Между Лондоном и Москвой: Воспоминания и последние записи

РАВНОПРАВИЕ ГЕРМАНИИ

Поскольку наша встреча в Далеме в феврале 1933 г. проходила накануне моей продолжительной деловой поездки в Лондон и Париж, Адольф Гитлер попросил меня по возвращении рассказать о моих впечатлениях и о настроениях в западных столицах.

Во время той беседы по внешнеполитическим вопросам я сказал, что, по моему убеждению, предпосылкой германо-английского взаимопонимания должен послужить компромисс в какой-либо форме между Германией и Францией. Но сначала Адольф Гитлер на это не пошел.

После довольно длительного пребывания в Париже и Лондоне я снова сообщил ему, что, на мой взгляд, ослабление напряженности в международных отношениях в благоприятном для нас духе способен принести только наш успокоительный жест по адресу Франции. В Париже меня всюду спрашивали, что думает Адольф Гитлер о Франции. При этом постоянно цитировались высказанные им в «Майн кампф» мысли о германо-французской непримиримой вражде; с этого начинался и этим заканчивался любой разговор на политические темы.

Пользуясь этим и другими случаями, я подробно, делился собственными впечатлениями, рассказывая Адольфу Гитлеру о Франции, о красоте Парижа, о французском искусстве, о Лувре. Многие французы так же выступали за взаимопонимание, как и я со времени окончания войны{8}.

Тем самым я вновь и вновь помогал Адольфу Гитлеру сблизиться с Францией и французами и полагаю, что мне удалось это в первую очередь благодаря апелляции к его художнической натуре. Он начинал видеть французский вопрос в ином свете и даже однажды дал одному известному французскому журналисту (ставшему впоследствии послом Лаваля), де Бринну, сенсационное интервью насчет возможности взаимопонимания с Францией; оно появилось в «Матэн»[37] и сразу же высветило германо-французские отношения. Должен упомянуть здесь, что тогдашний начальник штаба СА Рём, который позднее, 30 июня 1934 г., был расстрелян[38], значительно способствовал тому, что Адольф Гитлер постепенно пересмотрел свое отношение к Франции.

Дабы использовать благоприятную атмосферу, возникшую в обеих странах, я вскоре спросил Адольфа Гитлера, готов ли он встретиться с французским премьер-министром Даладье. От парижских друзей я слышал, что господин Даладье склонен пойти на такую конфиденциальную неформальную встречу. Местом ее должен был стать охотничий домик в Оденвальде. Я выехал в Париж, питая радужные надежды на то, что мне удастся этот визит устроить и таким образом сделать шаг к лучшему взаимопониманию и сближению обеих стран, т. е. что визит этот приведет к той цели, к которой я в рамках возможного стремился уже с 1919 г.

В Париже я встретился на завтраке с господином Даладье в квартире моего знакомого. Он явился вместе с одним господином из военного министерства, несколько опоздав, и был довольно возбужден. Казалось, вопрос о встрече с Гитлером он предварительно обсудил со своими политическими друзьями. К сожалению, результат был негативен. Уже здороваясь, председатель совета министров Франции сразу сказал мне: «На встречу я пойти не могу, ибо нахожусь в рамках такой системы, которая не позволяет мне действовать столь же свободно, как господин Гитлер».

Я был его заявлением очень разочарован, ибо ожидал от личного контакта Адольфа Гитлера с этим умным, спокойным французом, тоже выходцем из народа (которого за его молчаливость часто называли la taciturne[39]), весьма многого для германо-французского взаимопонимания. Какой-либо твердой программы этого визита намечено не было: я хотел достигнуть лишь разрядки все еще застывшей дипломатической атмосферы в отношениях между Германией и Францией. Завтрак прошел поэтому в подавленном настроении. Благоприятный случай для установления взаимного согласия, в чем я, учитывая позицию Гитлера и его недоверие к Франции, был особенно заинтересован, оказался упущенным.

Позже, в 1938 г., провожая господина Даладье после Мюнхенской конференции четырех великих держав в аэропорт, я сказал ему, как сильно в прошедшие с тех пор годы сожалел о том, что встреча его с Адольфом Гитлером в 1933 г. так и не состоялась. Многое в минувшие годы, вероятно, сложилось бы иначе, если бы тогда была найдена основа для германо-французского доверия. Даладье ответил мне одной фразой: «A qui le dites vous?»[40]

Но одного успеха мне в своих усилиях добиться взаимопонимания с Францией в 1934 г. все-таки удалось достигнуть: по моему совету фюрер в своей публичной речи отказался от Эльзас-Лотарингии![41] А это было главным пунктом в германо-французских отношениях. Данное заявление значительно облегчило плебисцит по вопросу о Сааре в январе 1935 г.

Летом и осенью 1933 г. я постоянно поддерживал связь с моими французскими друзьями и еще несколько раз побывал во Франции. От надежды все-таки когда-нибудь осуществить встречу Гитлера с Даладье я не отказался. Но особенно мне хотелось дипломатическими мерами открыть путь к соглашению о равенстве Германии в вооружениях с другими европейскими государствами, к которому Гитлер решил прийти так или иначе — будь то посредством разоружения других стран или же вооружения собственной. К сожалению, этим усилиям, которые, казалось, имели, неплохие перспективы, положили конец решения, принятые в Женеве в октябре 1933 г. Согласно им, Германия должна была на практике ожидать равноправия в вооружениях еще целых восемь лет!

У Гитлера это требование вызвало возмущение. Тогдашний министр рейхсвера фон Бломберг[42], который с самого начала горячо поддерживал меня в моей политике по отношению к Франции, попытался вместе со мной успокоить его. Но фюрер без обиняков заявил нам, что переговоры так дальше не пойдут, он покинет конференцию по разоружению и выйдет из Лиги Наций. Решение его останется неизменным! В его жизни уже не раз бывало так, что в своих трудных решениях ему оставалось полагаться только на самого себя. На следующий день было официально объявлено о выходе Германии из Лиги Наций, а также о том, что она покидает Женевскую конференцию по разоружению{9}.

После этих событий я сначала поехал в Лондон, чтобы в неофициальной форме сообщить там известным мне государственным деятелям и политикам о готовности Гитлера продолжить переговоры по разоружению. В Париже правительство Даладье в результате происшедших событий ушло в отставку.

В Лондоне я в первый раз встретился с Болдуином[43]. Один из его друзей, лорд Дэвидсон, пригласил меня на завтрак в один из внешне неприметных домов в кварталах Вестминстерского дворца. Здесь я со всей откровенностью впервые изложил лорд-канцлеру мысли Адольфа Гитлера о равенстве в вооружениях и их практическом осуществлении, а также передал ему желание фюрера добиться прочных дружественных отношений с Англией. У меня сложилось впечатление, что моя информация весьма заинтересовала Болдуина.

Чисто по-человечески я с первого же момента почувствовал приятный контакт с этим типичным представителем английских консерваторов. Весь его облик и манеры внушали доверие. Если бы Болдуин и Гитлер заложили тогда фундамент германо-английской дружбы, он оказался бы солидным. Болдуин отнесся к моим высказываниям положительно: меня попросили вести такие переговоры и впредь.

Уже во второй половине того же дня я был приглашен на Даунинг-стрит ¹⁰/₁₁[44], где меня самым дружеским образом принял Болдуин. Сначала он побеседовал со мной об одной немецкой книге, которая, очевидно, принадлежала его матери и которую он иногда читал сам. Затем он перешел к рассмотрению политических вопросов и высказал несколько замечаний насчет удачной комбинации нынешнего правительства из министров-консерваторов и лейбористов. Вскоре к нашей беседе присоединился и тогдашний премьер-министр Англии Макдональд[45] — человек с импонирующей внешностью ученого. Я еще раз, но более подробно изложил ему внешнеполитические идеи Адольфа Гитлера. Казалось, что и у мистера Макдональда эти идеи не вызывали отрицательных эмоций.

По положению вещей я не мог и не должен был, учитывая неофициальный характер моей миссии, брать на себя какие-либо договорные обязательства. Моим делом было прежде всего создать основу доверия, чтобы тем самым подготовить германо-английское соглашение. В этом случае, по моему тогдашнему убеждению, получат свое решение все другое вопросы, такие, как равноправие и разоружение. Мне было сказано, что меня желают видеть еще раз вместе с министром иностранных дел. Прощаясь, мистер Макдональд спросил меня, с каких пор я занимаюсь дипломатическими вопросами. Я рассказал ему, как и когда встретился с Адольфом Гитлером. Макдональд, любезный, как все англичане, сказал шутя, что он наверняка проголосовал бы за меня, если бы я был выставлен кандидатом в его избирательном округе.

После намеченной второй, снова проведенной в дружественном духе беседы с влиятельными английскими государственными деятелями (на сей раз присутствовал и министр иностранных дел Джон Саймон) я считал, что могу быть доволен этим первым контактом. Затем я выехал в Париж, чтобы и там действовать в том же направлении.

На следующий день я прочел в «Таймс», что «Болдуин в своей речи в палате общин указал на обещанное Германии равноправие. Оно, заявил он, может быть достигнуто или тем, что Германия вооружится до уровня других государств, или же тем, что другое государства разоружатся до ее уровня. Но ни того ни другого делать не хотят. А потому остается только достигнуть золотой середины частичным вооружением Германии и частичным разоружением других стран. Это кажется ему правильным курсом.

Речь Болдуина была гораздо большим, чем то, на что я надеялся, и меня эта перспектива для Германии удовлетворяла. Фюрер тоже был явно обрадован позицией Болдуина, так как увидел в этом приемлемую возможность достигнуть равноправия Германии в области вооружений.

Однако в Париже, как я констатировал, речью Болдуина были довольны куда меньше. Но все же некоторая разрядка дипломатической ситуации была достигнута.

1934 год начался прежде всего важным внешнеполитическим событием — германским компромиссом с Польшей, безусловно необходимым для облегчения нашего внешнеполитического положения. Генерал фон Бломберг и я очень советовали фюреру сделать это{10}.

Весной 1934 г. фюрер назначил меня уполномоченным по вопросам разоружения, чтобы я смог продолжать переговоры, прежде всего с Лондоном и Парижем, в официальном качестве.

Нашей целью было тогда, как и прежде, прийти возможно быстрее к соглашению о равноправии в области вооружений. Затем последовали визит английского министра иностранных дел Идена в Берлин и несколько моих поездок в Лондон и Париж. Во французской столице я вел переговоры с тогдашним министром иностранных дел Луи Барту[46], который сначала говорил со мной гораздо больше о своей великолепной библиотеке и о Рихарде Вагнере, чем о политике. Барту, умевший рассказывать пикантные анекдоты из своей бурной жизни, был неподражаемым остряком, с которым приятно поболтать. Но вместе с тем он был закоренелым врагом Германии, и, когда речь зашла о политике, его реплики — правда, всегда любезные — сделались едкими. Здесь, несомненно, сказывалась идейная школа Пуанкаре[47] и его времени. По-видимому, Барту заметил мое недовольство его постоянным отклонением от темы и вечером прислал мне прекрасную книгу о любовной жизни Рихарда Вагнера с посвящением: «На память о беседе, в которой Рихард Вагнер сыграл роль посредника». Это было так типично для Барту! Ведь, рассказывая любовные истории из жизни знаменитых людей (тема, в которой он был большим знатоком), министр ловко обходил рифы на пути к какому-либо решению насчет равноправия Германии в вооружениях!

Некоторое время спустя я снова увидел Барту в красивом дворце на набережной Кэ д’Орсе старого месье Бюно-Варилла — владельца газеты «Матэн» — на ужине с дамами (на этот раз присутствовала и моя жена). Барту блистал остроумием и пребывал в прекрасном настроении. Это был очень интересный и прямо-таки прелестный вечер. Когда я уже начал опасаться, что Барту снова уклонится от политических разговоров, ради которых я и явился на этот ужин, он пригласил меня пройти в сад. Здесь у нас состоялась долгая и на сей раз весьма серьезная беседа. Французскою министру иностранных дел предстояла вскоре поездка в Восточную Европу: он хотел создать вокруг Германии новое кольцо своих союзников. Тщетно заклинал я его вместо того, чтобы ехать в Варшаву, Прагу, Бухарест и Белград, сначала побывать в Берлине. Успешно разговаривать с Германией Адольфа Гитлера, протягивая одну руку для дружеского рукопожатия, а в другой держа револьвер, нельзя. Но Барту невозможно было переубедить. Его неизменный ответ звучал так: прежде чем вести с нами переговоры по вопросу вооружений, он должен упорядочить свои союзы со странами Восточной Европы[48].

Когда я после этого малорадостного разговора с Барту высказал свое разочарование, господин Бюно-Варилла, сей старый и многоопытный дипломат, дал весьма примечательный ответ: «Вы хотите изменений [Версальского договора]. Я это понимаю, но вы делаете ошибку, обращаясь к месье Барту. Есть только одна возможность: обратитесь к Лондону. Печально, но так: французской политикой дирижирует Форин офис».

Я упоминаю этот эпизод потому, что мои усилия в отношении Барту были второй после истории с Даладье попыткой установить контакт французского правительства с Адольфом Гитлером. Моему сердцу была близка идея побудить влиятельного французского государственного деятеля к разговору с германским рейхсканцлером, чтобы создать доверительную атмосферу непосредственного общения, сильно облегчившую бы все дальнейшее. Я всегда сожалел, что попытка эта оказалась тщетной. Учитывая отношение Гитлера к Франции, то обстоятельство, что такой непосредственный контакт между главными персонами своевременно установить не удалось, могло обернуться трагедией. В результате недоверие Гитлера к Франции углубилось.

По возвращении Барту из поездки в страны Восточной Европы, еде он возобновил военные союзы против Германии, французский министр иностранных дел 9 октября 1934 г. был вместе с югославским королем Александром убит в Марселе. С преемником Барту министром иностранных дел Лавалем я еще несколько раз вел переговоры. Я пытался ввести в рамки договоров с Англией и Францией начатое тем временем Адольфом Гитлером в одностороннем порядке вооружение, которое вызывало на дипломатической арене значительную тревогу. К сожалению, и эти усилия, предпринимавшиеся мной зимой 1934/35 г., остались безрезультатными и нам пришлось констатировать, сколь бесконечно трудно прийти к ревизии военных статей Версальского договора дипломатическим путем. Весь этот ход развития послужил Гитлеру в марте 1935 г. основанием для введения всеобщей воинской повинности и для провозглашения формирования германских вооруженных сил{11}.

Для меня нет никакого сомнения в том, что шока, в который повергло мир это одностороннее заявление Гитлера, можно было бы избежать, если бы тогда удалось установить непосредственную связь фюрера с французскими государственными деятелями. Главное сопротивление любому германскому вооружению исходило тогда, несомненно, от Франции.

Введение всеобщей воинской повинности имело следствием то, что Джон Саймон и Антони Иден[49] прибыли к Адольфу Гитлеру в Берлин. Визит проходил в атмосфере согласия, что видно по беседам, к участию в которых я был тоже привлечен. Гитлер разъяснил британским государственным деятелям необходимость введения всеобщей воинской повинности. Он предпринял этот шаг, дабы внести наконец ясность в данный вопрос. Как и прежде, он заявлял о своей готовности заключить с другими государствами соглашения об ограничении морских и воздушных вооружений. Кроме того, он подчеркивал свое искреннее желание прийти к широкому соглашению с Великобританией. Была достигнута договоренность, что участники встречи будут поддерживать между собой связь дипломатическим путем по вопросу установления взаимопонимания в области морских вооружений. Затем в следующие недели предпринимался различный зондаж, и в конце мая 1935 г. нами было получено приглашение прислать в Лондон своего полномочного представителя для переговоров по вопросу о флотах.

Фюрер пожелал, чтобы на переговоры отправился я, и назначил меня послом по особым поручениям.

В начале июня 1935 г. я выехал в Лондон, чтобы достигнуть с английским правительством соглашения по морским вооружениям. Вести переговоры, на которые я взял с собой только узкий круг сотрудников, мне компетентно помогали адмирал Шустер и наш военно-морской атташе в Лондоне капитан I ранга З. Васснер вместе с некоторыми другими специалистами.

На первом заседании председательствовал сэр Джон Саймон. По опыту прежних переговоров с британцами мне казалось правильным с самого начала выдвинуть в качестве condicio sine qua non[50] желаемое фюрером соотношение английского и германского военных флотов 100:35. Далее я счел необходимым, чтобы мы заключили с Англией твердый договор, немедленно вступающий в силу. Если же этого не произойдет, я предвидел самые серьезные трудности. Но даже если Англия будет готова признать германские пожелания, приходилось рассчитывать на то, что при любом предварительном запросе Парижа (ввиду ее тогдашних союзнических отношений с Францией) она натолкнется на решительное возражение. Поэтому я и выдвинул наши требования сразу же после открытия переговоров.

Сэр Джон Саймон, желавший, чтобы такое требование, пожалуй, было поставлено лишь в конце переговоров, в качестве их результата, возразил, что принять такое требование сразу после начала переговоров едва ли возможно.

Переговоры продолжились в знаменитом здании адмиралтейства с его историческим флюгером. Он был установлен еще во времена адмирала Нельсона, чтобы командующий флотом адмирал в любой момент знал направление ветра: может ли французский флот выйти сейчас из гавани Булонь или нет.

После некоторых затруднений мои требования были приняты английской стороной. После короткого перерыва переговоры (которые велись в основном тогдашним помощником государственного секретаря в Форин офисе, будущим послом в Токио сэром Робертом Крэйджк и британским адмиралом Лиддлом) завершились 18 июня 1935 г. заключением известного германо-британского соглашения о флотах.

За день до заключения договора возникла еще одна серьезная возможность отсрочки — Форин офис неожиданно прислал проект соглашения, который в принципе закреплял соотношение 100:35, но хотел поставить его вступление в силу в зависимость от согласия всех держав, подписавших Версальский договор, а также содержал и некоторые другие тормозящие положения. У меня произошла в отеле «Карлтон» серьезная стычка с сэром Робертом Крэйджи, и я сказал ему: «Весьма сожалею, но мне придется отправиться домой, сознавая, что по отношению ко мне англичане слова своего не сдержали».

Затем проект был соответствующим образом изменен, причем (как это вообще принято на переговорах по вопросам флотов) первый лорд адмиралтейства, будущий лорд Монселл, проявил поистине широкий подход к делу в интересах своей страны.

Соглашение было подписано министром иностранных дел сэром Сэмюэлом Хором[51] и мной. В своей заключительной речи я со всей теплотой высказал мысль, что добровольным ограничением германских военно-морских сил фюрер желает навсегда устранить соперничество между флотами обеих стран и тем самым заложить фундамент прочной германо-английской дружбы. После меня слово взял Хор, но говорил он, как бросилось мне в глаза, гораздо холоднее. Однако для меня главным было то, что договор, казалось, создал основу для того англо-германского сотрудничества, к которому мы стремились, и устранял причину, которая привела к первой мировой войне.

Этим результатом моей лондонской миссии я был очень удовлетворен. Адольф Гитлер, которому я сообщил о подписании соглашения по телефону, был удовлетворен не менее — он назвал этот день одним из самых счастливых в своей жизни. Хотя тем самым, причем с согласия Англии, были официально отменены положения Версальского договора в отношении вооружений, бесконечно более важным мне казалось возникшее германо-английское взаимопонимание насчет наших флотов.

В полдень я был на ланче у сэра Уолтера Лейтона в здании газеты «Ньюс кроникл», где мое сообщение о договоре произвело своего рода сенсацию. Во второй половине дня меня посетили многие мои английские друзья, чтобы выразить свою радость. Редко приходилось видеть мне таких довольных людей, как многочисленные посетители отеля «Карлтон» в этот и на следующий день. Немало этих друзей и знакомых уже не один год помогали мне в моих стремлениях. Я вспоминаю уже, к сожалению, покойного лорда Ротермира и ряд других. Но в те дни я увидел и много новых лиц, а в ответ на мое удивление один из моих знакомых сказал мне: «Вы, верно, даже и не догадываетесь, что значит заключить такой договор с британским военно-морским флотом, который означает для Англии решительно все!»

В Париже были серьезно раздосадованы. Некоторые газеты дошли до того, что стали писать о «коварном Альбионе». Я просил моих французских друзей подчеркивать те выгоды, которые в результате этого добровольного ограничения Германией своих вооружений в конечном счете получила и Франция.

Когда на следующий день после заключения договора меня снимали для еженедельного киножурнала и я сказал, что считал задачей всей своей жизни добиться взаимопонимания между Германией, с одной стороны, и Англией и Францией — с другой, это отнюдь не были пустые слова или double talk[52], как хотели изобразить на Нюрнбергском процессе. Нет, это было мое глубочайшее убеждение! Сегодня мне не верят, что это так; более того, как я сказал в своем последнем слове на Нюрнбергском процессе, иностранные государственные деятели «сегодня не смеют поверить, что это так!». Но я надеюсь, что еще придет тот день, когда сделанное мною получит совсем другую оценку.

После заключения договора меня посетил также постоянный секретарь английского министерства иностранных дел сэр Роберт Ванситтарт[53]. Но я не смог установить, каково же его собственное мнение. Хотя в общих выражениях он и высказывался о договоре положительно, но находился в каком-то нервозном состоянии, и у меня сложилось такое впечатление, что подобный ход событий был ему совсем не по душе. Я знал Ванситгарта лишь поверхностно, в былые годы раз или два посетил его, причем он всегда вел себя очень сдержанно. Я не мог не поддаться впечатлению, что в улучшении германо-английских отношений он был заинтересован гораздо меньше меня. Я задавал себе вопрос, не является ли причиной этого его сильно дающая себя знать франкофильская позиция. Ванситтарт писал стихи и пьесы на французском языке. Но это еще не причина для его негативного отношения: я ведь тоже был франкофилом!

Главное заключалось в том, что Ванситтарт с самого начала отстаивал в Форни офисе тезис, который в свое время был сформулирован сэром Эйром Кроу — англичанином, рожденным немкой: «Англия никогда не должна идти на пакт с Германией!» Сэр Роберт держался этого курса вплоть до самого уничтожения Германии, своего великого триумфа в данный момент. Все мои попытки и попытки других людей настроить его на другой лад ни к чему не привели. В те годы он, несомненно, был в Англии главным противником всех стремлений германской политики. «Ванситтартизм» стал для всего мира символом ненависти к Германии. Но выдержит ли политика Ванситгарта проверку историей?

Свое недовольство подписанием договора о флотах Ванситтарт показывал достаточно явно. Уже один тот факт, что мистер Крэйджи после подписания попросил меня не посещать сэра Роберта, говорил о многом. Дружественно настроенные по отношению ко мне люди проинформировали меня о том, что Ванситтарт возражает против немедленного вступления договора о флотах в силу и что трудности, возникшие накануне его подписания, исходили лично от него. Так это или нет, но в любом случае обычно столь самоуверенный Ванситтарт при моем посещении был явно скован и подчеркнуто вежлив со мной. Это, в частности, выразилось в том, что при прощании (весьма редкий случай в Форин офисе) он спустился со мной по лестнице и проводил меня до моего автомобиля, стоявшего на Даунинг-стрит. Я дал себе обещание сделать все для того, чтобы установить дружественный контакт с этим влиятельным человеком. К сожалению, это не удалось мне и позднее.

Уже в то время в Англии действовали силы, с порога отвергавшие любое германское предложение, даже если оно было столь же разумно, как соглашение о флотах. В противоположность временам Тирлича[54], этот договор соотношением 100:35 гарантировал Англии, если она честно стремилась к миру, преимущественное положение морской державы. Но Ванситтарт и стоявшие за ним круги старались сохранить версальскую систему; тем самым они несут главную ответственность за дальнейший ход развития, в результате которого Германия и Англия вновь оказались друг против друга{12}.

Уже тогда, после соглашения о флотах, я сконцентрировал свою деятельность на том, чтобы, базируясь на этом фундаменте, прийти к еще более тесным отношениям, а если можно, то и к союзу с Англией. Это было огромным желанием Адольфа Гитлера, а также и моим собственным. Фюрер заявил мне, что кроме соглашения о флоте он готов также в рамках союза с Англией гарантировать целостность лежащих между Германией и Англией стран — Голландии, Бельгии и Франции — и, более того, предоставить в распоряжение Великобритании в целях сохранения ее империи, где бы то ни потребовалось, до 12 германских дивизий.

Я в первую очередь думал тогда о заключении военно-воздушного пакта, к чему Адольф Гитлер относился положительно. В качестве встречной компенсации Англия должна была бы признать Германию сильнейшей континентальной державой и не остаться глухой к определенным немецким требованиям о пересмотре границ в Центральной Европе. Правда, о последнем Гитлер тогда еще подробнее не высказывался, а пока говорил лишь, что для этого он должен найти дружественное понимание со стороны Англии. В качестве источников сырья он желал вернуть одну или две бывшие немецкие колонии. Однако это требование не должно было служить condicio sine qua non для союзнических отношений. Эти мысли Гитлера о союзе я в последующие гады выдвигал в Лондоне на обсуждение при самых различных обстоятельствах. Отчасти они воспринимались позитивно, но в большинстве случаев холодно.

Решающим для того, чтобы двинуть это дело вперед, мне казалось одно: встреча главы британского правительства с фюрером, чтобы на базе исключения военно-морского соперничества прежде всего углубить взаимное доверие. Гитлер сразу же согласился. Но привлечь Болдуина на сторону этой идеи оказалось трудно. Все мои английские друзья тогда поддержали меня. Болдуин колебался. Тогда Гитлер предложил устроить встречу на военном корабле в Северном море и даже заявил, что готов полететь к британскому премьеру в Чеккерс[55].

Я слышал, что Болдуин вроде бы не против, но к решению идет все же медленно. Потом я узнал, что Болдуин высказался так: он должен сначала переговорить с «Ваном» (имелся в виду Ванситтарт). Это вызвало у меня опасения, ибо от Ванситтарта я положительного решения не ждал. В конце концов Болдуин через своего друга мистера Т. Дж. Джэнса передал мне, что такая встреча «еще требует большой подготовки». Практически это означало отказ. Я слышал позже, что Болдуин высказался так: он, мол, не знает, «как говорить с диктаторами».

После многообещающего начала в виде соглашения о флотах отказ Болдуина разочаровывал. Когда я доложил об этом отказе Адольфу Гитлеру (он ожидал меня в саду Имперской канцелярии), его разочарование было, пожалуй, даже еще большим, чем мое. Он довольно долго молчал, а потом серьезно поглядел на меня. Наконец сказал: многие годы он вновь и вновь выступал за германо-английское взаимопонимание, решил вопрос о флотах в таком благоприятном для Англии духе, готов делать все вместе с нею, но, видимо, его позицию, имеющую столь важное значение для целых поколений, там не понимают.

Мне было ясно: важная возможность упущена. В ущерб Германии и Англии, более того, к невыгоде для Европы и всего мира благоприятный компромисс не достигнут и шанс его так и остался неиспользованным. Представится ли он вновь? Нет, этого не произошло!

Я был встревожен, ибо знал Адольфа Гитлера. Франция отказала ему в лице Даладье, а теперь, несмотря на все авансы, отказывает и Англия. Не толкнет ли это его на путь вражды и куда в конце концов этот путь приведет?

Разве внешнеполитические идеи фюрера не были вполне разумны? Адольф Гитлер хотел сильного рейха, внутри объединенного против большевизма, а вовне вооруженного на любой случай развертывания военной силы Востока. Он неоднократно говорил со мной об опасной идеологии коммунизма во главе с его решительным руководством, которое располагает людскими резервами и материальными ресурсами в трудно поддающемся оценке масштабе. Он хотел возвести в Центральной Европе бастион против коммунизма в виде сильной Германии. Он хотел пересмотреть такие установленные в Версале нелепые границы, как Данциг и коридор, и при этом эвентуальным возвращением сельскохозяйственных областей улучшить продовольственное положение Германии. Он желал найти решение по вопросам Австрии и Судет; приобрести Балканы как рынок сбыта и закупки пшеницы; установить дружбу с Италией; гарантировать целостность западных стран (в особенности достигнуть соглашения с Францией ценой отказа от Эльзас-Лотарингии); вступить в союз с Англией, прекратив военно-морское и военно-воздушное соперничество между нею и Германией.

Таковы были в общих чертах тогдашние основные внешнеполитические идеи Адольфа Гитлера. Хотя он и желал упомянутого выше возврата одной или двух колоний, но при определенных соответствующих торговых соглашениях решающим фактором это не являлось. Фюрер, вне всякого сомнения, достиг бы договоренности с Англией насчет соотношения сил на суше и в воздухе точно так же, как он уже сумел сделать это на море соглашением о флотах; он бы выдвинул долгосрочную программу территориальных изменений, а также эволюционного решения вопросов об Австрии и о Судетах.

Я убежден в том, что, если бы встреча с британским премьер-министром состоялась и английская сторона согласилась с основными идеями этой внешней политики, мы жили бы сейчас в условиях глубочайшего мира.

Россия здорово призадумалась бы, предаваться ли ей своему экспансионистскому «Drang nach Westen»[56]. Вероятно, Советы, учитывая бесперспективность таких затей, вообще воздержались бы от своих планов и подготовительных мер в военной и идеологической областях.

Почему же эти идеи Адольфа Гитлера не осуществились и из-за чего сорвался ход того развития, которое было начато германо-английским соглашением о флотах? Когда сегодня, в 1946 г., я пытаюсь ответить на этот вопрос на основании своего личного опыта и с определенной временной дистанции, я должен привести следующие причины, являющиеся, по моему разумению, решающими.

Прежде всего следует назвать тот факт, что на основе Версальского договора была построена та система, которая нашла свое Жжение в виде Лиги Наций и ее устава. Эта организация, венно говоря, должна была со временем стать инструментом разумного пересмотра ставших невыносимыми положений Версальского договора. Правда, такое ее предназначение маячило и перед мысленным взором Вильсона, но когда теория была призвана стать действительностью, США быстро отшатнулись от этого. Вместо того Лига Наций начала развиваться в противоположном направлении. Она стала инструментом закрепления, увековечения Версаля. Иными словами, она сделалась инструментом подавления побежденных в 1918 г. наций и тем самым причиной их дальнейшего упадка. Ревизия Версаля значилась только на бумаге, ибо не было ни института, ни доброй воли победителей, чтобы вопреки эгоизму отдельных государств на практике добиться изменения этого договора. Но народы не желали и впредь находиться под гнетом всяких статутов, они хотели жить. И если статуты эту жизнь обеспечить не смогли, тогда эти народы прибегали к своему праву перешагнуть через все уставы и параграфы.

Как и прежние германские правительства, третий рейх тоже оказался перед лицом того неоспоримого факта, что добиться пересмотра Версаля путем мирных переговоров с государствами Лиги Наций в конечном счете невозможно. Поэтому Германия покинула Женеву и вступила на путь непосредственных переговоров с великими державами, прежде всего с Англией и Францией. Соглашение о флотах явилось единственным, когда ревизия Версальского договора была достигнута путем дружественных переговоров по крайней мере с одной великой державой. К сожалению, это так и осталось исключением. Английская дипломатия своим тогдашним прорывом господствующей системы, несомненно, нажила себе большие трудности во взаимоотношениях с другими странами — участницами Версальского договора. В то время мне неоднократно приходилось слышать, что со стороны профессиональной английской дипломатии во главе с Ванситтартом на британский кабинет было оказано сильное давление с целью преградить путь любому развитию в направлении переговоров вне версальской системы.

Только так можно понять отказ Болдуина. Я и сегодня убежден в его доброй воле. Если бы при этом он следовал лишь инстинкту и меньше — советам Форин офиса!

Но почему английская дипломатия и вообще влиятельные круги, группировавшиеся вокруг таких людей, как Черчилль, Ванситтарт, Дафф Купер и многие другие, заняли такую отрицательную позицию в отношении Германии? Здесь лежит вторая причина провала крупного германо-английского соглашения тех лет. Ответ на этот вопрос одновременно дает и ответ на вопрос о причинах второй мировой войны вообще. Он гласит: угроза «балансу сил» в Европе!

Английский политический мир в ту пору раскололся на две части.

Одна, возглавлявшаяся важнейшими членами кабинета, к числу которых поначалу принадлежали мистер Болдуин, определенное число видных лиц из палаты лордов и палаты общин, влиятельные представители прессы, Сити и духовенства, была за взаимопонимание, за широкий союз с Германией.

Другая часть, возглавлявшаяся Ванситтартом и Форин офисом, была против всякого соглашения с Германией, за строгое соблюдение версальской системы. Политики данной группы уже в самом существовании сильного германского рейха видели опасность для английского тезиса сохранения «баланса сил» в Европе. Поэтому они с самого начала считали необходимым противодействовать Гитлеру и Германии и не допускать никакого дальнейшего усиления рейха. Уже в 1935–1936 гг. эти круги все больше брали верх, по мере того как новая широкая политика группы британских политических деятелей, желавших осуществления английских интересов посредством совместных действий с Германией, теряла свои шансы на успех.

Третью причину неудачи в деле окончательного установления германо-английского взаимопонимания в 30-е годы я вижу в сильном влиянии тех кругов в Англии, которые с самого начала враждебно противостояли национал-социалистической идеологии. Это прежде всего масоны и евреи, а также определенные церковные и профсоюзные круги. Вопрос, в какой мере эти круги, к действиям которых косвенно добавлялось и влияние из США, сыграли определяющую роль в этом развитии, весьма спорен. Сам я думаю, что в сравнении с решающей ролью тех кругов, которые были настроены в духе соблюдения британских имперских интересов, они имели лишь второстепенное значение. Но как бы то ни было, в любом случае это служило теми главными факторами, которые противодействовали в Англии разумному подходу к решающему для всего европейского развития вопросу. Если бы тогда существовало такое британское правительство, которое вопреки всякому сопротивлению заявило о своем согласии на выдвижение для совместного осуществления программы ревизии Версаля и крупного политического соглашения, всего этого с Гитлером можно было достигнуть.

То, что в Англии не проявили такой решимости, было особенно достойно сожаления, учитывая характер фюрера. Он восхищался Англией и искал дружбы с ней, считал существование Британской империи важным и для Германии. Но, как он не раз говорил мне в последующие годы, «любовь — дело взаимное, а односторонняя ни к чему хорошему не приведет».

Уже в те годы я неоднократно просто-таки вступал в единоборство с Адольфом Гитлером за модификацию мировоззрения национал-социализма, особенно в еврейском вопросе, ибо она облегчила бы германо-английское взаимопонимание. К сожалению, вместо этого на свет появились нюрнбергские законы{13}.

Обстоятельства складывались так, что в любом случае Гитлер уже тогда постепенно оказывался в оппозиции к Англии. Все, что исходило от Англии, он с 1935–1936 гг. рассматривал с медленно, но неуклонно возрастающим недоверием.

К тому же Адольф Гитлер легко и сильно поддавался воздействию прессы. Часть английских газет уже в те годы не останавливалась перед нападками на Германию. К сожалению, ни тогда, ни позже, когда я уже был министром иностранных дел, несмотря на все мои упорные усилия, я не мог влиять на так называемый доклад фюреру материалов иностранной печати. Несомненно, было бы правильным, чтобы мое министерство представляло ему выдержки из прессы с соответствующими комментариями. Но этого не происходило. Материалы иностранной прессы ему непосредственно докладывал его шеф печати д-р Дитрих. Таким образом, фюрер зачастую получал только полные ненависти к Германии статьи, которые в общей массе публикаций существенного значения не имели и никак не отражали английское общественное мнение. Подобные статьи производили на весьма чувствительного к критике фюрера совершенно нежелательное впечатление, и мне порой требовалось немало времени, чтобы опровергнуть лживые или же сильно утрированные сообщения. В течение многих лет моей деятельности я, докладывая фюреру, постоянно чувствовал воздействие на него этих статей. Да и сами статьи английской прессы, несомненно, не способствовали успокоению бушующих волн.

Однако все это решающей роли не играло. Решающим было то, что именно Англия вечно шла наперекор Гитлеру, будь то неизбежный пересмотр статей Версальского договора или же осуществление прочих германских требований. Вплоть до самого начала войны в 1939 г., когда речь шла о Данциге и коридоре (т. е. о той проблеме, которую сама Англия называла пороховой бочкой Европы), именно британская сторона вновь и вновь оказывала величайшее сопротивление германской политике ревизии Версаля. Эта английская позиция психологически воздействовала на позицию фюрера весьма неблагоприятно. И все-таки Адольф Гитлер, который в принципиальных вопросах с невероятным трудом отходил от своей линии, до последнего перед началом войны дня проявлял волю к взаимопониманию и сделал все, чтобы избежать войны с Англией и все же прийти к широкому германо-английскому соглашению.

Я придерживался мнения (и это мнение я вопреки всем утверждениям британской пропаганды высказывал Адольфу Гитлеру), что Англия, не увидев другого пути для осуществления своего принципа равновесия сил, возьмется за оружие и будет героически сражаться, если только мы не сможем договориться с ней о силе нашего рейха. Еще в 1935–1936 гг. я испытывал такое чувство, что те английские круги, которые исповедовали старый тезис о равновесии сил, однажды возьмут верх над теми кругами, которые выступают за взаимопонимание[57].

Я знал, какое решающее влияние оказывает там профессиональная дипломатия, особенно принимая во внимание значительный интерес большинства англичан к внешнеполитическим вопросам. В Форин офисе твердо и непоколебимо присягнули на верность тезису сэра Эйра Кроу никогда не идти на пакты с Германией, а также принципу равновесия сил, согласно которому Англия никогда не должна вести свою политику вместе с сильнейшей европейской державой, а всегда — лишь против нее.

Точка зрения Адольфа Гитлера была такова: этот английский принцип устарел и уже не отвечает британским интересам даже теоретически. Причину, которую фюрер мне назвал, он видел в возможности развертывания Востоком крупных сил и в той угрозе большевизации Европы, Англии, а затем и всего мира, которая проявляется в наш век социальных переворотов. А потому Гитлер считал, что Англия гораздо скорее будет приветствовать более сильную, чем прежде, Германию и даже должна быть особенно заинтересована в ее существовании. Только объединенная национал-социализмом, невосприимчивая к коммунизму, сильная Германия может послужить для Европы, а тем самым и для Британской империи действительным бастионом против него. Старый английский тезис равновесия сил, как однажды в классической форме выразил это фюрер, в нынешних условиях никогда больше не пойдет на пользу Англии, а будет выгоден только России.

Британская империя как первый фактор военно-морской силы и стоящая на ее стороне благодаря германо-английскому союзу Германия в качестве первой европейской силы, предназначенной для отпора усиливающемуся агрессивному Востоку, — такова была картина будущего, представлявшаяся Адольфу Гитлеру. В ней он видел базис новой стабилизации сил во всем мире, а тем самым и мирного развития всех народов.

Вопреки этому наши противники в Лондоне Ванситтарт и Черчилль со всевозраставшим успехом отстаивали другой тезис: умеренно сильная Германия, с одной стороны, и Франция со своими восточноевропейскими союзниками — с другой, должны обеспечить Англии возможность в любой момент бросить по ее собственному усмотрению на чашу весов все свое влияние.

По этому вопросу у меня еще с 1935–1936 гг. и в военные 1943–1944 гг. постоянно имелись серьезные разногласия с фюрером. Я обращал его внимание на то, что в долгосрочной исторической перспективе он, возможно, и прав, но это не кажется мне решающим. Решающее — это тот факт, что руководящий слой английского государства, правильно то или нет, сегодня придерживается своего собственного взгляда. Не в нашей власти заставить английское руководство думать по-другому, даже если это и в интересах самой Британской империи. Ничего большего для осуществления своих взглядов в Англии мы сделать не можем.

Я вновь и вновь говорил фюреру перед войной: мы должны считаться с защитой Англией своего старого принципа равновесия как с политической реальностью, ради осуществления этого принципа она пойдет и на войну. Именно по данному столь решающему пункту мне никогда не удавалось добиться единства взглядов с фюрером. В последующие годы войны он неоднократно повторял мне: «Риббентроп, разве не был я прав в своем отношении к английскому тезису о равновесии? Продолжал ли он оставаться правильным и перед лицом этого колоссального развертывания сил России? Служить интересам Англии? Что произошло бы с Англией, если бы сегодня Германия оказалась слабой? Мы и в идеологическом, и в военном отношении являемся последним бастионом на подступах к Британской империи. А если Сталин сомнет Германию, большевизации Европы никакой силой английских или американских штыков не воспрепятствовать. Так не лучше ли было бы, если бы Англия своевременно договорилась с нами насчет Данцига и коридора, чего я с вашей помощью добивался три четверти года, вместо того чтобы объявлять нам войну из-за Польши? Разве Германия, заняв позицию борьбы против столь сильной Азии, смогла бы когда-нибудь стать опасной для Англии?»

В течение 1935–1936 гг. предпринимались попытки, опираясь на военно-морское соглашение, достигнуть дальнейших договоренностей с Англией. В переговорах о предполагавшемся военно-воздушном пакте, заключения которого я настоятельнейшим образом желал, мне довелось участвовать лишь частично. Переговоры шли по различным каналам. Я всегда сожалел, что они не увенчались успехом, ибо полагал, что пакт именно в этой области, пожалуй, мог привести к установлению иных отношений с Англией.

Никакого дальнейшего улучшения германо-французских и германо-английских отношений в это время констатировать было нельзя. Франция систематически продолжала свою политику союза против Германии. После того как Барту снова прочно включил Польшу и Малую Антанту в французскую систему пактов, произошла ратификация франко-русского договора о взаимной помощи, который, разумеется, представлял собой непосредственную угрозу рейху и означал разрыв Локарнского соглашения[58]. Ответом Гитлера стал важный шаг — восстановление германского военного суверенитета на всей территории рейха. Позднее фюрер говорил мне: это было для него одним из самых серьезных решений и после заключения франко-советского военного союза действовать иначе он не мог{14}.

Зимой 1935/36 гг. я поддерживал в Париже и Лондоне контакты со многими влиятельными лицами. В беседах с ними я открыто и недвусмысленно заявлял: либо в результате согласованной программы пересмотра границ в Европе будет достигнуто взаимопонимание между западными державами и Германией, либо рейх в какой-то форме вновь сам возьмет свою защиту в собственные руки, так как, следовательно, Локарнский договор должен быть изменен.

Из различных разговоров с благоразумными англичанами я вынес впечатление, что они признают обоснованность моих аргументов, и даже встречал согласие со стороны некоторых весьма влиятельных лиц. Мне нередко говорили: «Находясь в положении Адольфа Гитлера, англичане тоже заняли бы такую позицию».

Однако о намерении вновь занять Рейнскую область Адольф Гитлер тогда еще не говорил. На эту меру он решился очень быстро, когда получил сообщение о ратификации франко-советского договора о взаимопомощи. На его вопрос о риске я ответил: думаю, что занять Рейнскую область ему удастся без войны.

Часы, предшествовавшие вступлению в Рейнскую область, были тревожными. Сообщалось, что у французской стороны находится в боевой готовности моторизованная армия численностью примерно 250 000 человек, и было ясно: при наших небольших вооруженных силах занятие Рейнской области может являться лишь символическим. Для меня тоже это были тяжелые часы: ведь я же убеждал фюрера, что в Англии в конце концов смирятся с восстановлением германского военного суверенитета в Рейнской области. Однако широкие английские круги твердо держались за Версальский договор и Локарно, и никто, конечно, не мог в точности знать, сколь велико окажется влияние этих кругов. Даже при том, что, насколько мне было известно, крупные силы в Англии выступали за германо-английскую договоренность и проявляли понимание нашей точки зрения, решение Гитлера все равно означало большой риск.

Как самому Адольфу Гитлеру, так и мне было ясно одно: восстановления военного суверенитета Германии (а после заключения франко-советского союза фюрер придерживался именно такого взгляда) путем переговоров добиться невозможно. Наоборот, имелась опасность, что в результате длительных дискуссий по этой проблеме возникла бы крайняя ситуация, которая, вероятно, гораздо скорее могла привести к действительному конфликту, чем если бы заграница оказалась поставленной перед fait accompli[59]. Таковы были мысли, владевшие нами тогда и окончательно побудившие Адольфа Гитлера предпринять этот шаг.

После занятия Рейнской области[60] Лондон предложил Германии отстоять немецкую точку зрения в Лиге Наций. Поначалу фюрер обдумывал, не следует ли ему лично полететь в Лондон и там самому выступить на ее Совете. Но против этого возразили министр иностранных дел Нейрат и я, и он от этой мысли отказался, а в Лондон послал меня. Предварительно нам сообщили, что Германия сможет там свободно и беспрепятственно защищать свою точку зрения. Накануне моего отъезда Гитлер обговорил со мной все детали нашей системы доказательств. Его крупный план мирных отношений должен послужить основой нового сотрудничества с другими нациями. Главное состояло в том, что тем самым провозглашалась готовность Германии вернуться в Лигу Наций.

С этим решением у меня связано небольшое личное воспоминание. Когда поступило сообщение о франко-советском пакте и Гитлер принял решение занять Рейнскую область, мы находились в Мюнхене. Во время продолжительной беседы я изложил ему идею крупного мирного плана, с тем чтобы после занятия этой области построить сотрудничество с другими нациями на базе полного равноправия. Вернувшись в отель «Четыре времени года», я стал раздумывать, не смогли бы мы, пожалуй, решающим образом содействовать спокойному развитию, заявив, что готовы снова вступить в Лигу Наций. Я записал эту мысль и положил бумагу на стол. Ранним утром совершенно неожиданно позвонил фюрер: он хочет немедленно зайти ко мне, чтобы обсудить нечто очень важное. Войдя в мой номер, он сказал: «Риббентроп, сегодня ночью мне пришла в голову одна идея, как нам без всяких осложнений занять Рейнланд. Нам надо сначала вернуться в Лигу Наций. Теперь у нас положение там совсем другое, чем прежде». Я взял со стола и показал ему свою запись, в которой говорилось точно то же. Прямо-таки передача мыслей на расстояние!

Мое задание представлять Германию на заседании Совета Лиги Наций в Лондоне было миссией довольно щекотливой, и поднялся я в самолет вместе с несколькими моими сотрудниками, испытывая довольно смешанные чувства. Ведь мы почти потеряли с Лигой Наций всякий контакт, не знали ничего определенного о позиции того или иного члена Совета, а также о настроении в Париже и Лондоне. Ходили слухи и о том, что между Англией и Францией уже ведутся военные переговоры.

Прибыв в Лондон, мы попали в явно недружественную атмосферу.

Поначалу нам даже не удалось ничего выяснить насчет процедуры предстоящего заседания. Все было окутано таинственной мглой. Тогдашний советник миссии, а позже посланник фон Шмиден, осуществлявший связь нашего министерства иностранных дел с Лигой Наций, ничего определенного о заседании Совета сообщить мне не смог. Однако поначалу стало известно одно: его решение будет объявлено прямо на утреннем заседании, сразу после моего выступления.

Это было бы равнозначно вынесению приговора без учета германской точки зрения. Поэтому я попытался связаться с председателем Совета австралийцем Брюсом, но мне это не удалось. Тогда я вечером отправился в Форин офис, чтобы разузнать там все поточнее и одновременно заявить: если Германия предстанет перед Советом, то он по меньшей мере обязан принять к сведению ее точку зрения, прежде чем выносить какое-либо решение. Но и в Форин офисе я сначала получил уклончивый ответ. Только на следующее утро председатель Совета, которого я посетил, сообщил мне о согласии с желаемой нами процедурой. Я должен выступить на утреннем заседании, а на вечернем будет оглашено решение Совета.

Когда я вошел в прекрасный исторический дворец Сент Джеймса, с которым связано столь много событий в истории Англии, большинство членов Совета уже собрались. Я знал только английского представителя Идена, француза Фландена и бельгийца ван Зееланда. Остальные были мне незнакомы. Стол заседаний в большом зале имел форму подковы; мое место находилось на его внешнем углу родом с румынским представителем Титулеску. Французы, англичане и русские заняли место посредине. Представление присутствующих предусмотрено не было. То, что я, несмотря на это, приветствовал Идена, Фландена и Зееланда, было расценено прессой как «символ разрядки».

После краткой вступительной речи председателя я подробно изложил германскую точку зрения относительно занятия нами Рейнской области. Я показал, что в результате франко-русского союза, который может быть направленным только против Германии, предпосылки, при которых был заключен Локарнский договор, исчезли, а потому и сам этот договор потерял силу. Ни от одной нации в мире нельзя ожидать, что она будет бездеятельно взирать на создание направленной против нее системы союзов такого масштаба. А поэтому нельзя и далее отказывать в этом Германии, требуя от нее оставлять часть своей страны, причем одну из важнейших, в беззащитном состоянии. Затем я разъяснил 25 пунктов германского плана мира, который, как мы надеемся, откроет совершенно новую эру отношений между державами, и под конец решительно заявил о готовности Германии вернуться в Лигу Наций.

После моего выступления должны были начаться дебаты. Я увидел, как советский представитель Литвинов, во время моей речи демонстративно скрывавший свое лицо за развернутым листом газеты, поднялся, желая мне возразить. Но Иден, который с самого начала стремился создать уравновешенную атмосферу, тут же подошел к господину Литвинову и горячо заговорил с ним. В результате Литвинов, вместо того чтобы ответить мне, снова прикрылся своей большой газетой — думаю, это была «Таймс». Некоторые другие члены Совета, в первую очередь бразильский представитель, решили все-таки выступить, и состоялось краткое обсуждение, затрагивавшее, однако, больше формальные вопросы, чем содержание моей речи. Затем неожиданно встал со своего места господин Титулеску и резко напал на один тезис предыдущего оратора; таким образом, дебаты пошли по второстепенному пути. Я поначалу держался весьма сдержанно и наблюдал за дальнейшим ходом событий не без удовлетворения, ибо моя речь не вызвала никаких возражений, которые потребовали бы какого-либо резкого германского ответа. Англия, Франция и Бельгия, т. е. наиболее заинтересованные страны, проявили полную сдержанность. Так время постепенно подошло к обеденному перерыву, и мне даже не потребовалось еще раз брать слово.

После короткого перерыва Совет собрался снова и без дальнейших формальностей огласил свое решение, в выработке которого мы участия не принимали. В нем Германия объявлялась виновной в нарушении Локарнского пакта. Это заявление было принято единогласно, причем, как я видел, итальянскому представителю было не совсем по себе. Воздержался от голосования лишь бразилец.

Разумеется, решение это было предопределено еще до того, как я прибыл в Лондон, и небольшое обсуждение на утреннем заседании служило просто очковтирательством. И все же наше решение изложить перед Советом Лиги Наций германскую позицию было наверняка правильным. Но, как известно, на конференциях никогда нельзя с точностью предвидеть, что именно произойдет, если аргументы и темпераменты побудят делегатов к выступлениям. У меня же самого никакого намерения спровоцировать дебаты от лица Германии не было. Наоборот, я считал, что мои слова, частично сформулированные фюрером, достаточно взвешены и германские аргументы настолько убедительны, что возразить что-либо против них можно, пожалуй, лишь с юридической, но отнюдь не с политической точки зрения.

Учитывая новую французскую политику союзов, фактически направленную только против рейха, положения Локарнского пакта стали слишком несправедливыми оковами для Германии. И это, несомненно, ощущали если не политические представители в Лиге Наций, то широкие массы их стран. Поэтому после обсуждения, на которое мы рассчитывали, я ограничился сравнительно кратким заявлением, что это осуждение Германии, если рассматривать его в свете более высоких соображений, не может быть понято и не выдержит справедливого приговора истории. На этом заседание Совета Лиги Наций по вопросу о занятии Рейнской области закончилось.

Гораздо большее опасение вызывало то, что тем временем в Лондоне начались совещания представителей генеральных штабов Франции и Англии. Поэтому сразу после заседания Совета Лиги Наций (еще в тот же день) я установил контакт со всеми друзьями, находившимися в сфере моей досягаемости. В эти послеполуденные часы отель «Карлтон» был подобен голубятне. Мне даже не пришлось извещать большую часть наших друзей, многие пришли сами по себе, а вместе с ними явились и некоторые люди с солидной репутацией и громкими именами, которых я раньше даже не знал. Я до глубокой ночи старался разъяснить им германскую точку зрения и пробудить у них понимание нашей позиции. И если в дальнейшем события протекали гладко, тому, несомненно, в немалой степени способствовали эти лица, имевшие значительное влияние на политику, формирование общественного мнения и экономику. В те критические часы как Германия, так и я лично обрели в Англии немало хороших друзей.

На следующий день у меня состоялась продолжительная беседа с Иденом в Форин офисе. Да, конечно, для него ситуация была отнюдь не легкой. Речь шла о том, готова ли Германия (скорее символически, чем фактически) отвести свои войска назад, а также и о возможном создании нейтральной зоны на франко-бельгийской границе, об укреплениях и о численности находящихся в Рейнской области немецких войск. Все это были вопросы трудные, и Франция, вне всяких сомнений, сильно стремилась к тому, чтобы, поскольку не было предпринято ничего более серьезного (а на вооруженное вмешательство в Париже уже не решались), сделать нечто такое, что позволило бы ей сохранить лицо перед внешним миром. С другой стороны, Гитлер, как я констатировал при телефонном разговоре с ним из посольства, был полон решимости добиться неограниченного военного суверенитета во всех отношениях, а следовательно, и включая укрепления, противостоящие линии Мажино. Ситуация была — видит Бог — непростой!

К счастью, Иден не сделал мою задачу еще более трудной, чем она была и без того. Как в этой, так и в двух последующих беседах он проявил известное понимание германской точки зрения и вел себя гораздо дружелюбнее, чем я ожидал от него при таком положении вещей. И в этой деликатной ситуации я воспринимал его поведение, как говорят англичане, как вполне helpful[61]. Если же один или два раза коса все-таки находила на камень (ибо я был обязан отстаивать и «пробивать» бескомпромиссную позицию Адольфа Гитлера), то, по крайней мере дипломатически, делалось все, чтобы дальнейшее ужесточение германо-английских отношений не наступило.

Решающим образом этому содействовало английское общественное мнение. Несмотря на шок, вызванный германским актом у официальной Англии, man in the street[62] проявлял определенное понимание положения Германии и немецкой точки зрения. Многие англичане спонтанно говорили мне, что нельзя на длительный срок отказывать в праве на защиту своей страны ни малой, ни великой нации. Таким образом, даже и в эти дни общественное мнение Англии отнюдь не являлось недружественным по отношению к Германии. Например, лорд Ротермир (с которым во второй половине того дня у меня состоялась долгая беседа) был настроен весьма позитивно. «Таймс» и пресса Берри, с владельцами которых лордом Кэмроузом и лордом Кемсли я познакомился в те дни, а также некоторые провинциальные газеты тоже высказывались вполне разумно. В конечном счете я передал прессе несколько дополнительных заявлений о германском мирном плане.

Перед отъездом из Лондона я еще раз получил приглашение лорда Ванситтарта, которого посетил вместе с германским послом фон Хешем. Ванситтарт проживал в добротном старомодном загородном доме, изысканность которого редкостным образом гармонировала с утонченностью современной обстановки, полностью определявшейся вкусом его жены-американки. За столом о политике говорили мало. Я особенно приветствовал и принял это приглашение потому, что всегда считал моей важнейшей задачей находить путь к окончательному установлению дружбы с Англией, а также и потому, что сэр Роберт в вопросе англо-германского компромисса (в этом не было никаких сомнений), как и прежде, занимал одну из главных, если не самую главную ключевую позицию. На эту тему я долго разговаривал с послом Хешем на обратном пути. Он тоже подчеркивал большое значение Ванситтарта и характеризовал его как человека, настроенного в отношении Германии весьма скептически и кажущегося довольно непроницаемым; привлечь его на нашу сторону можно лишь с большим трудом; он также подтвердил и большое влияние лорда на других членов кабинета. Господин фон Хеш, несомненно хорошо знавший Лондон, отнюдь не всегда благожелательно относился ко мне. Возвращаясь домой после визита к Ванситтарту, мы впервые решили дружить и договорились вместе делать все, чтобы развивать германо-английские отношения. Условились и поддерживать в будущем тесный контакт друг с другом.

Вскоре я вылетел на доклад к Адольфу Гитлеру, который пребывал в тот момент в отеле «Дрееэен» около Годесберга. Там на следующий день мне сообщили, что господин фон Хеш скоропостижно скончался от паралича сердца. Я искренне сожалел о смерти этого способного посла.

В Годесберге я смог доложить, что, на мой взгляд, никаких дальнейших серьезных последствий занятия нами Рейнлацда ожидать не приходится и что теперь надо превратить германский план мира в реальность, а также прийти к новому сотрудничеству с другими государствами. На вопрос, сколь далеко продвинулись переговоры между генеральными штабами Франции и Англии, я точного ответа дать не мог.

Из Годесберга, куда приехала и моя жена, мы вместе с фюрером совершили роскошную поездку на пароходе вверх по Рейну до Бибериха. Весенняя погода была великолепна, а по берегам стояли люди, приветствовавшие нас. Весть о поездке фюрера по Рейну опережала наш пароход со скоростью ветра, чем дальше, тем народа становилось все больше. Здесь тоже стало видно, какой невероятной популярностью пользуется Адольф Гитлер. Люди повсюду бросали работу, только бы поглядеть на него и поприветствовать хотя бы издали. Виноградари махали нам рукой со своих виноградников, а на пристанях по мере нашего продвижения вверх по Рейну собирались сначала сотни, а потом и тысячи людей, встречавших фюрера с восторгом и ликованием. Когда мы проплывали мимо одного крупного промышленного предприятия, загудели заводские гудки и рабочие и работницы устремились к берегу. Я и сейчас слышу, как стоявший на капитанском мостике Адольф Гитлер, повернувшись ко мне, произносит: «Моя величайшая гордость, что я завоевал сердце немецкого рабочего». В Биберихе собралась такая толпа, что фюрер едва добрался до своей автомашины. Такие сцены мне доводилось переживать с ним еще достаточно часто.

Из Бибериха я со своими родителями поехал в Бланкенбург, где мы нанесли визит герцогу Брауншвейгскому и его супруге — дочери кайзера. Мой прадед, майор в отставке, проживал в одном из домов в герцогском парке и был в этом городе личностью известной. Герцогская чета, находившаяся в родстве с английским двором, в эти годы помогала мне (и я очень благодарен ей за это) в осуществлении моих стремлений и сделала многое для великой цели германо-английского взаимопонимания.

В начале лета 1936 г. я с семьей находился на лечении в Бад-Вильдунгене. Там я получил приглашение фюрера на Вагнеровский фестиваль в Байройте. Я никогда еще не бывал там и очень обрадовался возможности провести в этом городе несколько прекрасных дней.

К сожалению, пребывание в Байройте не ограничилось лишь наслаждением столь любимой мною музыкой Рихарда Вагнера. С каким удовольствием побыл бы я вместе с женой в тиши виллы «Мирные грезы» со всеми ее достопримечательностями, напоминающими о несравненном маэстро, но до этого дело не дошло. Едва прибыв в Байройт, я получил известие о возникшем в Испании серьезном положении и услышал о намерении Адольфа Гитлера принять сторону генерала Франко, поднявшего восстание против тогдашнего мадридского правительства левого направления. На следующий день я посетил фюрера, который разместился во флигеле этой виллы. Он принял меня довольно предупредительно, но сразу же перешел к разговору об Испании, сказав мне, что Франко запросил самолеты, чтобы по воздуху перебросить войска из Африки в Испанию и начать военные действия против коммунистов. Я спонтанно ответил: для нас было бы лучше не влезать в испанские дела. Там нас не ждут никакие лавры, и, по моему убеждению, Испания для нас — дело весьма опасное. Я боялся новых осложнений с Англией, поскольку там германское вмешательство, без сомнения, будет рассматриваться как очень нежелательное. Гитлер же категорически придерживался противоположного мнения. Он разъяснил мне (и я снова увидел, что и в данном случае мировоззренческие компоненты все же были решающими во всем его мышлении), что Германия ни в коем случае не потерпит существования коммунистической Испании. Его долг национал-социалиста — сделать все, дабы не допустить этого. Он уже распорядился, чтобы самолеты были предоставлены в распоряжение Франко.

Все мои повторные возражения Адольф Гитлер отбросил. Он заявил: в конечном счете в испанской гражданской войне решается вопрос, удастся ли Советам прочно забрать в свои руки одну из западных стран; глава мадридского правительства — человек Москвы, и от Франко поступили сообщения, согласно которым преобладающая часть оружия, имеющегося у Негрина[63], получена от Советской России. Муссолини тоже относится к Франко позитивно. Между мадридским правительством Негрина и французским Народным фронтом Леона Блюма[64] существуют теснейшие связи. Фюрер дословно сказал следующее: «Если создать коммунистическую Испанию действительно удастся, то при нынешнем положении во Франции большевизация и этой страны тоже всего лишь вопрос времени, ну а тогда дела Германии плохи! Оказавшись заклиненными между мощным советским блоком на Востоке и сильным франко-испанским блоком на Западе, мы вряд ли сможем еще что-нибудь предпринять, если Москве вздумается выступить против Германии».

Я видел вещи в другом свете. Особенно в том, что касается Франции: мне казалось, что французская буржуазия — все-таки достаточно сильная гарантия против окончательной большевизации этой страны. Я сказал это фюреру. Но мне было бесконечно трудно противостоять его идеологическим принципам, которых я, как он считал, не понимаю. На мои возражения он реагировал довольно нервозно и резко оборвал разговор, сказав, что решение уже принял. Речь вдет о совершенно принципиальном вопросе, и здесь моего чисто реально-политического мышления недостаточно. Со времени появления крупного социального вопроса нашего века текущую политику следует подчинять этой принципиальной проблеме, иначе однажды внешняя политика зайдет в тупик.

В данном случае проявилось то политическое расхождение с Адольфом Гитлером, которое неоднократно возникало у меня во внешнеполитической области. Свое наиболее типичное выражение оно нашло позже, когда в 1943 г. я в своей памятной записке снова посоветовал пойти на немедленный мир со Сталиным. В ответ Адольф Гитлер через посла Хевеля (поддерживавшего связь между министерством иностранных дел и ставкой фюрера) велел мне передать: «В борьбе против большевизма никакому компромиссу места нет. Торгашескую политику Риббентропа я одобрить не могу. Исход этой войны дипломатическими средствами решен быть не может!»

Чтобы получить самолеты, Франко сначала обратился к Герингу. Гитлер дал свое согласие, и это решение вызвало между Англией и нами новые трудности, которые позже, в период моего пребывания в Лондоне в качестве посла, привели к разногласиям в так называемом Комитете по невмешательству[65] и ощутимо мешали мне в выполнении моей дипломатической миссии.

Стала бы Испания действительно коммунистической, если бы мы не помогли ей? Кто может сказать это сегодня? Исключить это, конечно, нельзя, ведь поставки Москвой оружия для красных в Испании были, вне всякого сомнения, очень значительны.

Когда на следующий день я снова был вызван к фюреру, он совершенно неожиданно для меня объявил о моем назначении статс-секретарем министерства иностранных дел и поздравил меня с этим назначением[66]. Он только что говорил с министром иностранных дел фон Нейратом, и тот с этим согласен. Он, фюрер, надеется, что мы хорошо сработаемся. Я поблагодарил Адольфа Гитлера за оказанное мне доверие.

Затем фюрер перевел разговор на тему о вакантности поста нашего посла в Англии ввиду смерти г-на фон Хёша и спросил меня, кого надобно послать в Лондон. В связи с этим возникла продолжительная беседа о германо-английских отношениях. Фюрер пожелал узнать, как я расцениваю шансы на достижение взаимопонимания с Англией. Я отвечал, что некоторые подходящие случаи, несомненно, английской стороной использованы не были. Поэтому, исходя из совершенно трезвых соображений, я не считаю эти перспективы в настоящее время хорошими. Однако, судя по тому, что я слышал, король Эдуард VIII отнюдь не настроен недружественно к Германии. При той огромной любви, которой он пользуется у английского народа, можно полагать, что взаимопонимание было бы достижимым, если бы король поддержал идею германо-английской дружбы, хотя обычно британский суверен оказывает на политику своего правительства влияние небольшое. Гитлер весьма скептически высказался насчет того, что изначально отстаивавшаяся им идея союза с Англией остается как-либо осуществимой.

Мне стало ясно, насколько важное значение имеет точное представление фюрера о ситуации в Англии и возможности ее изменения, поскольку он, несмотря на все сомнения, все еще стремился к взаимопониманию с нею. Поэтому я высказал мысль, не будет ли наиболее правильным послать меня в Лондон послом, а не назначать статс-секретарем министерства. Идея эта так понравилась Гитлеру, что он тут же ухватился за нее и сказал, что целиком согласен. Договорились, что в течение одного дня мы вполне спокойно обдумаем этот вопрос, а затем будет принято окончательное решение. На следующий день мы решили, что эту попытку следует предпринять. Затем фюрер пригласил к себе господина фон Нейрата и сообщил ему, что желает послать меня в Лондон. Это решение, как фон Нейрат сказал мне, он нашел особенно удачным. Казалось, министр тоже считал весьма важным окончательное выяснение германо-английских отношений.

Я со всей определенностью снова сказал тогда Адольфу Гитлеру: шансы на союз с Англией невелики; скорее надо рассчитывать на противоположный результат, но, несмотря на это, я еще раз попытаюсь сделать все возможное для достижения этой цели. Я достаточно хорошо знаю англичан, чтобы совершенно трезво и объективно сообщать ему о британском отношении к данному вопросу. В остальном же многое, естественно, зависит от дальнейшей германской политики. Я и тогда недвусмысленно высказал мнение, что Англия (во всяком случае как можно судить по имевшемуся до сих пор опыту) будет держаться за свой тезис о равновесии сил и противодействовать нам, если убоится, как бы Германия не стала сильной.

Таким образом, пребывание в Байройте оказалось гораздо больше посвящено политике, чем мне хотелось. Итак, я отправляюсь послом в Лондон! Хотя я и был настроен скептически, но поставленная передо мной задача действительно радовала меня: может быть, все-таки еще есть возможность достигнуть этой великой цели!