтобы Монте-Сент-Анджело находилось под контролем короля. Мне жаль, но я не имею возможности передать его тебе.

Такого Джоанна не ожидала.

— Полагаю, нет необходимости напоминать тебе, что моя вдовья доля гарантирована как брачным контрактом, так и действующим в королевстве законом о наследовании. Так что предлагаешь ты мне в обмен на Монте-Сент-Анджело, милорд?

— Я не отрицаю справедливость твоих слов, госпожа. Но мне угрожает мятеж. Множество сарацин сбежало в горы во время беспорядков в Палермо. Они начинают укреплять свои поселения, а тем временем иные сеньоры из внутренних областей острова поддерживают незаконные притязания на престол графа Андрии. Ещё большая угроза исходит от немцев — нам обоим известно, что Генрих намеревается с оружием отстаивать права своей жены, при этом в его распоряжении все средства империи его отца.

— Так к чему ты клонишь, милорд? — Во рту у королевы пересохло.

— Я хочу сказать, что не могу компенсировать тебе потерю вдовьей доли, — напрямик заявил Танкред.

Придворные рыцари зароптали — гнев их подстёгивался осознанием собственной беспомощности. Рожер не смотрел больше на Джоанну, да и сам Танкред желал оказаться где угодно, только не здесь. Он знал, что разговор будет не из приятных, и уповал, чтобы не дошло до слёз, потому как никогда не умел обращаться с плачущими женщинами. Но теперь убедился, что опасаться этого не стоит, потому как королева вскинула подбородок и с вызовом посмотрела на него:

— Так ты собираешься отослать меня прочь без гроша? Или даже на этом твои сюрпризы ещё не кончились, милорд?

Танкред даже не пытался подсластить пилюлю, настолько она была горька.

— Буду с тобой откровенен, госпожа. Народ очень любил тебя и твоего господина супруга, и уверен, многие посочувствуют твоему... положению. О твоей симпатии к госпоже Констанции тоже хорошо известно. Стоит тебе, вольно или невольно, попасть в руки к Генриху, он не замедлит использовать тебя во благо претензий своей жены. Посему я полагаю, что тебе лучше будет оставаться в Палермо.

Тут недовольство рыцарей Джоанны выразилось в громких протестах, а женщины заохали. Сама королева тоже была ошеломлена. Но она не позволит этому человеку наслаждаться её беспомощностью. Представляя, как повела бы себя в такой ситуации её мать, Джоанна решила брать пример с неё.

— Выходит, я под арестом? Меня поместят в дворцовую темницу или у тебя другое место на уме?

До того Танкред страшился женской истерии. Теперь же его взбесила эта ледяная холодность.

— Нет, конечно! — отрезал он. — Ты будешь жить в удобных апартаментах, а обращаться с тобой станут почтительно и с уважением, даю слово. И как только я утвержусь на троне, мы, думаю, пересмотрим твоё положение. Но пока тебе придётся считать себя гостьей короны.

— Предпочитаю считать себя заложницей, милорд, — бросила в ответ Джоанна. — Совершенно очевидно, что спорить с тобой бессмысленно. Но одно я скажу, и надеюсь, ты прислушаешься к моим словам. Теперь, когда мой господин супруг и отец, английский король, мертвы, ты считаешь меня совершенно беззащитной. Это серьёзная ошибка, и ты можешь дорого заплатить за неё.

— Уверен, что Всевышний поймёт меня, миледи.

Губы королевы сложились в злую, едкую усмешку.

— Всевышний, может, и поймёт, зато мой брат, Львиное Сердце — едва ли.

Не будучи человеком мстительным, Танкред охотно оставил за дамой последнее слово. Сухо поклонившись, он вышел, оставив королеву стоять на обломках жизни, которая всего месяц назад казалась едва ли не воплощением идеала.