Марксизм в эпоху III Интернационала. Часть первая. От Октябрьской революции до кризиса 1929 года. Выпуск первый

Победа российской революции в октябре 1917 года впервые привела к созданию государства под руководством марксистов. Стратег и вождь первой крупной социалистической революции в мире, руководитель большевистской партии и международного коммунистического движения, Ленин занимает в истории марксизма место, уступающее только Марксу. Его считают, «возможно, самым великим революционером всех времен»[177]. Влияние Ленина на мировую историю превратило его в величайшего человека нашего столетия. Ленинская революционная практика тесно связана с творческим и оригинальным применением марксизма к эпохе, существенно отличавшейся от той, в которой Маркс и Энгельс выработали свою теорию. Теоретические труды и практическая деятельность Ленина в самых различных областях вызывают нескончаемые дискуссии. Особенно острый и широкий характер носят они в том, что касается форм и демократических установлений Советского Союза, созданного под его руководством. Этому вопросу мы и уделим особое внимание.

1. Первые годы

Уже в 1894 году, с момента публикации своей первой книги «Что такое „друзья народа“ и как они воюют против социал-демократов», содержавшей полемику против народников, Ленин[178] стал известен как серьезный марксист-мыслитель. В этой книге он утверждал, что российская социалистическая интеллигенция должна посвятить себя теоретической деятельности, основанной «на детальном и подробном изучении русской истории и действительности», которое «будет удовлетворять научным требованиям». Без этой теоретической подготовки социалисты не могли стать идеологическими вождями пролетариата. В то же время: «на I-ое место непременно становится всегда практическая работа пропаганды и агитации по той причине, что… теоретическая работа дает только ответы на те запросы, которые предъявляет» практика[179]. Теоретическая работа Ленина в течение всей его жизни станет ответом на политические и организационные вопросы текущего момента, причем свои теоретические выводы он будет проверять, а при необходимости пересматривать и исправлять в свете накопленного им практического опыта или в зависимости от складывающейся обстановки. Он «не видел в теории Маркса… чего-нибудь большего… чем объяснение такой-то общественно-экономической формации»[180]. Четыре года спустя он напишет:

В работе «Развитие капитализма в России», которую Ленин закончил в Сибири в 1899 году, он сам показал блестящий пример этой «самостоятельной разработки» теории Маркса. Речь шла о применении метода, предложенного Марксом в «Капитале» и основанного на сборе исчерпывающей информации и анализе форм и масштабов развития капитализма в России, и о влиянии последнего на социальное расслоение в деревне. Он не только решительно опровергал тезис народников, согласно которому Россия могла обойтись без капиталистического опыта (этому опровержению, собственно, и была прежде всего посвящена вся книга), но и, показывая неустойчивость русской буржуазии, закладывал основы последующей стратегии в вопросах классовой гегемонии и классовых союзов.

2. Партия как авангард

С самого основания плехановской группы «Освобождение труда» в 1883 году перед русскими марксистами открылась перспектива создания политической партии. Официальное образование Российской социал-демократической рабочей партии в ходе узкого заседания в Минске в 1898 году в отсутствие Ленина (он был в сибирской ссылке) достигло этой цели лишь формально. В конце 1899 года Ленин, выражая общее мнение основного течения русского марксизма, писал по поводу работы Плеханова «Социализм и политическая борьба» (1883):

Через год после ее основания «Искра» превратилась в главное орудие борьбы за организацию партии, вдохновляемой этим призывом и противостоящей «экономистам», которые толкали социал-демократов не на политическую борьбу с царизмом, а лишь на участие в экономической борьбе трудящихся.

Отдавая дань борьбе искровцев против этой тенденции и в преддверии II съезда партии Ленин написал книгу «Что делать?» (1902), вызвав ею широкую и серьезную дискуссию во II Интернационале, причем не только среди русских марксистов. Многие (в том числе и Плеханов) выступили против этой книги, усмотрев в ней начало того «централизма» и «бонапартизма», в котором обычно упрекают Ленина. Несомненно, «Что делать?» имеет основополагающее значение для понимания конструктивной идеи партии как «авангарда», ставшей определяющим фактором Октябрьской революции и всей революционной деятельности Ленина. Однако было бы неверно видеть в этом труде вершину ленинской теории партии: так же, как и другие работы Ленина, она была прежде всего плодом обстоятельств и конкретной полемики. Через пять лет при переиздании этой книги в сборнике вместе с другими своими трудами Ленин предупреждал читателей, что «основная ошибка», которую допускают люди, состоит в том, что они «совершенно вырывают» это произведение «из связи определенной исторической обстановки, определенного и теперь давно уже миновавшего периода в развитии нашей партии». Задача тогда заключалась в том, чтобы полемически исправить «экономизм»; поэтому «рассматривать… содержание [„Что делать?“] вне этой задачи брошюры неправильно»[183].

В центральном тезисе «Что делать?» Ленин с одобрением приводит слова Каутского о том, что «социалистическое сознание… есть нечто извне внесенное… в классовую борьбу пролетариата, а не нечто стихийно… из нее возникшее»[184]. Впрочем, и сам Ленин утверждает, что «своими собственными силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское»[185]. Однако он уточняет, что это не значит, будто «рабочие не участвуют в этой выработке. Но они участвуют не в качестве рабочих, а в качестве теоретиков социализма… А чтобы рабочим чаще удавалось это, для этого необходимо как можно больше заботиться о повышении уровня сознательности рабочих вообще»[186]. В одном из постраничных комментариев Ленин диалектически отмечает:

То, что партия должна быть организацией кадровых работников, «должна состоять главным образом из людей, профессионально занимающихся революционной деятельностью»[188], и заявить о невозможности для себя принять демократические структуры, было прямым следствием условий текущего момента. В 1905 году, пользуясь благодаря революции «временным просветом свободы» от гнета самодержавия после революции, Ленин посвятил себя массовой вербовке кадров среди промышленных рабочих и созданию «открытой организации, с выборной системой, с представительством на съездах по числу организованных членов партии»[189]. Действительно, в то время и впоследствии внутри партии развертывались многочисленные дискуссии, в ходе которых сам Ленин неоднократно оказывался в меньшинстве.

В дальнейшем расхождения между Лениным и Мартовым на II съезде (1903) в вопросах определения критериев членства в Уставе партии отражали разницу между более твердой и жесткой централизацией партии, на чем настаивали большевики, и более эластичной концепцией меньшевиков, которую Ленин считал результатом тенденции «смешивать… партию, как передовой отряд рабочего класса, со всем классом»[190]. Вместе с последующими расхождениями по поводу перспектив, выбора целей и политической тактики эти дискуссии после многих лет острой борьбы и расколов привели в 1912 году к окончательному разрыву между большевиками и меньшевиками. Ленин считал, что для ведения действительно революционной работы партия должна освободиться от «оппортунистических» элементов. Мысленно возвращаясь к тяжелому времени подавления революции 1905 года, меньшевистский лидер Дан – возможно, несколько преувеличивая – так вспоминал впоследствии разницу между методами меньшевиков и большевиков:

Именно в это время большевистские кадры создавали себе прочную базу на фабриках и заводах, где они развернули свою работу в период войны, и поэтому после Февральской революции смогли перейти к стачечной борьбе, быстро заменив меньшевиков в роли массовой партии рабочего класса.

3. Революционные перспективы

В течение всего периода, предшествовавшего Февральской революции, Ленин и большевики ставили своей целью завоевание гегемонии рабочего класса в союзе с крестьянством, что должно было привести буржуазно-демократическую революцию к свержению царизма. Начиная с 1905 года Ленин утверждал, что эта революция установит революционно-демократическую диктатуру пролетариата и крестьянства на основе союза рабочего класса (как руководящей силы) с массой крестьян и мелкой городской буржуазии, в результате чего будет сформировано революционное правительство. «Временное революционное правительство не может быть ничем иным, как революционной диктатурой пролетариата и крестьянства»[192], – писал он. В своей работе «Две тактики социал-демократии в демократической революции» Ленин указывал далее, что предполагаемые политические и экономические реформы в условиях демократии «впервые очистят почву настоящим образом для широкого и быстрого, европейского, а не азиатского, развития капитализма» в России. Он настаивал на том, что «реакционна мысль искать спасения рабочему классу в чем бы то ни было, кроме дальнейшего развития капитализма»[193]. Таким образом, он отвергал концепцию «перманентной революции» Парвуса и Троцкого, которые стремились сразу заменить царизм неким рабочим правительством.

В 1914 году, в начале мировой войны, Ленин считал, что международное значение борьбы за революцию в России еще более усилилось из-за предательства большого числа лидеров II Интернационала в других странах. Он признавал, что на империалистическом этапе своего развития (анализ которого был вскоре сделан им в книге «Империализм, как высшая стадия капитализма», 1916 год) капитализм представляет собой всеобщую систему, национальные перспективы которой надлежит анализировать именно в международном масштабе. Войне, развязанной капитализмом, можно было положить конец только путем свержения самого капитализма («превратить империалистическую войну в войну гражданскую»). Считая, что «содержанием революции в России может быть только революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства», Ленин призывал «довести [ее] до конца… дабы разжечь социалистическую революцию в Европе»[194].

Именно это острейшее ощущение международной обстановки и повлекло за собой изменения в традиционной позиции большевистской партии, которую Ленин сумел заставить – не без труда – пересмотреть свои концепции после свержения царизма. Вместо столь желанного ранее периода капиталистического развития целью большевиков стало то, что по самой своей природе могло перерасти в социалистическую революцию и тем самым избавить Россию от империалистической войны.

С апреля по октябрь 1917 года стратегической задачей Ленина было установление в стране Советской республики силами сочувствующего революции большинства под руководством большевиков. Вплоть до июля он считал, что Советы могут достичь этого мирным путем, укрепляя собственную власть, которая позволит свергнуть Временное правительство и таким образом положить конец «двоевластию». В конце сентября он пришел к выводу, что «большинство народа за нас»[196], видя в то же время, как возникают «несомненные признаки великого перелома, признаки кануна революции в мировом масштабе»[197]. Поэтому он выступил в ЦК против Зиновьева и Каменева, которые полагали необходимым дождаться близившихся выборов в Учредительное собрание. По его мнению, история никогда не простила бы большевикам, если бы они не взяли власть «теперь»[198].

В этих обстоятельствах 7 ноября под руководством большевиков была захвачена власть, которая в тот же вечер была передана II Всероссийскому съезду Советов. Тут же было одобрено и образование Совета Народных Комиссаров во главе с Лениным. В истории России и мира начиналась новая эра, на которую практическая и теоретическая деятельность Ленина оказала определяющее влияние.

4. Государство. Какого типа?

Это может показаться парадоксальным, но Ленин – созидатель политической системы первого в мире социалистического государства – уделял до 1917 года очень мало внимания вопросам власти в послекапиталистическом обществе. Объяснение этому следует искать не только в его антиутопическом отношении к проблеме, свойственном, впрочем, Марксу и Энгельсу, которые не любили «строить домыслы» о будущем. Необходимо также учесть, что до 1914 года его деятельность была, как мы уже говорили, в основном направлена на развитие в России скорее буржуазно-демократической, чем социалистической революции. Хотя в своей программе 1903 года РСДРП и поставила диктатуру пролетариата в качестве долгосрочной цели, однако о структуре государства, которую она вызовет к жизни, при этом ничего не говорилось. Согласно Ленину, подобные проблемы были актуальны прежде всего для таких партий, как Германская социал-демократическая партия, для которых, по его мнению, социализм был непосредственно следующим этапом развития. В основном Ленин придерживался точки зрения Каутского, которого ценил до 1914 года как крупнейшего теоретика-марксиста II Интернационала; даже после разрыва с ним из-за «примиренческой» позиции Каутского по отношению к войне Ленин продолжал высоко отзываться о его первых трудах, таких, как «Путь к власти» (1909)[199]. В августе 1915 года Ленин писал:

В следующем году, полемизируя с Бухариным по вопросу о государстве, Ленин заметил:

Во всяком случае, разногласия с Бухариным побудили Ленина заняться изучением всего комплекса проблем, связанных с марксизмом и государством. Он взялся за это со свойственной ему скрупулезностью. С осени 1916 года и до начала 1917 года он заполнил целую тетрадь выдержками по вопросу о государстве фактически из всех известных тогда сочинений Маркса и Энгельса, а также Каутского, Паннекука и Бернштейна, снабдив их собственными комментариями[202]. Это известная «синяя тетрадь», которую Ленин летом 1917 года взял с собой туда, где скрывался от угрозы ареста Временным правительством. Она составила потом основу его книги «Государство и революция». В новой фазе революции, которая, как он считал, началась с объявлением войны, он вновь открыл для себя или по-новому осмыслил замечания Маркса и Энгельса о необходимости сломать, разбить, даже разрушить («sprengen») буржуазную государственную машину. Это указание, отмечал он, «замалчивают систематически и оппортунисты и каутскианцы!!!»[203].

В этом свете Парижская Коммуна приобретала совсем иной характер, «была открытой, наконец, политической формой, при которой могло совершиться экономическое освобождение труда». Ленин несколько раз отчеркнул эту цитату из «Гражданской войны во Франции» Маркса и написал на полях: «NB.: Коммуна = „наконец, открытая политическая форма“»[204]. Так же подчеркнуты и обозначены «NB» слова Маркса о попытке Коммуны «не перенести готовое в другие руки, а разбить» (военно-бюрократическую машину); на них Ленин ссылался уже в предисловии к изданным в 1907 году письмам Маркса к Кугельману. Но в то время он, во всяком случае, еще не придавал им особого значения[205]. До 1917 года в печати на этот счет не появлялось никаких его высказываний. В 1917 году в «Государстве и революции» Ленин заявил, что «в этих словах: „сломать бюрократически-военную государственную машину“ заключается кратко выраженный главный урок марксизма по вопросу о задачах пролетариата в революции по отношению к государству»[206]. Ссылки Ленина на Коммуну относились непосредственно к тем политическим проблемам, которые стояли тогда на повестке дня. Так, в 1905 году он утверждал, что «реальной задачей, которую пришлось выполнять Коммуне, было прежде всего осуществление демократической, а не социалистической диктатуры»; тем самым он пытался связать положение Маркса с большевистской концепцией революционной демократической диктатуры пролетариата и крестьянства[207]. В тот период он считал необходимым, чтобы этой задачей занимались только что появившиеся Советы, и указывал, что «Совет рабочих депутатов не рабочий парламент и не орган пролетарского самоуправления, вообще не орган самоуправления, а боевая организация для достижения определенных целей»[208]. Когда же в 1915 году он называл Советы «органами восстания, органами революционного управления», то он определенно мыслил их как революционно-демократическую диктатуру пролетариата и крестьянства.

«Синяя тетрадь» Ленина, или «Марксизм и государство», написанная в декабре 1916 – феврале 1917 года, являлась совершенно новым и оригинальным отправным пунктом в программе большевиков, поскольку связывала Советы (о них Ленин впервые упомянул на лекции в Цюрихе в 1905 году) непосредственно с Коммуной, рассматривая ее как «„позитивную силу“ пролетарской и социалистической республики». В своем комментарии к «Гражданской войне во Франции» Маркса он писал:

Здесь Ленин впервые открыто противопоставил Советы как организационную форму рабочего государства парламентам (это слово он многократно подчеркивает).

Как бы по счастливому совпадению всего через несколько недель вслед за этой теоретической «революцией» началось стихийное утверждение Советов как органов власти, еще более мощное и широкое, чем в 1905 году. В своих «Письмах из далека», написанных в Цюрихе в марте 1917 года, Ленин призывал к превращению Советов в органы революционного правительства.

Пролетариат должен был: «организовать и вооружить все беднейшие, эксплуатируемые части населения, чтобы они сами взяли непосредственно в свои руки органы государственной власти, сами составили учреждения этой власти»[211]. Возвратившись через месяц в Россию, Ленин придал особое значение этой концепции в своих «Апрельских тезисах»:

В последующие месяцы Ленин неоднократно выступал в пользу «особого типа государства», которое он отождествлял с существующими Советами, а «по типу, по социально-политическому характеру, с государством Коммуны»[213].

Перед лицом оппозиции со стороны Каменева и других «старых большевиков» он заявил о своей глубокой убежденности в том, что «Советы… скорее и лучше проведут самостоятельность массы народа в жизнь», и в скором времени обещал «подробнее» заняться сравнением «обоих типов государства»[214]. Тот факт, что Ленин, занятый лихорадочной революционной деятельностью, не осуществил этого аналитически обоснованного сравнения ни в 1917 году, ни впоследствии, породило серьезный пробел в этой области. Последующие его замечания по этой проблеме сводятся лишь к общему отождествлению парламентской республики с господством буржуазии и с государственным буржуазным аппаратом, в котором «остается неприкосновенной вся машина угнетения: армия, полиция, чиновничество», а следовательно, «парламентарная буржуазная республика стесняет, душит самостоятельную политическую жизнь масс, их непосредственное участие в демократическом строительстве всей государственной жизни снизу доверху. Обратное – Советы рабочих и солдатских депутатов»[215]. Если парламентская республика, писал Ленин, ограничивается «демократическими выборами, правом посылать в парламент людей, которые – по меткому и глубоко верному замечанию Маркса – народ представляют и народ подавляют», то Советы как государственная власть – это «именно учреждения такой демократии, которая устраняет старые органы угнетения, которая вступает на путь всенародной милиции»[216].

Ленин теперь отказывался рассматривать третью альтернативу, которую сам принимал в конце предыдущего года, то есть демократическую республику с представительными парламентскими институтами, в которой, по утверждению Энгельса, «победивший пролетариат должен заново переделать [umformen] старый бюрократический административно-централизованный государственный аппарат»[217]. Отсюда альтернатива Советов, сформулированная Лениным как «высший тип демократического государства»[218], получала еще более узкую эмпирическую основу. А между тем он заявлял:

Это было уже слишком. Опыт Коммуны насчитывал всего лишь 72 дня, и, как ретроспективно комментировал Маркс, это было «восстание только одного города в исключительных условиях»[220]. В «Гражданской войне во Франции» Маркс поставил своей задачей реабилитировать Коммуну перед лицом враждебного капиталистического мира. Позднее Энгельс объяснял Бернштейну, что в «„Гражданской войне“ бессознательные тенденции Коммуны поставлены ей в заслугу как более или менее сознательные планы»[221]. Более того, в последующие годы Маркс никогда не высказывался в пользу образования государственных институтов по типу Коммуны вместо парламентских. Он даже подчеркивал тот факт, что «надо считаться с учреждениями, нравами и традициями различных стран»[222]. В наброске «Введение» к программе французской рабочей партии он показывал возможность превратить всеобщее избирательное право «из орудия обмана… в орудие освобождения»[223]. Наконец, ни короткий опыт Советов 1905 года, когда они «были только, так сказать, утробным зародышем, ибо просуществовали всего несколько недель»[224], ни опыт 1917 года в условиях двоевластия не могли показать их превосходства в качестве органов государственной власти.

Ленинский тезис соединял воедино два различных вопроса: реальную и важную роль, которую сыграли Советы (их революционный потенциал Ленин чувствовал сильнее, чем кто бы то ни было) в 1905 году и особенно в 1917 году в качестве органов народной борьбы и местной инициативы, а также их пригодность в качестве альтернативы парламентам как национальным представительным формам. Хотя, с одной стороны, Ленин был прав, подчеркивая важность демократических элементов прямой демократии, обусловленных тесной связью местных Советов с массами, однако, с другой – ничто не указывает на то, будто он уже выработал новую форму косвенных выборов от местных Советов в высшие, которая потом была развита и внесена в Конституцию 1918 года. Наоборот, в апреле 1917 года он говорил о Республике Советов «рабочих, солдатских, крестьянских и пр. депутатов, объединенных Всероссийским Учредительным собранием народных представителей или Советом советов»[225].

Ленин написал «Государство и революцию» в августе – сентябре 1917 года, когда скрывался от полиции, но уже за много месяцев до этого он говорил о ее основных положениях. Подзаголовок «Учение марксизма о государстве и задачи пролетариата в революции» к этому труду означал «восстановление истинного учения Маркса о государстве» и опровержение «извращений» Каутского[226], а также распространение в массах идеи государства-коммуны, или государства Советов, за которое теперь выступали большевики. Более чем какой-либо другой труд Ленина, эта книга многократно переиздавалась и переводилась. Влияние ее было огромно.

Немалая часть «Государства и революции» состоит из высказываний Маркса и Энгельса, собранных Лениным в его «синей тетради». Это довольно односторонне интерпретированные отрывки из их основных произведений, которые Ленин мог найти в то время[227]. Например, идея о разрушении капиталистического государства и его замене государством-коммуной представлена как суть концепции Маркса и Энгельса о государстве и революции, однако в книге нет никаких ссылок на такое произведение, как «Введение» 1895 года Энгельса к «Классовой борьбе во Франции», в котором предлагалась совсем иная перспектива. Цитируя определение Энгельсом демократической республики – «специфическая форма для диктатуры пролетариата», – Ленин пояснял, что «демократическая республика есть ближайший подход к диктатуре пролетариата»[228], что явно не одно и то же. О гипотезе Маркса, согласно которой революция в Англии могла бы произойти без разрушения государственной машины, Ленин говорил, что она уже не действительна вследствие развития милитаризма и бюрократии[229].

Книга «Государство и революция» проникнута глубоко демократическим и антибюрократическим духом, столь характерным для работы Маркса «Гражданская война во Франции», из которой Ленин во многом черпал свое вдохновение. Основная идея – это участие рабочих масс в управлении государством особого типа; это «полугосударство»[230], «устроенное… так, чтобы оно немедленно начало отмирать и не могло не отмирать»[231]. Ленин уточнял:

Ленин также утверждал:

Что же касается национального единства, то оно, по Ленину, могло быть сохранено в форме «добровольного централизма», добровольного «объединения коммун в нацию», добровольного «слияния пролетарских коммун»[234].

В целом книга держится исключительно на уровне общих понятий; к тому же следует помнить, что последняя глава об опыте русской революции 1905 года и февраля 1917 года так и не была написана, поскольку автору пришлось взять на себя все руководство Октябрьской революцией. Его огромная вера в административные способности рабочего класса, который на практике, однако, не обладал в этой области никакими навыками, была чересчур оптимистична (и вскоре это подтвердилось) и даже противоречила реалистическому признанию «разницы в степени сознательности и в степени активности» рабочей среды, что в ленинской концепции партии являлось определяющим моментом.

Помимо двух замечаний по ходу книги, там есть лишь одно место, где Ленин пишет о партии:

В русском оригинале не совсем ясно, говорится ли здесь о пролетариате, который сам «способен взять власть», или же только его партии как авангарде; однако в статье «Удержат ли большевики государственную власть?»[236], написанной в тот же период, Ленин не оставляет места сомнениям: оба эти понятия дополняют друг друга. Серьезнейшая проблема отношений между партией и Советами в процессе управления в книге вообще не рассматривается.

Отсутствие в книге систематического анализа роли партии в социалистическом государстве объясняется тем, что Ленин не предлагал единственной теории партии, подходящей к любой ситуации, но разрабатывал различные модели на основании эмпирических наблюдений в разные моменты. Не располагая опытом развития постреволюционного общества, из которого можно было бы извлечь общие выводы, Ленин придерживался тех положений «Гражданской войны во Франции», которые относились к проблемам партии. Лишь после двух или трех лет существования Советской власти Ленин смог дать свою общую установку, основанную на этом опыте. Как мы увидим, она резко отличалась от теории непосредственного классового господства, предложенной в «Государстве и революции».

5. Партии и власть после Октября

Ленин считал, что новый строй, установленный Октябрьской революцией, составляет суть диктатуры пролетариата[237], которая, как он писал,

Хотя Ленин давал диктатуре пролетариата множество различных определений, подчеркивая то ее твердость, то более «мягкие» стороны, в зависимости от обстоятельств, он никогда не говорил о ней как об однопартийной системе. Наоборот, в декабре 1917 года, перед выборами в Советы, Ленин подготовил декрет, предусматривающий пропорциональную систему выборов, основанную «на признании партийности и на осуществлении выборов организованными партиями»[239]. А спустя месяц он открыто защищал превосходство своей системы, поскольку «она дает возможность трудящимся, если они не довольны своей партией, переизбрать своих делегатов, передать власть другой партии и переменить правительство без малейшей революции»[240].

В той же мере и его идея о свободе печати предполагала многопартийную систему в условиях, когда запасы бумаги и общественные типографии передаются в распоряжение политических партий и других организаций общественного характера[241].

Однако Ленин делал четкое различие в вопросе о свободе для других партий и о возможности разделять с ними власть. По его мнению, большевистская партия «как партия большинства на Втором Всероссийском съезде Советов» имеет право и обязана «перед народом составить правительство»[242]. Опора правительства на крестьянство была расширена в период с ноября 1917 по март 1918 года, когда в правительство были включены левые эсеры, которые получили портфели народных комиссаров земледелия, юстиции и почт и телеграфа. Левые эсеры присоединились к революции, отойдя заблаговременно от правых и сумев получить большинство на двух Всероссийских съездах крестьянских депутатов в ноябре и декабре 1917 года.

Сразу после выборов в Учредительное собрание перед Лениным впервые встала проблема проверки демократических обещаний, которые дало его правительство. Накануне восстания он писал, что «при власти в руках Советов Учредительное собрание обеспечено, и его успех обеспечен… Такой „комбинированный тип“ все признавали»[243]. Выборы прошли по всем правилам в первые же недели Советской власти. Эсеры – особенно сильные в деревне – утвердились как самая многочисленная партия, в то время как большевики, имевшие большинство голосов в крупных городах, оказались на втором месте, получив четверть всех голосов[244]. Эсеры оспорили действительность выборов: списки их кандидатов были составлены еще до раскола, и при проверке бюллетеней выяснилось, что большая часть эсеровских депутатов, среди которых были многие старейшие деятели партии, оказалась среди правых. Согласно Ленину, «Учредительное собрание, выбранное по спискам, составленным до Октябрьской революции, явилось выражением старого соотношения политических сил»[245].

После отказа Учредительного собрания признать Советскую власть и ее основные декреты большевики и левые эсеры договорились о его роспуске. Ленин критиковал «ошибку, в которую впадают немногие из верхов большевизма», рассматривающие проблему «с формально-юридической стороны, в рамках обычной буржуазной демократии, вне учета классовой борьбы и гражданской войны»[246]. По его мнению, самым важным было то, что Советы, как «всенародные революционные организации, стали несравненно выше всех парламентов всего мира»; этот факт он подчеркивал «еще в апреле месяце»[247]. Сосуществование большевистского правительства, основанного и опирающегося на Советскую власть, с Учредительным собранием, в большинстве своем антибольшевистским, не могло, конечно, развиваться удовлетворительным образом. Кто-то должен был уступить, и в этом вопросе Ленин был непреклонен: «Ни за что на свете Советской власти не отдадим!»[248] За пять лет политической жизни, которые ему оставались, Ленин ни разу не усомнился в значении этого выбора, несмотря на ситуации, несравненно более сложные и непредвиденные, с которыми ему пришлось столкнуться как руководителю Советского государства.

Роспуск Учредительного собрания вызвал протест членов «Союза Спартака» в Германии, где с осуждением выступила Роза Люксембург[249]. Тем не менее Ленин не встретил больших трудностей в России, где политические традиции были совсем иными, а кампания «в защиту Учредительного собрания», поднятая правыми эсерами, особого успеха не имела. Многопартийная система, разработанная Лениным, продолжала действовать и в последующие шесть месяцев, позволив большевикам, эсерам и меньшевикам не только свободно обсуждать политический выбор внутри Советов, но и проводить свои собрания и печатать газеты, в которых в обстановке полной легальности высказывалась резкая критика в адрес правительства. Однако 9 ноября 1917 года были объявлены «особые переходные меры» против буржуазных газет, обвиненных в пособничестве мятежу. Месяц спустя многие руководители партии кадетов, наиболее значительной политической организации буржуазии, были временно арестованы на основании декрета от 11 декабря 1917 года, по которому они обвинялись в связях с белогвардейским мятежом на юге. Однако декрет не запрещал деятельности партии, которая продолжала выпускать большую часть своих газет вплоть до августа 1918 года.

Начало широкой вооруженной интервенции и гражданской войны весной – летом 1918 года коренным образом изменило положение дел. Не только кадеты, но также правое крыло эсеров и многие меньшевики (несмотря на несогласие их ЦК) поддерживали силы, ведущие войну с Советским государством, и принимали участие в многочисленных заговорах и антисоветских мятежах. Сознавая непрочность положения Советской Республики в этот момент, ВЦИК решил в июле 1918 года исключить представителей правых эсеров и меньшевиков, которые все еще входили в его состав, и призвал Советы следовать его примеру. Но и на этот раз обе партии не были запрещены, а свое решение ВЦИК впоследствии отменил.

В марте 1918 года левые эсеры вышли из правительства в знак протеста против Брест-Литовского мирного договора с немцами, который благодаря реалистической аргументации Ленина был в конце концов одобрен большинством большевистского руководства. На V съезде Советов в июле 1918 года 352 делегата левых эсеров (большевиков было 773) были признаны Лениным законной оппозицией, с которой следовало начать дискуссию. Но, потерпев поражение при голосовании на съезде, они покинули съезд и предприняли вооруженные выступления против правительства в Москве и других городах страны, а их ЦК организовал убийство германского посла в надежде вновь спровоцировать войну. Подобные действия неизбежно должны были вызвать репрессивные меры против этой партии. Все ее представители, имевшие отношение к этому убийству и мятежам, были изгнаны из Советов, а многочисленные ее руководители приговорены к различным срокам (до трех лет) заключения, хотя спустя какое-то время многие из них были амнистированы. И все-таки партия не была запрещена и в октябре смогла провести в Москве свой IV (и последний) съезд. Июльская авантюра вызвала массовый выход из партии ее членов и, несомненно, способствовала спаду ее влияния среди крестьян. Однако можно считать, что резкое снижение числа крестьянских представителей с 30,3% делегатов на V съезде Советов в июле до 0,6% (всего четыре делегата) на VI съезде в ноябре явилось в не меньшей мере и следствием репрессий, которым подверглась партия в этот крайне напряженный период. Это был переломный момент, последствия которого для всего характера советской демократии еще не оценены в достаточной степени. Прочие партии могли бы просуществовать еще несколько лет, но они имели возможность посылать все меньшее число своих представителей на съезды Советов, которые теперь становились ежегодными. Реальная возможность конституционной смены партии у власти, о чем Ленин говорил в начале года, была исключена. Непосредственным результатом вышесказанного не могло не быть обеднение политической жизни и дискуссий, которые до того времени были столь характерны для съездов Советов.

Разумеется, Ленин полностью отдавал себе отчет в происходящем и старался позволить другим партиям высказывать собственное мнение, пусть даже и критическое, но при условии, что они откажутся от каких бы то ни было попыток ликвидировать Советское государство вооруженным путем. Ноябрьский декрет 1919 года призывал руководителей партий, не избранных делегатами на съезд Советов, принять участие в работе съезда с правом совещательного голоса и выступления, а также с правом вносить резолюции, противоречащие линии правительства[250]. На съездах Советов в 1919 – 1920 годах Ленин вступал в деловую дискуссию с такими меньшевистскими и эсеровскими лидерами, как Мартов и Дан, одновременно защищаясь от товарищей по партии, которые были решительно против того, чтобы предоставлять столько прав политическим противникам, коих они уже считали своими врагами. Окончательно эти партии были распущены после кронштадтского мятежа, который они поддержали. Хотя их формально и не поставили вне закона, газеты обеих партий были закрыты, многие самые активные члены арестованы, а наиболее известным было разрешено покинуть пределы страны.

Можно предположить, что Ленин, как и раньше, считал эти меры временными. И действительно, в 1922 году в плане незаконченной статьи под названием «Заметки публициста» он еще раз возвращается к вопросу легализации меньшевиков[251]. В то же время Ленин отлично сознавал, что, хотя гражданская война и окончилась победой, в экономическом отношении страна находилась на самом низком уровне упадка, расстройства, дезорганизации, которые вызывали недовольство и отчаяние во всех слоях населения. Он вовсе не хотел предоставлять свободу партиям, поднимавшим мятежи и восстания, последствия которых даже сами партии были не в состоянии контролировать. Если, с одной стороны, репрессии были необходимы для выживания Советского государства, то, с другой – было ясно, что они тяжелейшим образом усилят авторитарные и бюрократические тенденции в стране, причем, возможно, даже в большей степени, чем сам Ленин мог предположить.

По его мнению, единственным способом возродить демократию в голодной, опустошенной, находящейся в состоянии хаоса России было привести в действие какой-то экономический механизм, и он с особой тщательностью и ответственностью решил добиться успеха в новой экономической политике, которая была принята взамен «военного коммунизма», и обеспечить принцип эффективного личного руководства на производстве вместо первоначальных «беспомощных, стихийных и случайных» мер рабочего контроля[252]. Идя на экономические уступки частной собственности в промышленности и торговле, он подчеркивал важность более строгого политического контроля, опасаясь, что это вынужденное отступление может превратиться в поражение. Он указывал: «Мы в гораздо более трудных условиях, чем при прямом нашествии белых»[253].

Хотя Ленин и надеялся на то, что удастся избежать методов Французской революции после Октября, который свершился почти без кровопролития[254], он, не колеблясь, одобрил красный террор, начавшийся с сентября 1918 года в ответ на антибольшевистский террор. К концу гражданской войны он стал принимать меры к тому, чтобы ограничить полномочия ЧК и утвердить положения, которые позволили бы «провести > серьезные умягчения» в ее деятельности[255]. Тем не менее и в 1922 году он еще так верил в необходимость террора, что написал народному комиссару юстиции Д.И. Курскому письмо, в котором предложил ему разные варианты дополнительной статьи уголовного кодекса, среди которых была поправка (не принятая), угрожавшая смертной казнью за пропаганду и агитацию, направленную на поддержку «международной буржуазии».

Годы жестокой борьбы за выживание, которая была немыслима без террора, отложились на воззрениях Ленина подобными крайностями, чреватыми явно опасными последствиями.

В октябре – ноябре 1918 года во время работы над книгой «Пролетарская революция и ренегат Каутский» Ленин придерживался установок «Государства и революции», защищая превосходство Советской власти, которая «дала невиданное в мире развитие и расширение демократии», не знающее прецедентов, поскольку оно «привлекает массы, именно эксплуатируемые массы к управлению» государством[257]. Он опроверг претенциозные заявления Каутского о том, что «класс… может только господствовать, но не управлять…». Управляют же «организации» или «партии»[258]. «Такой вздор, – заметил Ленин, – мог сказать только „парламентский кретин“»[259]. Первый период Советской власти с его народной инициативой и участием масс в жизни страны уже подходил к концу, и горький опыт должен был заставить Ленина пересмотреть свои позиции. В марте 1919 года с присущей ему честностью он отмечал исключительно низкий культурный уровень масс, который определял обстановку, отличавшуюся тем, что

Год спустя, противопоставляя коллективному руководству со стороны рабочего класса принцип личной ответственности, Ленин мог уточнить, что «господство рабочего класса» остается только «в конституции, собственности и в том, что именно мы двигаем дело»[261]. Если «мы» в «Государстве и революции» относилось ко всем трудящимся, то теперь оно охватывало лишь партию и ее руководящие органы, действовавшие «в интересах трудящегося народа», который в случае недовольства уже не имел возможности выбрать другое руководство. Весной 1920 года в книге «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме» Ленин наконец сформулировал отношения между партией и Советами:

В конце 1920 года в речи на съезде профсоюзов Ленин выразил этот отход от положений книги «Государство и революция» еще более четко:

По случаю X съезда партии в марте 1921 года Ленин заявлял:

В общем выводе о международном положении содержалось четкое указание на ситуацию в России, где, как признал Ленин, «наш пролетариат в большей части своей деклассирован»[265]. Учитывая это весьма опасное положение, съезд решил еще больше усилить партийную дисциплину и запретить любые фракционные группировки и платформы, хотя и постановил периодически выпускать дискуссионный бюллетень и организовывать специальные обсуждения спорных вопросов.

Примечательно, что именно в момент, когда считалось необходимым «прикрыть» вне- и внутрипартийную оппозицию, Ленин защищал полезность определенного плюрализма, способного вызвать инициативу в народе и противостоять, по его мнению, все более усиливающимся бюрократическим опасностям в стране. Такие опасности стали особенно очевидными в ходе дискуссии о профсоюзах, которая открылась перед X съездом партии и продолжалась в ходе его. Ленин выступил против идеи Троцкого об «огосударствлении профсоюзов», хотя в 1918 – 1919 годах он сам считал это «неизбежным»[266]. Теперь же он обвинил Троцкого в том, что он подошел к вопросу «как администратор»[267], когда потребовал включения профсоюзов в государственный аппарат, поскольку, мол, и первые и второй в одинаковой мере представляют рабочих. Согласно Троцкому, выходило, что профсоюзы не должны защищать интересы рабочего класса в рабочем государстве. Ленин утверждал, что так рассуждать об уже сложившемся государстве было бы «абстракцией»; практически речь шла о том, что «государство у нас рабочее с бюрократическим извращением»[268]. И рабочие организации надо было «использовать для защиты рабочих от своего государства»[269]. По Ленину, советские профсоюзы должны были в данный момент заниматься не «классовой экономической борьбой», а, скорее, «неклассовой экономической борьбой», то есть борьбой «с бюрократическими извращениями советского аппарата, в смысле охраны материальных и духовных интересов массы трудящихся путями и средствами, недоступными для этого аппарата»[270].

В конце жизни Ленин признал, что советский «госаппарат… в наибольшей степени представляет из себя пережиток старого, в наименьшей степени подвергнутого сколько-нибудь серьезным изменениям. Он только слегка подкрашен сверху, а в остальных отношениях является самым типичным старым из нашего старого госаппарата»[271]. Чтобы его обновить, он предлагал установить новые методы контроля, которые вовлекали бы в это рабочих и крестьян[272], считая их союз основным условием выживания Советского государства.

В своих последних письмах Ленин выражал беспокойство по поводу того, что в рамках нового Союза Советских Социалистических Республик, который только что рождался, будет трудно «защитить российских инородцев от истинно русского держиморды», от «нашествия того истинно русского человека, великоросса-шовиниста, в сущности, подлеца и насильника, каким является типичный русский бюрократ». Он признавал, что «сильно виноват перед рабочими России за то, что не вмешался достаточно энергично и достаточно резко» и не выступил против предложения Сталина, направленного на то, чтобы поглотить прочие Советские республики, растворить их в РСФСР, где они, как он считал, окажутся в невыгодном положении при сношениях с русским государственным аппаратом[273]. Менее чем за неделю до этого в своем знаменитом «Завещании» он говорил, что его беспокоит «необъятная власть», сосредоточенная в руках Сталина. Он предлагал партии обдумать способ перемещения Сталина с должности Генерального секретаря, на которую он был избран в 1922 году[274].

Во время длительной болезни, предшествовавшей его смерти, которая наступила 21 января 1924 года, Ленин рассматривает особенности советского развития, связанные с победой революции в отдельной малоразвитой стране.

Ленин понимал, что Россия – страна на стыке Запада и Востока – «…могла и должна была явить некоторые своеобразия, лежащие, конечно, по общей линии мирового развития, но отличающие ее революцию от всех предыдущих западноевропейских стран и вносящие некоторые частичные новшества при переходе к странам восточным»[276].

6. Ленин как международный руководитель

Хотя основная деятельность Ленина проходила в России, он всегда с огромным интересом следил за борьбой международного рабочего движения. До мировой войны он участвовал в нескольких конгрессах II Интернационала и в течение ряда лет был членом его секретариата. После 1914 года, когда II Интернационал был парализован шовинизмом, Ленин активно выступил «против течения» вместе с социалистами – противниками интервенции в других странах – и быстро завоевал международный авторитет. Его усилия по созданию III Интернационала увенчались успехом в марте 1919 года – образованием Коминтерна, в руководстве которого он всегда играл самую активную роль, несмотря на неотложные дела и обязанности, связанные с его деятельностью как главы Советского правительства.

После образования Коминтерна, наблюдая за подъемом революционного движения, Ленин верил, что вскоре будет основана «Всемирная Федеративная Республика Советов»[277]. Отдавая себе отчет в том, что гораздо труднее начать революцию в Западной Европе, чем в России, он не учел и недостаточно оценил, с какой силой и насколько прочно укоренились идеи реформизма среди трудящихся в странах с вековыми традициями буржуазной демократии. Тем не менее на III конгрессе Коминтерна он придерживался «крайне правых» позиций и критиковал тех, кто выступал в духе революционного ирреализма, «слишком часто заменяя трезвый учет не очень благоприятной для немедленного и непосредственного революционного действия обстановки усиленным маханием красными флажками»[278]. В 1920 году в работе «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме» он подчеркивал, что западным коммунистам, как основным адресатам книги, необходимо «исследовать, изучить, отыскать, угадать, схватить национально-особенное, национально-специфическое», и призывал «все силы, все внимание сосредоточить… на отыскании формы перехода или подхода к пролетарской революции»[279].

В то же время Ленин уделял большое внимание колониальным и полуколониальным странам, чей революционный потенциал признал уже давно, подчеркивал необходимость для европейского рабочего движения действовать сообща с народами этих стран в борьбе против империализма и настаивал на праве наций на самоопределение. Ленин сыграл важную роль в дискуссиях по национальному и колониальному вопросам, которые приобрели большое значение начиная со II конгресса Коминтерна.

В наброске тезисов к этому конгрессу он подчеркивал «обязательность для сознательного коммунистического пролетариата всех стран относиться с особенной осторожностью и с особым вниманием к пережиткам национальных чувств в наиболее долго угнетавшихся странах и народностях» и указывал на необходимость крепить международную солидарность[280]. Он подчеркивал при этом, что «нельзя ограничиваться в настоящее время голым признанием или провозглашением сближения трудящихся разных наций, а необходимо вести политику осуществления самого тесного союза всех национально- и колониально-освободительных движений с Советской Россией…»[281].

В самой последней статье, датированной 2 марта 1923 года, Ленин пророчески указал на будущие победы революции именно в тех регионах, где колониальный гнет был и продолжал оставаться наиболее сильным: