Между Лондоном и Москвой: Воспоминания и последние записи

Причины краха

Трагизм того, что мы войну проиграли, усугубляется тем, что мы могли ее выиграть.

Первой причиной проигрыша войны несомненно была неожиданно большая сила сопротивления Красной Армии под сильным руководством Сталина, а также использование американских поставок вооружения.

Существенной причиной поражения Германии была, далее, все сильнее проявлявшая себя в ходе войны вражеская авиация, которая в конце войны оказалась в состоянии разрушить европейские производственные объекты, после чего мы потеряли свое превосходство в воздухе.

К этому присовокупились военная несостоятельность Италии, превосходство вражеской противолодочной обороны, трудности в организации сухопутных войск и сыгравшее роковую роль взаимопереплетение компетенций в отдельных командных органах. Без сомнения, сюда следует отнести также и, пожалуй, одну из ошибок нашей правительственной системы, состоявшую в том, что никогда не удавалось осуществить обмен мнениями в кругу имперского кабинета под председательством фюрера. Таким образом, решения принимались мозгом одного человека, зачастую без заслушивания мнения другой стороны.

В качестве особенно важной причины проигрыша войны должна быть названа и внутренняя оппозиция, которая все ощутимее возникала в высшем гражданском и военном руководстве по мере возрастания тяжести ведения войны. Сюда относятся и такие важные факторы, как, к примеру, начальник военной разведывательной службы (имеется в виду начальник абвера адмирал Канарис. — Перев.), а также начальник генерального штаба (уволенные Гитлером в отставку генерал-полковники Гальдер и Гудериан. — Перев.), министры, высокопоставленные государственные чиновники, генералы[158] и т. п.

Эта количественно даже и небольшая оппозиция оказывала столь роковое по своим последствиям воздействие потому, что отдельные ее приверженцы принадлежали к высшему руководству и занимали в рейхе ключевые позиции.

Еще всего за неделю до смерти фюрера я имел беседу с ним, в которой он охарактеризовал проблему люфтваффе как военную причину нашего поражения. Он, по его словам, вновь и вновь говорил об этом с Герингом, но Геринг никакой не специалист в технике, да и слишком мало разбирался в типах самолетов. Когда, например, было объявлено об американском четырехмоторном бомбардировщике [«Летающая крепость»], Геринг сказал ему: это именно тот тип самолета, который он так желал видеть на вооружении у врага, ибо его легче всего уничтожить. Он целыми часами спорил с Герингом о типах самолетов и высказывал ему свои совершенно расходившиеся с геринговскими взгляды, но тот со всей силой своей крупной личности отстаивал собственные убеждения, которым он, фюрер, как неспециалист, не мог противопоставить соответствующие доводы. Начиная с 1940 г. люфтваффе, по его мнению, больше серьезно не развивалась. Министерство авиации обюрократилось. Производство и типы выпускаемых самолетов определялись отнюдь не техническими и хозяйственными знаниями, и в результате развитие застопорилось.

Сам я на следующий день после имевшего тяжелые последствия воздушного налета на Гамбург в июле 1943 г. сказал фюреру: мы либо приведем «люфтваффе в порядок», либо войну проиграем. Но, к сожалению, в порядок люфтваффе так приведена и не была.

К еврейскому вопросу

С первого же момента моей принадлежности к НСДАП я пытался добиться пересмотра ее антисемитских принципов или по крайней мере эволюционного развития в еврейском вопросе посредством numerus clausus[159]. Я верил тогда в возможность осуществления моих ожиданий на возрастание терпимости к евреям.

Совершенно несомненно, что еврейская проблема существовала в Германии еще до 1933 г. Евреи приобрели значительное влияние во многих областях общественной жизни германской нации. Они занимали видное положение почти повсюду: в немецкой культуре, прессе, кино, театре, а особенно, разумеется, в экономической и финансовой жизни. Один известный франкфуртский еврей, многолетний друг нашей семьи, часто говорил мне тогда с большой тревогой об этом. Сам он считал, что поведение определенных немецких или иммигрировавших евреев рано или поздно приведет к крупным конфликтам.

После обнародования в сентябре 1935 г. [антисемитских] нюрнбергских законов я долго и подробно беседовал с фюрером по еврейскому вопросу. Я настойчиво обращал внимание Адольфа Гитлера (который после заключения германо-английского соглашения о флотах питал ко мне большое доверие) на отрицательные внешнеполитические последствия этих законов. Из его высказываний и сообщений у меня тогда сложилось впечатление, что в результате только что произведенного законодательного урегулирования процесс этот завершен и евреи — хотя и в значительно ограниченной мере — сохранят у нас вполне приличные возможности жизни и материальное положение. Дальнейшая позиция Гитлера, а также партийного руководства в общем и целом не казалась мне до 1936 г., т. е. до моего отъезда в Лондон, неблагоприятной для спокойного развития тенденции к толерантности.

По возвращении в Берлин в качестве министра иностранных дел в 1938 г. я обнаружил полностью изменившуюся ситуацию. Нюрнбергские законы вызвали сильную реакцию у еврейства во всех странах мира, особенно в США, и последствием этого стали острейшие нападки на национал-социалистическую Германию прежде всего в иностранной печати. Это в свою очередь побудило фюрера занять в еврейском вопросе гораздо более жесткую позицию. Так возник circilus vitious[160]!

В связи с убийством советника нашего посольства в Париже фон Рата евреем Грюншпаном в ноябре 1938 г. произошли известные эксцессы против евреев[161]. Как только я узнал о них, я сразу же отправился в Оберзальцберг. Я заявил Гитлеру, сколь серьезное воздействие такие незаконные антисемитские меры могут оказать на собственный народ, а также указал на неизбежные тяжелые политические последствия этих эксцессов. Во время беседы он со всей серьезностью сказал мне, что не всегда можно определять ход событий так, как хотелось бы, и что все будет снова введено в упорядоченные формы. У меня сложилось впечатление, что Гитлер и сам был ошеломлен масштабом этих событий и вызванной ими реакцией.

В течение зимы 1938/39 г. я несколько раз, однако безуспешно, говорил с фюрером о необходимости полного восстановления того положения, которое существовало до указанных эксцессов. Затем я представил ему план организации добровольного выезда евреев за границу с разрешением им вывезти часть своего имущества. Многие евреи тогда эмигрировали, хотя другие страны, особенно США, создали немецким евреям огромные трудности при иммиграции.

С началом войны противостояние национал-социалистической Германии и интернационального еврейства стало принимать в пропаганде обеих сторон все более острые формы. Установка Адольфа Гитлера сделалась еще более бескомпромиссной, и говорить с ним по еврейскому вопросу становилось все труднее. Несмотря на это, я в годы войны неоднократно указывал на большие внешнеполитические проигрыши от антиеврейской политики. Нс только США, но и правительства ряда нейтральных стран в своей пропаганде тоже создавали нам серьезные трудности из-за еврейского вопроса. Источником этих трудностей в большинстве случаев являлся англо-американский мир. Я постоянно разъяснял Гитлеру, что эта без надобности возникающая вражда мирового еврейства равнозначна вражде еще одной дополнительной великой державы.

Адольф Гитлер, напротив, все более приходил к убеждению, что мировое еврейство систематически готовило войну против Германии и в конечном счете ответственно за ее развязывание.

Он считал, что только англо-американское еврейство сорвало единение с Англией, к которому он стремился. Перед войной и после начала войны с Россией он придерживался мнения, что за коммунистической угрозой на Востоке тоже стоит интернациональное еврейство и что именно оно привело Сталина к намерению путем комбинированного нападения с Востока и Запада победить и большевизировать Германию.

Тем не менее я неоднократно излагал Адольфу Гитлеру противоположные взгляды по вопросу о еврейском влиянии. Вторая мировая война, по моему убеждению, разразилась потому, что Англия заняла враждебную позицию в отношении германских притязаний. Конечно, еврейское влияние вполне могло играть при этом способствующую возникновению войны роль, но первичную причину войны следовало искать не здесь. Она, напротив, объяснялась тревогой английских империалистов за сохранение европейского баланса. Во время этих бесед я ссылался на два примера: на времена Наполеона, когда евреи в Англии еще не имели никакого сколько-нибудь значительного влияния (Ротшильды заняли свое высокое положение только после Ватерлоо), а англичане тем не менее с ожесточением воевали против французского императора; позже кайзер Вильгельм II, хотя он и являлся другом немецких евреев, был провозглашен врагом Англии.

Но переубедить Адольфа Гитлера было невозможно, и он постоянно повторял мне, что в этом вопросе я ничего не смыслю. Он был и оставался убежденным в том, что война исходит от еврейства Англии, Франции и прежде всего США и что американское еврейство, почти безраздельно владея американской прессой, систематически готовило войну и подстрекало Рузвельта занимать враждебную Германии позицию и проводить соответствующую политику. Мои предложения по изменению нашего курса в политике по отношению к евреям отбрасывались.

После победы над Польшей и Францией Гитлер передал вопросы обращения с евреями в оккупированной Европе в ведение Гиммлера. О его акции по переселению сначала немецких евреев, а потом и евреев из всех захваченных областей на Восток я получил информацию лишь позже, да и то неполную. Лагерь в Терезиенштадте[162], например, еще в 1944 г. подвергся инспектированию Международным Красным Крестом. Поскольку инспекция проводилась при содействии министерства иностранных дел, я получил о ней отчет, из которого следовало, что существующие там условия были признаны удовлетворительными. Более подробных сведений (особенно о других лагерях) я не получал, поскольку, как уже сказано, эти вопросы были по приказу фюрера объявлены компетенцией исключительно рейхсфюрера СС. Под предлогом, что это внутренние административные дела, министерство иностранных дел было категорически лишено права вмешиваться во все, касавшееся евреев.

Когда я в 1943 г. в моей памятной записке представил фюреру несколько предложений по изменению политики в еврейском и церковном вопросах, он заявил мне, что придерживается во всем этом совершенно противоположных взглядов. Даже последовавшая затем сравнительно спокойная беседа по этим вопросам ни к какому позитивному результату не привела. Гитлер сказал мне тогда: «Во внешней политике вы понимаете, а вот в еврейском вопросе — ровным счетом ничего; в этом деле лучше всего разбирается Геббельс. Министерство же иностранных дел на это неспособно, да и не для того оно существует». Тем не менее я привел все аргументы, которые могли показать, насколько сильно наше положение в ставшей гораздо тяжелее войне могло бы быть облегчено в результате мира в области мировоззрения. Ответ Гитлера гласил: «Это полная недооценка проблемы и наивное о ней представление. Эта война — война мировоззрений между еврейско-большевистским и националистическим мирами, и борьба эта дипломатическими средствами выиграна быть не может. Решающее слово здесь принадлежит оружию».

В той мере, в какой министерство иностранных дел вообще занималось еврейским вопросом, оно решительно действовало в направлении его радикализации. Во многих случаях оно действительно добивалось компромиссных решений. От самого Гитлера министерство иностранных дел получало по еврейскому вопросу указаний мало. Они ограничивались в общем и целом дипломатическими представлениями, долженствующими побудить правительства дружественных стран уделять еврейскому вопросу больше внимания и убрать всех евреев с влиятельных постов. Но и тут возникали разногласия с нашими союзниками. Так, однажды фюрер Передал мне, что в занятой итальянцами части Франции раскрыта крупная еврейская шпионско-диверсионная организация. Я получил задание сделать Муссолини серьезное представление по этому поводу. В процессе нашей дипломатической работы с нейтральными государствами становилось все более заметно, что там даст себя знать сильно направленное против нас еврейское влияние.

В 1944 г. высказывания Гитлера все больше концентрировались на столкновениях, с еврейством. В конце концов им овладел тупой фанатизм. Но вплоть до 22 апреля 1945 г., когда я в последний раз видел его в Имперской канцелярии, он лишь одним-единственным словом обмолвился о массовом убийстве евреев. Поэтому я и по сей день не могу поверить в то, что именно он распорядился об умерщвлении евреев, а предполагаю, что Гиммлер поставил его перед свершившимися фактами.

Добровольная ответственность

«…Как я полагаю, процесс проводится с целью, в частности, установить вину Германии за эту войну. Думаю, что вопрос, какие причины, основания и события привели к возникновению войны, в настоящее время и при нынешних условиях едва ли может быть окончательно решен какой-либо инстанцией. Речь так или иначе шла бы о приговоре, вынесенном судом, который состоит из представителей бывших враждебных Германии держав. Будь этот суд даже преисполнен самым честным стремлением судить объективно, непредвзято и справедливо, приговор его в конечном счете все равно явится субъективным. Ожидать чего-либо иного кажется мне нелогичным и почти выходящим за пределы человеческих возможностей.

Далее, я спрашиваю себя, может ли такой трибунал, согласно действующему международному праву — как с точки зрения своей компетенции, так и характера судопроизводства, — претендовать на ту правовую основу, которая необходима для того, чтобы судить прежде суверенное правительство, несущее ответственность только перед собственным народом. Не найдется, пожалуй, и никакого закона для вынесения такого приговора, который в соответствии с правовыми понятиями имел бы и обратную силу.

Будь Адольф Гитлер сегодня жив, он взял бы на себя всю ответственность за последствия этой войны и не позволил бы, чтобы эту ответственность разделил с ним кто-либо из его приверженцев. Но Адольф Гитлер мертв. Таким образом, теперь должна быть установлена ответственность других лиц. Если очевидная потребность в определении ответственности должна быть удовлетворена путем добровольного принятия ее на себя мною и, вероятно, также и другими сотрудниками фюрера и тем самым можно будет избежать намеченных судебных процессов против других немцев, я как бывший министр иностранных дел Адольфа Гитлера готов сделать такой шаг и добровольно взять на себя всю ответственность за действия всех арестованных немцев, женщин и мужчин, представляющих наш режим.

Я готов к этому, желая быть полезным примирению и будущей дружбе между американским, английским, французским и русским народами, с одной стороны, и немецким — с другой. Ибо эти процессы, вместо того чтобы служить примирению, как я полагаю, вносят лишь новую ненависть между народами…»

Как имперский министр иностранных дел, я был обязан проводить в жизнь внешнеполитические директивы и указания Адольфа Гитлера. За предпринятые при этом лично мною внешнеполитические действия я несу полную ответственность.

«Свидетели» и «документы»

Как я слышал, господа фон Вайцзеккер [статс-секретарь министерства иностранных дел] и д-р Эрих Кордт ныне высказываются таким образом, будто они часто выступали моими оппонентами при проведении мною внешней политики фюрера. По этому поводу я констатирую: как г-н фон Вайцзеккер, так и д-р Кордт бесчисленное множество раз, постоянно, вновь и вновь выражали мне свою преданность и удовлетворение происходившими событиями. Вряд ли кто еще более сердечным образом поздравлял меня при внешнеполитических успехах, чем они оба.

В результате кадровых перестановок я перевел Вайцзеккера к Ватикан, ибо в Берлине мне нужен был такой статс-секретарь, который мог бы лучше вести переговоры с партией. Еще до своего отбытия в Рим г-н Вайцзеккер сердечно поздравил меня с коим 50-летием. Даже если он действительно был принципиально не согласен с германской внешней политикой, то ни в одной беседе он мне этого своего несогласия никогда не высказывал. Если же он говорил это другим за моей спиной, то это свидетельствует об особенности его характера и дает возможность соответственно считать, что его нынешние показания объясняются приспособленчеством. Надо принять во внимание и то, что Вайцзеккер был информирован о внешнеполитических событиях лишь частично, а о том, что происходило между мной и Адольфом Гитлером, вообще никакой информации не имел. Правда, я делал все для того, чтобы приблизить Вайцзеккера к фюреру, но тот его допускать к себе не желал, и тут я ничего поделать не мог. Если же сегодня Вайцзеккер утверждает, будто это именно я не допускал его к фюреру, то он совершенно точно знает, что это извращение фактов.

С Кордтом я о крупных проблемах политики почти никогда не говорил. Он занимался только текущими делами. И он тоже никогда не давал почувствовать мне своей какой-либо оппозиционности к нашей внешней политике. Начиная с 1934 г. он постоянно находился при мне и годами всём сердцем воспринимал наши успехи. Я относился к нему не без симпатии, хотя временами он казался мне несколько скрытным. Из-за его перегрузки делами я часто давал ему продолжительный отпуск, а позже направил на заграничную работу в Восточную Азию. Эта мера не имела к политике никакого отношения: должность Кордта никогда не была столь важна, чтобы я вел с ним политические беседы принципиального характера.

Если сегодня эти господа подвизаются в качестве «свидетелей» против меня, то с человеческой точки зрения это печально. Годами сотрудничая со мной, они показывали совершенно иное лицо. Но в обстановке сегодняшнего психоза возможна ведь любая смена взглядов[163], и при бесхарактерности многих, слишком многих людей меня это уже не удивляет. Уверен, что Обвинение при некотором нажиме сможет получить почти от каждого сотрудника министерства иностранных дел любые показания против меня, какие только оно захочет. Констатация печальная, но верная.

Переводчик Шмидт, нынешний коронный свидетель наших противников, когда я пришел в министерство иностранных дел, уже принадлежал к числу высокопоставленных чиновников и служил в отделе переводов. Я приблизил его к себе позлее, когда искал переводчика для фюрера. До этого я переводил (очевидно, с английского и французского. — Перев.) Адольфу Гитлеру сам, но потом фюрер больше не пожелал этого, Шмидт стал первоначально привлекаться для обслуживания некоторых иностранных визитеров, а затем все больше использовался фюрером и мной. Я позаботился о том, чтобы с согласия фюрера он был причислен к высшим чиновникам министерства. Само собой разумеется, его незаурядный талант укрепил его положение при фюрере, но шанс сделаться известным личным переводчиком Адольфа Гитлера дал ему я.

Позже (думаю, это было в 1940 или 1941 г.) я назначил Шмидта наряду с его переводческой работой начальником министерской канцелярии. Как таковой он занимался отнюдь не политической, а регистраторской деятельностью. О политике или политическом планировании я со Шмидтом никогда никаких разговоров не вел; не делал этого и фюрер. Обо всем этом он мог быть информирован только косвенно. Для нас он был и оставался переводчиком, а в остальном — руководителем моего берлинского министерского бюро, чтобы держать там документы в порядке, когда я (как это обычно имело место в течение всей войны) находился в моей полевой ставке.

Шмидт вел себя тогда по отношению ко мне вполне лояльно. Никакой критики режима, нашей внешней политики или учреждений третьего рейха из его уст я ни разу не слышал. Наоборот, у меня сложилось впечатление, что Шмидт был настроен по отношению ко всему этому вполне позитивно и в своей роли пользующегося международной известностью переводчика фюрера чувствовал себя прекрасно. Фюрер оказывал ему явное предпочтение.

Если Шмидт в зачитанной здесь перед судьями памятной записке утверждает, что «с самого начала намерением национал-социалистической внешней политики было господствовать в Европе», то это не только неправда: в силу своего должностного положения он даже не мог судить об этом. Когда теперь Шмидт используется союзническим Обвинением (сэр Максвэлл Файф) в качестве коронного свидетеля против немцев, то это для меня еще одно разочарование в человеке.

Посол Гаус[164] многие годы был моим ближайшим сотрудником. Он работал у меня еще при тогдашнем министре иностранных дел фон Нейрате. Я считал его тогда умным, опытным, а прежде всего порядочным человеком и рассчитывал, что именно он в тогдашних порой довольно трудных условиях может быть полезен мне в отношениях с некоторыми господами из министерства.

Став министром, я сделал Гауса своим близким сотрудником. Я предложил тогда фюреру принять его в партию, хотя его жена была наполовину еврейка, а затем добивался, чтобы ему за его верное сотрудничество был пожалован золотой партийный значок. Правда, фюрер на это не пошел, но подарил Гаусу свою фотографию с весьма сердечной надписью. Гаус со слезами на глазах благодарил меня, и это, казалось, говорило о том, как он тронут. Он сказал мне тогда: «Господин министр, благодарю вас — вот уже более 25 лет я прослужил в министерстве, и это первая награда, которую я получил!» Я еще в 1944 г. полностью прикрывал Гауса и его жену от всех нападок со стороны партии, которая неоднократно обращалась ко мне с требованием удалить его из министерства, и раз навсегда прекратил эти нападки, дав ему такую характеристику, какую заслуживает только близкий и самый лучший сотрудник. Эта характеристика должна находиться в его личном деле, хранящемся в Партийной канцелярии.

С Гаусом я обсуждал все вопросы большой политики. Каждая моя памятная записка фюреру обязательно просматривалась Гаусом, зачастую я устно обсуждал ее с ним, прежде чем продиктовать на машинку. Не было такой важной входящей или исходящей телеграммы, ни одной инструкции важного значения нашим зарубежным представителям, которую Гаус не видел бы, не обговаривал со мной, а часто и сам формулировал. Как до, так и во время войны Гаус принимал в качестве моего ближайшего сотрудника участие во всех внешнеполитических акциях и содействовал их проведению. В принципе я консультировался с ним даже раньше, чем со статс-секретарем. Когда по моему предложению фюрер дал ему ранг посла, я причислил его к старейшим послам министерства.

Гаусу известно о тех серьезных разногласиях, которые возникали у меня с Адольфом Гитлером в течение ряда лет. Он почти единственный хорошо знает, как я порой почти в отчаянии возвращался от Гитлера, поскольку все мои попытки добиться изменения политики в еврейском и церковном вопросах оставались безуспешными, а мои попытки во время войны побудить фюрера пойти на мирный зондаж тоже не имели никакого успеха. Только с одним Гаусом говорил я о таких расхождениях, в которые ни в коем случае нельзя было втягивать более широкие круги; разумеется, внешне я должен был из государственных соображений Демонстрировать иную позицию.

В 1942 г. я после серьезного спора с фюрером, вернувшись к себе, обрисовал Гаусу всю ситуацию. В ответ Гаус сказал мне, что сейчас, во время войны, уход министра иностранных дел в отставку — это катастрофа, которую я никоим образом не имею права устроить фюреру и стране.

То, что сегодня Гаус занимает столь жалкую позицию[165], о которой сообщили мне мои защитники после своей беседы с ним и которая полностью служит интересам Обвинения, — это самое печальное из всех моих печальных переживаний. Если он скажет правду, это будет лучше и для германского дела и для него самого.

Гендерсон и Уиано

В соответствии с моим представлением о государственных интересах я никогда не позволял того, чтобы во внешний мир проникал даже малейший намек на внутренние разногласия, дабы не поставить этим под угрозу желательные дипломатические решения. Это давало противнику возможность легко навесить на меня ярлык министра иностранных дел «жесткого курса» или даже приверженца «партии войны». Эта понятная с английской точки зрения пропаганда, к сожалению, оказывала свое воздействие и на те германские круги (думаю, даже на д-ра Геббельса[166]), которые из личных соображений охотно распространяли утверждение, будто я желал войны против Англии, потому что «в Лондоне со мной плохо обращались».

Во главе тех, кто оперирует такими фантастическими измышлениями личного характера насчет исторических фактов, стоит бывший британский посол в Берлине сэр Невилл Гендерсон со своей книгой «Провал одной миссии» («Failure of a Mission»), появившейся еще во время войны и уже тогда оказавшей немалое пропагандистское воздействие.

Хочу остановиться здесь на наиболее злостных извращениях и лживых утверждениях этой книги, ибо версия Гендерсона служит ныне одним из краеугольных камней тезиса о вине Германии за войну. Гендерсон утверждает, будто я проводил «своекорыстную политику» и давал фюреру во время польского кризиса «роковые советы». Под «роковыми советами» Гендерсон подразумевает то, что я якобы сказал фюреру: Англия на защиту Польши не выступит. Это главный тезис книги; тем самым он хочет доказать вину Гитлера, мою вину и вину Германии за войну.

Истина же противоположна, и она стала в данном случае очевидна для всего мира даже в результате Нюрнбергского процесса. Мне достаточно сослаться на документ ТС 75 (см. с. 93–99) о приостановке выступления германской армии 25 августа 1939 г. и указать на мои попытки оказать в те дни влияние на Гендерсона в духе примирительной позиции его правительства.

Примечательно, что нюрнбергское Обвинение отклонило распространенный на весь мир тезис Гендерсона о моем якобы ошибочном совете Гитлеру и в так называемом письме Трибунала, наоборот, утверждает: я знал о том, что Англия будет сражаться, и тем не менее ничего не сделал для ликвидации кризиса в августе 1939 г., что опять же давно документально опровергнуто.

Следует упомянуть и о другом утверждении Гендерсона, из которого особенно видны его клеветнические намерения. Гендерсон заявляет, будто я в 1937 г., будучи тогда германским послом в Лондоне, «интриговал» против посылки имперского министра иностранных дел фон Нейрата в качестве представителя германского правительства на коронацию [Георга VI]. На самом же деле все было наоборот. Именно я особенно энергично выступал за посылку фон Нейрата на эту церемонию в интересах улучшения германоанглийских отношений. Это сам Гитлер был против; только по моему настоянию он решил послать на коронацию в качестве своего специального представителя фельдмаршала Бломберга. Итальянцы же ввиду своих разногласий с Англией по испанскому вопросу послать представителя своего короля вообще отказались.

В качестве моей никогда не имевшей места «интриги» против г-на фон Нейрата Гендерсон указывает на то, что я будто бы опасался, что тот «вскроет» провал моей деятельности в качестве посла в Лондоне. Это утверждение в устах дипломата звучит почти по-детски. Моя миссия в Лондоне не могла привести к успеху, потому что британская политика, как это сегодня ясно каждому, была направлена против Германии. Если бы я рекомендовал Адольфу Гитлеру, учитывая интересы Англии, отказаться от усиления Германии, вот тогда бы я был в Лондоне persona gratissima[167], вот тогда бы мистер Гендерсон сам приветствовал бы меня вытянутой вверх рукой и стал моим другом. Но я представлял в Лондоне сильную Германию, желающую быть с Англией на равных, и потому против меня велась не только политическая, но и персональная борьба при помощи высосанных из пальца баек. С точки зрения английской пропаганды тезис о вине Германии за войну, может быть, логичен и понятен, но печально, когда это подкрепляют своей болтовней сами немцы.

Особенно нагло и бессмысленно гендерсоновское утверждение, будто неудача моей лондонской миссии уже гораздо раньше побудила фюрера отозвать меня, как только найдется подходящее для меня место! Гитлер якобы назначил меня министром иностранных дел только потому, что в Берлине я смогу «причинить меньше вреда», чем в Лондоне! Такие утверждения не свидетельствуют о большом понимании сути дела. Осознание усиления Германии было в Англии непопулярным, и ни один дипломат в мире при тогдашних условиях не смог бы сделать его популярным у англичан. Если бы фюрер тогда действительно отвергал мои внешнеполитические оценки, ему наверняка не пришло бы в голову сделать меня министром иностранных дел. А когда Гендерсон заодно заявляет, что никто не сделал больше для ускорения начала войны, чем я, то тут можно констатировать только одно — его собственное донесение лорду Галифаксу, опубликованное в английской «Голубой книге», так же ясно опровергает это утверждение, как и показания свидетелей на Нюрнбергском процессе. По Гендерсону, я назвал польскому послу те условия, которые Гитлер великодушно хотел предоставить Польше, «диктаторскими условиями». В действительности же мы в течение всей зимы с ангельским терпением вели переговоры с Польшей и сообщение посла Липского (когда Польша в конце марта 1939 г. была уже уверена в английской гарантии), что дальнейшее продолжение обсуждения данцигской проблемы означает войну, явилось для нас совершенно неожиданным. В описании этого хода развития особенно отчетливо видна вся неискренность книги Гендерсона.

25 августа 1939 г. в 19 часов Гендерсон в телеграмме виконту Галифаксу сообщал:

«Господин Гитлер упомянул, в частности, следующие пункты:… он не заинтересован в том, чтобы побудить Великобританию нарушить данное Польше слово; он не желает показать себя упрямым в соглашении с Польшей; для того, чтобы прийти к договоренности с нею, достаточно одного лишь жеста со стороны Англии, дающего понять, что Польша не должна демонстрировать свою несговорчивость. После того как я попрощался с г-ном фон Риббентропом, он прислал в посольство д-ра Шмидта с текстом устного решения и одновременно с сообщением самого г-на фон Риббентропа, в котором говорилось, что г-н Гитлер желает соглашения с Англией, и в котором он настоятельно просил меня убедить правительство Его Величества отнестись к этому предложению весьма серьезно».

Почему же именно эту телеграмму Гендерсон не упоминает в своей книге? Ответ на этот вопрос один: отсюда было бы видно мое желание достигнуть с Англией мирного решения, а это как раз и не укладывается в рамки его тенденциозной книги.

Ошеломляет та наглость, с какой Гендерсон утверждает, что он не понял предложений фюрера от 30 августа 1939 г., когда я в одиннадцатом часу ночи зачитал ему их по телефону. Сегодня твердо установлено, что основные пункты этих предложений он уже через два часа после нашего телефонного разговора в точности передал по телеграфу в Лондон и не позднее утра 31 августа они уже имелись в Варшаве.

Неверно и утверждение Гендерсона, что Гитлер 31 августа не желал никаких прямых переговоров с Польшей. Если бы польский посол во второй половине того дня был бы уполномочен принять наши предложения, Гитлер, несомненно, поручил бы мне повести о них переговоры с Липским и кризис был бы ликвидирован.

Я нашел в книге Гендерсона лишь одно искреннее признание: посол твердо заявляет, что он писал ее «предвзято». Это верно применительно к каждому его слову!

По-человечески в пользу Гендерсона можно сказать только одно: он был тяжелобольным человеком. Я постоянно старался вести с ним переговоры по-деловому и порядочно, но это оказалось чрезвычайно трудным. Гендерсон по всему своему характеру чувствовал себя орудием классической английской политики и был готов, какова бы ни была причина, брать себе на душу любую неправду, если верил, что служит этим на пользу своей стране.

Книга Гендерсона — явно выраженная пропагандистская писанина, цель которой — продемонстрировать всему миру единоличную вину Германии за вторую мировую войну; по той же линии идут и принижение моей личности и сравнение меня с графом Берхтольдом.

Верным в книге Гендерсона является лишь одно замечание, которое мыслится им в ироническом духе, но затрагивает суть дела: когда Гитлер предстанет пред судом Всевышнего, он в свое оправдание скажет, что Европа была бы избавлена от ужасов войны, прими Польша тогда его разумные и великодушные условия. Так оно и есть на самом деле: Польша, несомненно, согласилась бы на возвращение Данцига рейху и на автостраду через коридор, не дай британское правительство ей своей гарантии.

Эта гендерсоновская книга, все важные утверждения которой тысячекратно опровергнуты, получила на Нюрнбергском процессе свой номер в качестве «документа» и была представлена Международному военному трибуналу как документальное доказательство.

Точно так же в качестве доказательства моего участия в заговоре с целью подготовки агрессивной войны был привлечен как документ PS 2989 дневник бывшего итальянского министра иностранных дел графа Чиано.

Оригинал этого дневника, несмотря на неоднократные ходатайства моего защитника, в Нюрнберге представлен не был. Я точно знаю, что имеется по меньшей мере два дневника Чиано — один из них я еще в 1943 г. видел у фюрера. В этом дневнике запись, согласно которой я будто бы 12 августа 1939 г. сказал Чиано в Берхтесгадене; «Мы хотим войны», определенно не содержалась. В этом варианте дневника, напротив, имелись якобы сделанные мною весьма презрительные замечания по адресу Японии. Уже тогда против Чиано велось следствие по делу о его измене Муссолини, и он использовал свой дневник в целях шантажа. Чиано сообщил фюреру, что одна копия дневника находится у его друга, испанского посла в Риме, и будет немедленно передана общественности, если с ним, Чиано, что-нибудь случится.

Один из дневников Чиано, несомненно, фальсифицирован. С какой именно рукописи сняты представленные в Нюрнберге копии, установить было невозможно. Нет уверенности и в том, что книга, с которой сняты фотокопии, в самом деле написана самим Чиано, так как доказана только правильность перевода, а не подлинность дневника. И если представленные фотокопии действительно сняты с записей Чиано, то из них следует, что он вел дневник не непрерывно, а делал записи задним числом, т. е. до некоторой степени сам фальсифицировал их. Так, под датами 3 и 4 декабря 1941 г. внесены записи о событиях, произошедших 8 декабря 1941 г. При помощи этого дневника в Нюрнберге собирались доказать, что я имел намерение и желание развязать войну с Польшей.

Весь дневник предположительно в различной мере был задним числом переработан самим Чиано, дабы создать себе крупное «мирное алиби», контрастирующее с моей и фюрера «жаждой войны». В первый вариант он эти строки, само собой разумеется, еще не внес, ибо тогда ему было важно создать себе залог на тот случай, если с ним при той политически неясной роли, которую он играл ряд лет, что-либо произойдет в собственной стране. Чиано, вне всякого сомнения, постоянно сохранял контакт с вражеской стороной.

Чиано был не только завистлив и тщеславен, но и коварен и ненадежен. С правдой у него были нелады. Это затрудняло не только личное, но и служебное общение с ним. Та манера, с которой он в июле 1943 г. предал в фашистском совете своего собственного тестя Муссолини, характеризует его особенно гадко. Дуче говорил мне позже, что никто и никогда (причем много лет) не обманывал его так, как Чиано, и что тот виновен в коррумпировании фашистской партии, а тем самым и в ее расколе.

В представленном в Нюрнберге варианте так называемых дневников графа Чиано совершенно неверно описаны прежде всего события при нашей встрече в Берхтесгадене 12 и 13 августа 1939 г. После конфликта, возникшего в результате так называемого спора данцигских таможенников, я получил от фюрера задание в предварительном порядке проинформировать Чиано о всей серьезности ситуации с Польшей. Я должен был сказать итальянскому министру иностранных дел, что фюрер больше не намерен постоянно терпеть польские провокации и Польша должна окончательно определить свою позицию.

Компромисс с Россией тогда — 12 августа 1939 г, — уже был в пределах возможного. Возглавляемая Муссолини Италия с ее тогда сильными международными позициями как надежного союзника Германии, дружба с Японией и компромисс с Россией — таковы были те предпосылки, которые казались в то время отнюдь не исключенными, но еще толкали Польшу к столу переговоров с целью мирного решения. Главным при этом являлось то, что Англия, вне всякого сомнения, сознавала решимость фюрера прийти к выяснению отношений с Польшей.

При общеизвестной индискретности итальянских придворных и правительственных кругов наши интересы, безусловно, требовали, чтобы граф Чиано был убежден в решимости фюрера и соответствующим образом сообщил о ней Муссолини. Впечатление о нерешительности фюрера в польском вопросе немедленно пришло бы через Рим в Лондон, а оттуда — в Варшаву и сделало бы заранее невозможным любое дипломатическое решение. Такова была причина весьма четкой инструкции, полученной мной от фюрера: ни в косм случае не вызывать у Чиано сомнения в решимости фюрера. Но я никогда не говорил Чиано: «Мы хотим войны». Заслуживает внимания, что это выражение упоминается только во введении к представленному в Нюрнберге варианту дневника Чиано. Таким образом, то, что эта фраза внесена в него впоследствии, не вызывает никакого сомнения; возможно, она даже и не принадлежит самому Чиано.

Я до сих пор хорошо помню, что именно я тогда сказал Чиано: с фюрера хватит польских провокаций! Польша должна понять, что Данциг должен вернуться в рейх. Требования фюрера умеренны, но положение обостряется тем, что Польша хочет создать в Данциге свершившиеся факты. Поэтому фюрер полон решимости так или иначе польский вопрос решить. Моим заданием было разъяснить Чиано, прежде чем он отправится на беседу к фюреру, что положение серьезно. Факт последующей беседы оспаривался самим фюрером. По его поручению я попросил Чиано еще и отказаться от коммюнике, а также вполне определенно высказал ему свою точку зрения: я надеюсь на дипломатическое решение именно потому, что фюрер столь решителен.

Сообщениями фюрера Чиано, разумеется, обрадован не был. Но он не смог ничего возразить, кроме как заметить, что Италия к возможному конфликту в военном отношении не подготовлена. Однако для меня было неприятно, что мне пришлось поставить перед Чиано требование о том, чтобы Италия новой крупной акцией доказала свою дружбу. Муссолини уже дважды (один раз при аншлюсе Австрии, а другой — при решении судетского вопроса) стоял на нашей стороне. Теперь я должен просить Италию сделать это в третий раз.

Чиано утверждает, будто у меня была «совесть нечиста», ибо я слишком часто «лгал» насчет германских намерений в отношении Польши и якобы не мог толком сказать, «что же все-таки собираюсь делать». Никакой нечистой совести у меня вовсе не было, ибо насчет Польши я ни разу не лгал, а просто всегда с полной убежденностью говорил о желании Германии мирно решить польский вопрос. Впрочем, граф Чиано — о чем он умалчивает — с марта 1939 г. был полностью в курсе насчет обострения германо-польских отношений, и ему также не оставались неизвестны вражеские заявления о casus belli[168] в случае свершившихся фактов в Данциге.

Мне вспоминается характерный эпизод на вокзале при отъезде Чиано. Он пригласил меня поохотиться на уток в Албании. Я сказал ему у поезда, что охотно приму его приглашение осенью. В ответ Чиано: «А удастся ли это? После услышанного мною от фюрера, думаю, осенью стрельба будет иная!» На это я с убежденностью ответил шуткой: «Если все пойдет так, как хочу я, мы все-таки будем стрелять в наших уток!»

Пропагандистская книга английского посла сэра Невилла Гендерсона и фальсифицированный дневник графа Чиано фигурировали на процессе в Нюрнбергском военном трибунале в качестве «документов». Они наверняка никого не убедили, но являлись «доказательствами» против меня…

«Суд» и «приговор»

В качестве причин, по которым Нюрнбергский процесс не является убедительным ни в юридическом, ни в политическом отношении, назову следующие.

1. Суд состоял только из представителей держав-победительниц, односторонне заинтересованных в осуждении обвиняемых. Они были судьями в своем собственном деле, что противоречит любому представлению о праве.

2. Суд осудил обвиняемых на основании Устава, созданного пост фактум. Тем самым был нарушен другой фундаментальный принцип права: нет наказания без закона.

3. Утверждение о так называемом заговоре в результате слушания дела было опровергнуто как ложное. Тем не менее приговоры выносились и по этому пункту тоже.

4. Несомненно доказано, что если действия Германии в Польше являлись агрессивной войной, то Советский Союз был участником этой агрессивной войны. Но если Россия была соучастницей агрессии, тогда ни один русский судья не имел права выносить приговор за это мнимое правонарушение, которое совместно совершило его собственное государство. Тем самым состав суда и с исторической точки зрения будет считаться недопустимым. Не говоря о сути проблемы «агрессивная война», предъявлением доказательств здесь, в Нюрнберге, тоже доказано, что причины того хода развития, который привел к войне, лежали гораздо глубже, а именно коренились в Версале.

5. Защите германской внешней политики на процессе не было дано честного шанса. Подготовленное нами ходатайство о предъявлении нами доказательств удовлетворено не было. Мне не было разрешено дать изложение имеющей решающее значение предыстории войны. Из 300 подготовленных Защитой документов 150 были отклонены без достаточного обоснования. Свидетели, аффидэвиты утверждались только после заслушивания их Обвинением, а по большей части полностью отклонялись. К примеру, показания какого-нибудь жандарма или частного лица при какой-либо правительственной комиссии в качестве доказательства допускались, но переписка между Гитлером и Чемберленом, донесения послов и дипломатические протоколы и т. п. в качестве таковых отклонялись. Германские и иностранные архивы в распоряжение защиты не предоставлялись. Прокуратура разыскивала и односторонне преподносила только компрометирующие документы, а оправдательные сознательно замалчивала. На перекрестных допросах прибегали к всяким трюкам, к использованию «ошеломляющих документов», а честной возможности для высказывания своей позиции не предоставлялось.

6. За совершенные злодеяния осужденные здесь обвиняемые ответственности не несут. Те, кто их совершал или несет за них ответственность, мертвы. Это в первую очередь относится к убийствам евреев, в отношении которых на процессе выяснилось, что они совершались в полной тайне и обвиняемым о них известно не было. Между тем другой стороной в отношении немцев, особенно на Востоке, совершались злодеяния, ничем не уступающие убийству евреев. Судьям, государствами которых совершались или допускались такие зверства (к тому же после войны), не дано права выносить приговоры немцам.

7. Каждый немец, осужденный как жертва политической юстиции, станет препятствием на пути столь настоятельно необходимого примирения между немецким и западными народами. Выгоду от этого получат Советы, поскольку эти процессы не без основания считаются в первую очередь делом, в котором заинтересованы американцы.

а) В приговоре утверждается, что в своей памятной записке от 2.1.1938 г. (ТС 75) я предложил меры для того, чтобы удержать Англию и Францию от вмешательства в европейскую войну, целью которой является изменение status quo на Востоке. О войне в Восточной Европе я ничего не говорил.

б) Суд утверждает, что при моем назначении на пост министра иностранных дел Гитлер упомянул о возможности решения территориальной проблемы посредством какого-то «окончательного столкновения» или урегулирования «военным путем». Это не может быть доказано никаким документом или каким-либо свидетельским показанием.

в) Суд утверждает, что в австрийском вопросе я после телефонного разговора с Герингом имел разговор с английским правительством, и отсюда делает вывод о моем «двуличии». Это утверждение также неверно, ибо после телефонного разговора с Герингом я никаких разговоров в Лондоне не вел.

г) Суд утверждает, что в период с 25 до 30 августа 1939 г. я вел с английским правительством переговоры, из которых ясно видно, что я хотел побудить Англию нарушить слово, данное ею Польше. Документы же и свидетельские показания доказывают, что это неверно. Независимо от этого возникает вопрос: что же здесь наказуемого?

д) Суд цитирует протокол совещания от б июня 1944 г., которое, как показал Геринг, вообще не имело места.

е) Суд упоминает историю с убийством одного французского генерала, явившимся репрессией за убийство одного немецкого генерала при аналогичных обстоятельствах. Суд хорошо знает, что я высказал Гитлеру свое несогласие с этим намерением, подключил к данному вопросу правовой отдел министерства иностранных дел и во всяком случае выступал за соблюдение Женевской конвенции.

ж) Не соответствует истине и утверждение суда, что я несу ответственность за совершенные во Франции и Дании действия, противоречащие международному праву. Относительно событий в Дании достаточно подробно высказался свидетель Бест в своем аффидэвите. Эти и другие документы судом во внимание приняты не были.

з) Равным образом вымышленным является утверждение, будто я играл важную роль в «окончательном решении» (это понятие я услышал впервые в Нюрнберге) еврейской проблемы. Как раз наоборот. Несколько свидетелей дали по этому вопросу подробные показания. Эти документы тоже не были приняты судом во внимание.

Я всегда выступал за Женевскую конвенцию, я добился снятия кандалов с английских военнопленных, не допустил того, чтобы русским пленным выжигали на теле клеймо, решительно вмешался против планировавшегося расстрела 10 000 вражеских военнопленных, преимущественно летчиков, после воздушного налета (англо-американской авиации) на Дрезден. Благодаря этому мы перед концом войны все-таки избежали катастрофы среди военнопленных. Я, как и всегда, придерживался взгляда, что проблема летчиков, осуществляющих террористические бомбежки, должна решаться в рамках Женевской конвенции[169]. Гитлер длительное время обдумывал отказ от нее в качестве контрмеры за бомбардировку германских городов.

Я всегда стремился добиться от Гитлера, чтобы еврейский вопрос решался в духе эволюции, т. е. выступал за его решение посредством изменения законодательства о евреях в направлении его смягчения. Пожалуй, не было в партии никого другого, кто тратил бы ради этого столько нервной энергии в устных беседах с Адольфом Гитлером, а также и на памятные записки. Общечеловеческие принципы и моя внутренняя позиция позволяли мне считать это само собой разумеющимся.

Во время войны я вновь и вновь выступал за начало мирных переговоров, и не моя вина, что усилия эти остались безрезультатными.

Были на скамье подсудимых и такие люди, которые меня изобличали. Я многое мог бы сказать на сей счет, но не хочу этого делать, ибо для меня дело Германии стояло и стоит превыше всего; взаимные нападки могут в таком положении принести немецкому народу только вред.

Прошедший год был для меня тяжелым — не в последнюю очередь из-за разногласий с адвокатами, которым я во время обсуждения вопросов моей защиты снова и снова должен был разъяснять, что перед лицом вражеского суда не могу выступать против Адольфа Гитлера.

Я часто думал: было бы куда лучше, если бы фюрер в конце апреля 1945 г., как я и умолял его, послал бы за мной «Шторьх» в Науэн и я смог бы принять участие в завершающей битве за Берлин. Тогда я был бы избавлен от плена и от многого другого. Но сейчас, бросая взгляд назад, я счастлив, что здесь, на процессе (насколько это позволяли состояние моего здоровья и установления суда), смог выступать за дело германского народа. Хотя меня неоднократно лишали слова и не приняли половины моих доказательств, это, несмотря на приговор, в конечном счете все-таки было полезно для будущего.

Несмотря на то что на процессе и были выяснены некоторые моменты, показывающие мою истинную роль, суд ничего этого во внимание не принял, ибо иначе вся картина доказываемой им германской вины оказалась бы разрушенной.

Заключительные замечания

В нюрнбергском обвинительном заключении вновь утверждалось, что Адольф Гитлер стремился к мировому господству. Я же вопреки этому могу засвидетельствовать перед всем миром, что фюрер никогда мне такой мысли не высказывал. Напротив, всеми его мыслями с самого начала владел судьбоносный для Запада вопрос: удастся ли национальным государствам Европы в процессе огромного социального переворота нашего времени с успехом выстоять перед лицом надвигающегося с Востока большевизма и перед его тотальным притязанием на власть? Адольф Гитлер был убежден в том, что решение этого вопроса зависит исключительно от Германии.

Более чем несправедливо и бессмысленно стремление победителей сегодня заставлять немецкий народ расплачиваться за то, что они считают должным инкриминировать его прежнему руководству. Не следует забывать, что национал-социализм пришел к власти потому, что после первой мировой войны Германии не дали никакого шанса, а политически и экономически толкали ее в пропасть. Вторая мировая война возникла не в последнюю очередь потому, что и Ддольф Гитлер тоже не смог обеспечить политической и экономической основы существования рейха путем дружественных соглашений с окружающим миром. Он годами пытался посредством союза с Англией создать противовес Востоку. Ради осуществления этой политической концепции германская внешняя политика (это доказывают, в частности, соглашение о военно-морских флотах 1935 г. и отказ от Эльзас-Лотарингии) была готова пойти на жертвы. Но привлечь на свою сторону Англию ей не удалось, поскольку та видела в усилении Германии не разумную корректировку Версаля и обеспечение безопасности от Востока, а лишь угрозу balance of power.

Целых двадцать лет своей жизни я трудился ради взаимопонимания между Германией, Англией и Францией, а позже боролся за германо-английский союз. Я до последнего часа прилагал все усилия, чтобы не допустить возникновения войны. Но Англия, проникнувшись решением помешать дальнейшему усилению Германии, заключила союз с Польшей. Это сделало мирное германо-польское единение невозможным.

То, что германо-английское взаимопонимание не возникло и что вспыхнула война из-за вопроса, решение которого в общем и целом отвечало европейским, т. е. также я английским, интересам, — это трагедия Европы.

Начиная с зимы 1940/41 г. действия Адольфа Гитлера определялись тревогой перед грозящей Германии опасностью войны на два фронта против крупнейших мировых держав. Отразить эту опасность в политической области являлось целью Тройственного пакта, который должен был удержать США от вступления в войну и привести интересы Советского Союза в результате его вступления в этот пакт в согласие с интересами других входящих в данный пакт государств. Направленные на это попытки германской дипломатии сорвались из-за позиции США и из-за русских требований, которые фюрер счел невыполнимыми для Германии и неприемлемыми для Европы. Мою собственную концепцию, которая шла в другом направлении и была призвана дипломатическими средствами побудить Англию к миру, мне осуществить не удавалось. После того как чудовищная мощь Востока стала очевидной, Адольф Гитлер заявил мне: Запад однажды поймет, почему он, фюрер, отверг русские требования и принял решение напасть на Восток. Он был убежден в неизбежности именно такого хода развития, который никакая дипломатия изменить не в силах.

На мои предложения завязать с Советским Союзом мирные переговоры он отвечал: Сталин — его крупный противник; в этой мировоззренческой борьбе против коммунизма компромиссов быть не может. То, что в этой борьбе с Востоком Запад парализует ему руки, Гитлер, по его собственным словам, воспринимал как трагедию этой войны. Отход от национал-социализма, изменение определенных принципов, за что выступал я, а также ограничение рейха территорией меньшего размера, по мнению Гитлера, означали раньше или позже распад Германии. Таково было его убеждение, и этим, а также занимаемой Англией позицией и идеологической враждебностью окружающего мира объяснялся вынужденный характер германской внешней политики. Последнее слово здесь скажет история.

Уже вскоре после первой мировой войны историографии пришлось констатировать, что утверждение о вине Германии за эту войну сохранять далее невозможно. Точно так же справедливое историческое исследование не может оспаривать того факта, что истинные причины и обоснования второй мировой войны следует искать отнюдь не в воинственности или агрессивности немецкого народа и его руководства. После первой мировой войны тоже находились благоразумные англосаксонские я американские государственные деятели, правильно осознававшие проблемы существования немецкого народа во всем их значении для западного мира, но они не смогли одержать верх. Сегодня этот имеющий важное значение для установления вины за развязывание войны вопрос снова выдвинулся в живой действительности на первый план и опять ждет своего ответа в будущем.

Мир должен научиться на опыте прошлого! Немецкий народ разбит и зажат в узком пространстве. Но не вызовет ли такое тяжелое, ужасающее давление в конце концов контрдавление? Действительно ли победители не хотят вновь сделать те же ошибки? Не следует ли им на этот раз быть поумнее и вскрыть корни экономических, а тем самым и политических трудностей в центральноевропейском пространстве и предоставить Германии шанс? Довольная своей жизнью Германия — самая надежная гарантия мира. Пусть правительства государств-победителей на сей раз изберут правильный путь к правильной цели.