Между Лондоном и Москвой: Воспоминания и последние записи

ИМПЕРСКИЙ МИНИСТР ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ

Назначение имперским министром иностранных дел явилось для меня совершенно неожиданным. 30 января 1938 г., когда я находился в Берлине на торжествах по случаю пятой годовщины взятия власти, Адольф Гитлер попросил меня задержаться на несколько дней. То была неделя так называемого кризиса из-за Бломберга[82]. 4 февраля фюрер вызвал меня к себе и сообщил, что в рамках новых назначений на различные высокие государственные посты он хочет произвести замену министра иностранных дел. Прежний имперский министр иностранных дел фон Нейрат будет назначен президентом Тайного правительственного совета. Его место должен занять я.

При моем вступлении в должность Гитлер кратко обрисовал мне общее политическое положение. Он сказал, что формированием вермахта и занятием Рейнской области Германия создала себе новое положение. Она опять вошла в круг равноправных наций, и теперь самое время подойти к решению определенных проблем. Решить же их можно только при помощи сильного вермахта, хотя его ни в коем случае не следует пускать в ход, достаточно одного того, что он есть. «Страна, не являющаяся сильной также и в военном отношении, вообще не может вести никакой внешней политики», — заявил он мне. Мы достаточно часто наблюдали это за последние годы. Теперь нашим стремлением должно стать выяснение отношений с нашими соседями. Он назвал мне четыре проблемы: Австрия и Судетская область, Мемель [Клайпеда] и Данциг с коридором. Моя задача — помочь ему в дипломатическом решении этих проблем.

В своей новой должности я с самого начала оказался перед лицом больших трудностей. Гитлер как рейхсканцлер и глава правительства решал особенно близкие его сердцу внешнеполитические дела единолично. В ряде случаев его личные указания касались даже мельчайших подробностей. Правда, я мог открыто высказывать свои взгляды, а также излагать их в докладах и памятных записках. От случая к случаю фюрер, прежде чем принять решение, требовал моего экспертного заключения. Однако по более серьезным поводам, особенно в периоды различных кризисов, он иногда даже сам составлял тексты для обмена нотами с иностранными государствами, а также непосредственно вел беседы с зарубежными дипломатами.

В его мозгу политические соображения сочетались с военными. Все нити сходились только к нему одному. Мне он давал указание по дипломатическому решению проблемы, военным — по военным приготовлениям, причем в большинстве случаев так, что одна сторона не знала о заданиях другой. Таким образом он желал обеспечить себе в момент кризиса выбор между двумя возможными решениями.

В первые годы мне часто удавалось добиваться осуществления своей точки зрения, но потом это стало труднее. Отстоять собственное мнение перед такой сильной личностью было нелегко. Правда, это довелось испытать на себе и всем другим сотрудникам Адольфа Гитлера. Если фюрер после предварительного обмена мнениями принял решение по какому-либо важному делу, то изменить что-либо в этом решении было не под силу никому из его сотрудников, даже Герингу, пользовавшемуся тогда громадным влиянием. Скорее можно было сдвинуть с места Монблан, чем добиться от фюрера отказа от однажды принятого им решения.

Каждый раз, когда мои воззрения принципиально расходились с его собственными, я давал ему возможность расстаться со мной. Трижды я подавал прошения об отставке. Даже после того как мне своим честным словом пришлось заверить, что больше я направлять ему такие прошения ие стану, мне еще четыре раза пришлось просить его отпустить меня в армию. Но он отказал мне и в этом.

К министерству иностранных дел и его чиновникам Гитлер относился с недоверием. Да и мне самому многие из министерских господ поначалу были совершенно неизвестны, но я не испытывал к ним никакого предубеждения и в течение многих лет старался сблизить свое министерство с фюрером.

С самого начала моей деятельности в качестве министра мне пришлось выдерживать весьма значительные и отчасти серьезные споры со многими правительственными и партийными органами — все они хотели вести свою самостоятельную внешнюю политику. Я был убежден в том, что если внешнюю политику определяет глава государства, то только одно министерство иностранных дел призвано при этом давать ему компетентные советы и регулярно информировать его.

Большинство трудностей возникало с министерством пропаганды, которое хотело вести ее и внутри страны, и за границей. Из-за того, что фюрер в начале войны своим указом возложил на меня ответственность за зарубежную пропаганду, но одновременно распорядился, чтобы при этом я пользовался аппаратом министерства пропаганды, мне пришлось вести многолетнюю борьбу с доктором Геббельсом. Фюрер очень часто принимал его сторону. К тому же отдел печати имперского правительства, который до 1933 г. входил в состав министерства иностранных дел, был отдан министерству пропаганды, что, на мой взгляд, было политико-организационной ошибкой. Пресса, вне всякого сомнения, является одним из важнейших внешнеполитических инструментов, и влияние на нее — дело министерства иностранных дел{19}.

Сильные трения существовали все эти годы с Партийной канцелярией, возглавлявшейся Борманом[83]. Здесь дело касалось прежде всего вопросов о положении и роли церквей обеих конфессий, о работе Заграничной организации (НСДАП] и некоторых других. В церковном вопросе Борман занимал позицию совершенно бескомпромиссную. Она приводила к сильнейшей напряженности в отношениях с Ватиканом, а также активизировала против нас все церковные круги в протестантских странах, вызывала в области внешней политики весьма важный и невыгодный для нас ход развития, все более обострявшийся в годы войны. Все мои возражения, адресованные в Партийную канцелярию и даже самому Адольфу Гитлеру, ни к каким изменениям не приводили.

Весьма значительные трудности за границей, особенно в первые годы моей деятельности в качестве министра, создавала мне Заграничная организация НСДАП. Так было, например, в Южной Америке. Там и в других государствах сложилось впечатление, что Германия своими парадами, униформами, массовыми митингами и т. п. хочет внести национал-социализм в зарубежные страны. В результате понятие «пятая колонна», хотя по существу и без всяких оснований, было перенесено на эту организацию. Все это дало в руки Рузвельту гротескный пропагандистский аргумент, будто Германия хочет закрепиться в Южной Америке и оттуда вести действия против США.

Ввиду этих и подобных возникавших в разных странах трудностей я постоянно подчеркивал, что, несомненно, правильное объединение проживающих за рубежом немцев в рядах Заграничной организации ни в коей мере не соизмеримо с тем ущербом, который порождался самим характером ее поведения. Но она была любимым детищем Рудольфа Гесса, и мои прежние такие дружеские отношения с ним были очень омрачены разногласиями и трудностями сотрудничества с руководителем этой организации Боле. На практике мне пришлось несколько раз по указанию партии предпринимать демарши в отношении иностранных государств, чтобы «прикрыть» очередную выходку какого-либо члена этой организации, но это была лишняя нагрузка для нашей внешней политики.

В мировоззренческих вопросах (наряду с церковным особенно в еврейском вопросе) я как имперский министр иностранных дел вступал в неизбежные конфликты с рейхсфюрером СС [Гиммлером]. Вскоре весьма серьезные разногласия возникли и по вопросам разведывательной деятельности, поведения СД[84] (Служба безопасности) за границей, а позже — политики в оккупированных странах. Сначала отношения с Гиммлером у меня были хорошие, поскольку я поддерживал его идею создания элиты руководителей-фюреров. Но вследствие все более сильного вторжения его органов в область внешней политики между мною и Гиммлером возникла очень серьезная скрытая вражда. Я неоднократно пытался преодолевать противоречия, поскольку сотрудничество с ним было необходимо в интересах рейха. Его становившееся все более могущественным положение вело к тому, что он пытался добиться исключительного влияния на внешнюю политику. Примирение с Гиммлером так и не удалось; напротив, его поведение по отношению ко мне становилось лишь враждебнее.

Я хотел бы дать здесь предваряющее соответствующие события краткое описание тех трудностей, которые имелись у меня с Гиммлером. В первую очередь из-за его бескомпромиссности в вопросе о масонах и церквах, а также в результате того обращения с евреями, которое Гиммлер собственной персоной осуществлял во всей Европе, возникло дополнительное внешнеполитическое бремя, равнозначное по своей тяжести вражде какой-либо великой державы. Все предложения по изменению этой политики отклонялись Гитлером и все больше самим Гиммлером. В ходе войны появились новые причины для трений в таких оккупированных странах, как Франция, Дания, а позже Венгрия. В каждой из этих стран Гиммлер имел собственного высшего полицейского начальника; в большинстве случаев своего главнокомандующего назначал и вермахт. Когда представители министерства иностранных дел желали решить тот или иной вопрос политическими средствами, они достаточно часто сталкивались с крупными трудностями в тех инстанциях, которые подходили к этому вопросу только с полицейской или военной точки зрения, так как все эти органы через своих начальников докладывали Гитлеру и получали от него указания. Решение почти всегда принималось вопреки политическим предложениям представителя министерства иностранных дел.

Еще более роковое воздействие оказывали противоречия в области разведывательной службы. Кадры СД, действовавшие за границей зачастую без достаточного опыта разведывательной деятельности и занимавшиеся тайной слежкой за нашими послами, затрудняли работу глав наших дипломатических миссий. В качестве примера достаточно привести тот факт, что на основании секретного донесения СД, доложенного непосредственно фюреру, я получил приказ немедленно отозвать глав трех наших миссий из Испании, Португалии и Швеции. Точно так же — под давлением Бормана — были заменены руководители миссий в Румынии, Греции и Болгарии. К тому же Гитлер часто назначал на дипломатические посты тех людей из своего окружения, которые просто уже не пользовались его доверием и которых он хотел поэтому убрать с глаз долой, например своего бывшего адъютанта Видемана: его перевели на должность генерального консула в США. Гиммлер непосредственно докладывал Гитлеру и свои внешнеполитические донесения, получаемые им от собственной разведывательной службы, а тот затем на основе неверной информации принимал спонтанные решения, даже не ставя меня в известность. Позже Кальтенбруннер[85] попытался устранить эти трудности, но достигнутая нами договоренность уже своего воздействия не оказала{20}.

В ходе войны влияние Гиммлера на внешнюю политику слишком часто приводило к гротескным ситуациям. Так, например, Гиммлер все еще щюдолжал поддерживать в Румынии Хорию Симу против Антонеску[86], когда Гитлер уже решил сделать ставку на маршала. Подобным же образом Гиммлер во время войны делал в оккупированных странах собственную политику. Это в особенности относится к его «Германскому руководящему центру», который через своих людей стремился закрепиться повсюду в оккупированных странах на основе якобы «германских» принципов, даже не советуясь с министерством иностранных дел. Сотрудник Гиммлера и его шеф-адъютант группенфюрер СС Вольф зачастую старался устранять эти вновь и вновь возникающие разногласия, причем первое время с успехом. Но когда Вольф был назначен в Италию, положение стало резко усложняться.

Не говоря уже о таких непорядках, в ходе войны стало просто манией, что видные лица начали самовольно подвизаться в области внешней политики. Отсюда для министерства иностранных дел возникла бессмысленная и невыносимая перегрузка.

Постоянные разногласия существовали с внешнеполитическим ведомством рейхсляйтера Розенберга[87] в Скандинавских странах и в Восточном пространстве. После 1941 г. министерство иностранных дел от деятельности во всем Восточном пространстве в конечном счете было отстранено; действовали так, будто России как внешнеполитической проблемы больше нет. Посланцы Розенберга вмешивались в функции министерства также в Финляндии, на Балканах и в Турции, что вызывало тяжелые контраверзы{21}.

Я счел уместным на Нюрнбергском процессе об этих вещах умолчать, но здесь пусть они будут упомянуты.

В феврале 1938 г., принимая на себя руководство министерством, я, несомненно, сделал ошибку, не потребовав четких полномочий с целью обеспечить приоритет министерства иностранных дел в ведении внешней политики и определить необходимые и непременные для того компетенции. Но при стиле работы Адольфа Гитлера я, вероятно, не достиг бы ничего и этим. Даже такое формальное разграничение функций не удержало бы его и впредь от следования своему охотно используемому староавстрийскому принципу «divide et impera»[88] и не помешало бы ему (чему способствовало его недоверие к чиновникам моего министерства) получать собственную информацию из-за границы или о загранице по различным официальным и многочисленным неофициальным каналам, по которым к нему попадало то или иное неконтролируемое и неверное сообщение.

Через несколько дней после моего вступления в должность министра первая из названных мне фюрером четырех подлежащих решению проблем перешла в острую стадию.

Будучи послом в Лондоне, я, естественно, занимался австрийским вопросом мало. С усилением мощи рейха в Австрии открыто прорвалось ее постоянно существовавшее стремление к более тесной связи с Германией, которому до сих пор препятствовало лишь возражение версальских стран-победительниц. Фюрер издавна испытывал к Австрии своего рода сердечное влечение. Политику по отношению к ней он проводил преимущественно сам, зачастую даже без участия министерства иностранных дел. Посланник в Вене фон Папен направлял свои донесения непосредственно Гитлеру.

Незадолго до 12 февраля 1938 г. фюрер сообщил мне, что встретится в Оберзальцберге с федеральным канцлером [Австрии] Шушнигом[89]. При этом он сказал, что прежде всего надо оказать помощь национал-социалистам в Австрии. Многие из них сидели в тюрьмах и так называемых лагерях для задержанных лиц; это с годами превратилось в действительно серьезную проблему взаимоотношений Австрии и Германии. Я должен находиться в его распоряжении в Бергхофе для беседы с Шушнигом. О том, будто бы в этом разговоре Гитлер высказал мне свое желание во что бы то ни стало еще в течение 1938 г. обеспечить право на самоопределение для шести миллионов немцев, проживавших в Австрии, я впервые услышал лишь во время заседаний Международного военного трибунала в Нюрнберге. В действительности же Гитлер никогда не высказывал мне никаких намерений насчет осуществления такой программы в отношении Австрии к определенному сроку.

Во время переговоров в Оберзальцберге я как вновь назначенный министр, да к тому же по той теме, которую Гитлер считал исконно своей, вполне понятно, мог мало что сказать. Первый разговор с австрийским федеральным канцлером Адольф Гитлер провел один. Затем состоялась моя более продолжительная беседа с Шушнигом, с которым я тогда познакомился впервые. Она ограничилась лишь высказываниями общего характера, но прошла в весьма дружественной атмосфере. Я подчеркнул необходимость более тесного сплочения Австрии с рейхом и высказался в том духе, что все же все мы как-никак немцы, а немцев от немцев отделять нельзя. Шушниг подхватил эту мысль, заявив: «Обоим государствам самой судьбой предопределено быть вместе».

Ни о каком аншлюсе в нашей беседе речь не шла. Я мыслил себе решение австрийского вопроса в форме государственного договора с валютной и таможенной унией. Посредством такого договора я хотел прежде всего к взаимной выгоде устранить экономические различия обеих стран. Я думал и о словах, сказанных тогдашним английским министром иностранных дел Галифаксом в ноябре 1937 г. насчет более тесного сплочения Германии и Австрии, уже запланированного соглашением от 11 июля 1936 г.: английский народ никогда не поймет, «почему он должен вступить в войну из-за того, что два германских государства хотят действовать сообща».

Вся атмосфера на переговорах в Бергхофе была весьма доверительной, а все договоренности с Шушнигом достигались с взаимного согласия и исключали какое бы то ни было давление. Германские военные чины, которые часто упоминались впоследствии, присутствовали только на завтраке.

Всего через каких-то четыре недели — 8 марта 1938 г. — я отправился в Лондон, чтобы нанести там прощальные визиты как посол. Незадолго до того у меня состоялась беседа с Адольфом Гитлером, она касалась в первую очередь наших отношений с Англией. В этом разговоре фюрер высказал мысль, что дело с австрийским вопросом хорошо продвигается вперед в духе соглашения, достигнутого в Берхтесгадене. Тем больше я был поражен, когда в день своего прибытия в Лондон, 9 марта вечером, услышал транслировавшуюся по радио речь Шушнига в Инсбруке перед главами австрийских провинций и ведомств. Тон и содержание этой речи, вне всякого сомнения, противоречили принятым в Оберзальцберге соглашениям. Другая сторона явно настроила Шушнига на иной лад и оказала на него влияние; мы, несомненно, должны что-то предпринять, чтобы возникшая ситуация не превратилась в политическую катастрофу.

На следующий же день я имел продолжительную беседу об этом с лордом Галифаксом, которому тоже поступили сообщения из Австрии. При этом я высказал мысль, что теперь необходимо в какой-либо форме все же прийти к решению австрийского вопроса. Наилучшим его решением, отвечающим духу германо-английских стремлений, было бы дружественное единение. Я напомнил ему его собственное высказывание в 1937 г. Галифакс воспринял ход событий спокойно и уравновешенно и сказал мне, что я еще буду иметь случай поговорить об этом с английским премьер-министром Чемберленом.

На последовавшем затем завтраке, который Чемберлен дал по поводу моего прощального визита, премьер-министр заявил мне: его твердое желание — установить с Германией дружественные отношения. Я ответил, что был бы очень счастлив возможности сообщить фюреру об этом стремлении к взаимопониманию.

Вскоре после нашей беседы — еще во время завтрака — Чемберлен получил телеграмму английского консула в Вене, согласно которой германское правительство якобы предъявило там ультиматум. Вскоре пришла вторая телеграмма, в которой сообщалось о передвижениях германских войск. Затем Чемберлен и Галифакс пригласили меня в свои служебные апартаменты (завтрак проходил на Даунинг-стрит), чтобы обсудить со мной обе телеграмму.

В то время как лорд Галифакс во время обсуждения у Чемберлена заявил, что происходящие события просто невыносимы, премьер-министр высказался успокоительно и спросил меня, не имею ли я каких-либо сообщений о событиях в Австрии. Мне пришлось ответить отрицательно и попытаться разъяснить ему, что, к сожалению, я ничего по этому поводу сказать не могу, пока не свяжусь с моим правительством, что и хочу сделать немедленно. Я попросил лорда Галифакса во второй половине дня посетить меня в посольстве. Но и во время беседы в посольстве во второй половине дня я еще не был в состоянии сообщить ему подробности событий в Австрии, ибо мне не удалось установить связь с Адольфом Гитлером и получить от него информацию. Поэтому я смог лишь констатировать лорду Галифаксу, что события в Австрии приняли совершенно иной оборот по сравнению с тем, как мыслилось все в беседе с Шушнигом в Оберзальцберге. Наш разговор был вполне дружественным; я нашел повод пригласить лорда Галифакса посетить Германию, и он это приглашение принял.

Только 13 марта я в результате продолжительного разговора с Герингом (который, само собой разумеется, прослушивался Лондоном) узнал подробности событий в Австрии.

Мне не представилось случая обсудить содержание этого разговора с английскими государственными деятелями: мои прощальные визиты были уже закончены. Через несколько часов я покинул Лондон, чтобы лететь сначала к Герингу в Каринхалль, а затем к Гитлеру в Вену. Здесь я узнал, что у него идея немедленного аншлюса возникла впервые во время поездки через Австрию, а особенно в связи с митингом в Линце.

Другим вопросом, требовавшим решения, но отнюдь не поставленным ни Адольфом Гитлером, ни министерством иностранных дел, а возникшим сам по себе, был вопрос о судетских немцах{22}. Представитель американского обвинения в Нюрнберге заключил свою обвинительную речь по этому вопросу утверждением, что с крахом Чехословакии подошла к своему концу одна из самых трагических глав в истории народов, а именно изнасилование и разрушение целостности чехословацкого народа.

Это утверждение позволяет осознать одну ошибку, сыгравшую роковую роль еще во времена переговоров в Версале. Чехословацкого народа как такового не было никогда — ни до, ни после 1918 г. Напротив, речь шла о многонациональном государстве с различными народными группами, к которым принадлежали кроме чехов немцы, венгры, поляки, русины, карпатские украинцы и словаки. Искусственное образование, каковым являлась Чехословакия, составленная в 1919 г. из столь гетерогенных элементов, с самого момента своего возникновения тяготело к распаду и могло сохраняться только в результате сильного давления чехов.

Это давление, разумеется, вызывало контрдавление, становившееся все более ощутимым, по мере того как усиливалась Германйя и благодаря этому постоянно возрастала ее притягательная сила для приграничных немецких народных групп. По опыту своего пребывания послом в Лондоне я знаю, что в Англии тоже весьма ясно понимали суть судетского вопроса и были готовы поддержать определенные стремления и требования руководителя судетских немцев Конрада Генлейна[93].

Угнетение немецкого меньшинства в Чехословакии отнюдь не было выдумкой Адольфа Гитлера. Оно началось уже в 1918 г. После взятия [нацистами] власти в 1933 г. оно, вне всякого сомнения, усилилось, а культурная жизнь немцев в Чехословакии все более урезывалась.

Вопросами национальных меньшинств во всех государствах, которые в договорном порядке обязывались защищать эти меньшинства, занималась специальная комиссия секретариата Лиги Наций в Женеве. Ежегодно публиковались, а затем передавались на хранение в библиотеку Лиги Наций отчеты об их положении. Доступ к этим материалам, которые я затребовал для защиты германской внешней политики в Нюрнберге, мне предоставлен не был.

Обвинение утверждало в Нюрнберге, что я нелегальным образом вызывал волнения и раздоры и тем самым сознательно содействовал возникновению судетского кризиса. В действительности же никаких шагов в этом направлении германской стороной не предпринималось. К контрмерам она перешла только тогда, когда чехословацкие власти начали произвольные аресты немцев. В любом случае стремления судетских немцев не дирижировались нами таким образом, чтобы отсюда должна была возникнуть серьезная проблема.

Партия судетских немцев, разумеется, стремилась к их все большей самостоятельности, а некоторые ее руководители хотели добиться полной автономии, если даже не прямого присоединения к рейху. Я со своей стороны неоднократно просил Конрада Генлейна при выражении им своих политических стремлений не предпринимать по отношению к Праге ничего такого, что могло бы поставить германскую внешнюю политику в затруднительное положение. Гитлер охарактеризовал мне проблему судетских немцев как одну из тех проблем, в решении которых дипломатическим путем я должен оказать ему помощь. В министерстве иностранных дел вопрос о проживающих на границах Германской империи народных группах нередко называли «зловещей проблемой», т. е. такой, которой министерство не владело настолько, насколько это было желательно в интересах германской внешней политики.

В речи 20 февраля 1938 г. фюрер заявил протест против лишения национально-политических прав тех немцев, которые на государственно-правовом основании оказались отрезанными от рейха» Для великой державы, обладающей должным самосознанием, невыносимо, что на ее стороне есть такие фольксгеноссен[94], которых заставляют страдать за их симпатии к своему народу как единому целому. Под впечатлением этого заявления и последовавшего вскоре аншлюса Австрии судетско-немецкий политик Конрад Генлейн выступил с призывом к самороспуску немецких осколочных партий в Чехословакии, в результате успеха которого так называемая партия судетских немцев под руководством самого Генлейна стала влиятельной политической организацией немецкого населения Судет.

Развитие судетского вопроса приобрело характер кризиса из-за того, что» с одной стороны, судетские немцы отстаивали свои требования в Праге все более открыто и настойчиво, а с другой — чехи проявляли неуступчивость. Следствием этого явились как эксцессы чехословаков, так и аресты судетских немцев. Мне тогда часто приходилось беседовать с чешским посланником о стремлениях судетских немцев к автономии и рекомендовать ему широко идти навстречу этим стремлениям. Однако поведение не только пражского правительства, но и судетских немцев становилось все более упорным.

В мае и июне [1938 г.] в Чехословакии проводились общинные выборы. Пражское правительство попыталось демонстрацией своих средств государственной власти оказать влияние на ход выборов в округах с немецким населением. Дабы обосновать в глазах мировой общественности введение чрезвычайного положения, в Праге был вызван «кризис конца недели». С этой целью Прага распространила на весь мир утверждение, будто Германия произвела мобилизацию и предстоит вступление немецких войск. Когда же мы в Берлине соответствующим образом разъяснили правду, заявив, что с нашей стороны никаких военных мер не принималось, президент Чехословакии дал указание интерпретировать это как «отступление» Гитлера.

Из этого фюрер сделал такой вывод: как стало известно здесь, в Нюрнберге, он 28 мая 1938 г. приказал командованию вооруженных сил приступить к военным приготовлениям против Чехословакии. В самом же Судстенланде (немецкое название Судетской области. — Перев.) меры пражского правительства желаемого последним успеха не имели: партия судетских немцев во всех округах с немецким населением одержала на общинных выборах крупную победу. В начале июня судетские немцы передали Праге свои требования: они добивались самоуправления народных групп в рамках чехословацкого государства и установления равноправия между чехами и немцами. Переговоры оказались безуспешными, так как к уступке в отношении автономии и равноправия пражское правительство готово не было.

Летом 1938 г. положение обострилось. По этому поводу я говорил с английским послом в Германии сэром Невиллом Гендерсоном о развитии событий. Вероятно, его инициативе следует приписать то, что британское правительство направило в Прагу лорда Ренсимена с целью получить ясное представление о положении вещей.

Ренсимен пришел к убеждению, что пограничным округам, лежащим между Чехословакией и Германией, должно быть немедленно предоставлено полное право на самоопределение. Его попытка достигнуть компромисса между чехословацким правительством и партией судетских немцев потерпела неудачу из-за отрицательной позиции пражского кабинета.

Однако миссия лорда Ренсимена являлась, пожалуй, всего лишь следствием осознания англичанами того факта, что, пока не поздно, надо что-то сделать для сохранения мира, поскольку Британия по уровню своего вооружения к войне еще не готова. Это отчетливо видно из секретного донесения чешского посланника в Париже Стефана Осуского министру иностранных дел Чехословакии д-ру Крофте от 5 августа 1938 г. о беседе с директором политического отдела французского министерства иностранных дел Рене Массигли[95]. Согласно этому донесению, тогдашний британский министр авиации рассчитывал на то, что через шесть месяцев английская авиация будет в полном «порядке». По этой причине, говорилось в донесении, «в Англии придают такое важное значение выигрышу времени»[96].

Кризис достиг своей кульминационной точки, когда пражское Правительство ввело в Судетской области осадное положение. Это побудило английского премьер-министра Чемберлена через посла Гбйдерсона связаться с имперским правительством. Таким образом, 15 сентября 1938 г. состоялся первый визит Чемберлена к фюреру в Оберзальцберг.

На беседе Гитлера и Чемберлена, которая проходила в весьма дружественной атмосфере, я не присутствовал. Фюрер сказал мне потому Чемберлен совершенно открыто высказался за то, что требование судетских немцев о предоставлении им права на самоопределение и свободу должно быть теперь в какой-либо форме выполнено. Результатом встречи явилось заверение Чемберлена, что он доведет желания германского правительства до сведения британского кабинета, а затем обмен мнениями будет продолжен.

Однако дело вперед не двигалось. Положение в Судетской области день ото дня становилось все тяжелее, и германо-чешский кризис грозил превратиться в серьезный европейский.

По инициативе Чемберлена состоялся его второй визит, который проходил 2? и 23 сентября 1938 г. в Годесберге. На этой встрече Адольф Гитлер сообщил английскому премьер-министру, что необходимо в любом случае прийти к решению вопроса, причем сделать это надо как можно скорее. Чемберлен высказал опасение, удастся ли в столь короткий срок убедить Прагу в необходимости решения проблемы судетских немцев, и это вызвало задержку в работе совещания. Гитлер сам продиктовал мне меморандум, который я передал Чемберлену. Затем меня посетил сэр Гораций Вильсон, друг Чемберлена, имевший большие заслуги в преодолении противоречий. Мне удалось добиться того, что вечером состоялась новая встреча Гитлера с главой английского правительства.

Холодная атмосфера этой второй беседы стала просто ледяной, когда во время нее поступило сообщение о чешской мобилизации. Теперь все оказалось на лезвии ножа, и как фюрер, так и Чемберлен желали поскорее закончить переговоры. Это произошло как раз в тот момент, когда переводчик уже намеревался зачитать предложения Гитлера насчет того, как следует решить судетско-немецкую проблему. Мне удалось отвлекающим разговором с фюрером, а также и с Чемберленом преодолеть мертвую точку, возникшую в переговорах. В конце концов диалог обоих государственных деятелей возобновился. Вновь возникла беседа, длившаяся несколько часов, и в конечном счете Чемберлен заявил о своей готовности передать британскому кабинету германский меморандум и посоветовать своим коллегам-министрам рекомендовать Праге этот меморандум принять. Предложения Адольфа Гитлера предусматривали присоединение Судетской области с преобладающим немецким населением к рейху. Учитывая крайне напряженное положение, оно подлежало осуществлению в срок от десяти до четырнадцати дней, но в любом случае — до 1 октября.

Чемберлен отбыл. Проходил день за днем, а положение становилось все более невыносимым. Меня посетил сначала французский, а затем английский посол, заметив при этом, что они хотели бы сообщить благоприятное известие насчет решения вопроса о Судетах. Одновременно включилась и Италия. Муссолини передал через Геринга о своей готовности выступить в качестве посредника. Он заявил по этому поводу, что Италия выбрала свое место и теперь западные державы «видят перед собой не два государства, а противостоящий им блок».

Предварительные переговоры выявили прежде всего расхождения относительно размера территории, подлежащей присоединению к Германии. Как английский, так и французский посол подчеркивали серьезное намерение своих правительств содействовать решению данной проблемы. Так дело дошло до Мюнхенской конференции.

На переговорах в Мюнхене Муссолини выразил свое согласие с ходом мыслей фюрера. Английский премьер-министр высказал определенные оговорки; он полагал, что надо бы еще раз поговорить об этом с чехами. Но Даладье счел правильным, чтобы четыре великие державы, раз они уже вообще занялись данной проблемой, приняли и решение по ней.

Эта точка зрения одержала верх, и так был подписан Мюнхенский договор[97], в котором определялось, что Судетская область должна быть присоединена к Германии.

На следующий день после завершения мюнхенских переговоров Чемберлен посетил Гитлера на его приватной квартире и с глазу на глаз попросил подписать составленное им дополнительное соглашение к Мюнхенскому договору, которое он захватил с собой. Гитлер сразу же согласился и поставил под документом свою подпись.

В этом дополнительном соглашении между Англией и Германией обе стороны договаривались о том, что договор о военно-морских флотах должен оставаться прочным как символ решимости обоих наших народов никогда не воевать друг против друга. По всем вопросам важного значения в дальнейшем между обеими странами должны вестись консультации.

Это соглашение, несомненно, разрядило напряженную атмосферу в отношениях между Англией и Германией, и можно было надеяться, что они придут к всестороннему взаимопониманию[98].

Таков был, коротко говоря, ход событий. Фюрер и я были чрезвычайно рады найденному решению. Мюнхенское решение действительно явилось событием исключительного политического значения{23}. Обвиняемый совместно со мною Шахт, решительный противник национал-социализма, неоднократно повторял в Нюрнберге, что в Мюнхене Англия «преподнесла Германии Чехословакию в качестве подарка».

На одном из допросов, которые вел мистер Киркпатрик, меня после ареста спросили, не был ли «фюрер очень огорчен» тем, что в Мюнхене удалось прийти к соглашению и тем самым он «нс получил своей войны». Ведь в Мюнхене Гитлер пообещал: в следующий раз он «сбросит господина Чемберлена с лестницы вместе с его зонтиком». Здесь можно сказать только одно: во всем этом нет ни единого слова правды! Фюрер был Мюнхеном весьма удовлетворен, и я никогда не слышал от него даже намека на что-либо иное[99].

После отъезда Чемберлена Гитлер сразу же позвонил мне по телефону и радостно сообщил: премьер-министр еще раз побывал у него и он подписал дополнительное соглашение. Я поздравил фюрера с этим, ибо, таким образом, ситуация насчет Англии «тала ясна. Во второй половине дня Гитлер на вокзале вторично выразил свою радость и удовлетворение Мюнхенским соглашением.

Все другие версии насчет моих и Адольфа Гитлера тогдашних воззрений являются вымыслом.

Велико же было наше разочарование, когда Чемберлен уже через три дня после мюнхенского заявления провозгласил в палате общин вооружение любой ценой[100]. 7 декабря 1938 г. английский государственный секретарь по делам колоний даже счел правильным своим немотивированным «нет» по вопросам колоний и подмандатных территорий обесценить мюнхенский документ и преградить имперскому правительству путь для переговоров в данной области{24}.

Одновременно английское правительство положило начало политике еще более тесной связи с Францией и даже в недвусмысленной форме призвало США присоединиться к коалиции против Германии. Вновь принятый курс британской политики был совершенно явно направлен на окружение Германии. Еще до включения остаточной Чехии (в виде германского протектората Богемия и Моравия. — Перев.) в Англии стал шириться военный психоз. В Лондоне систематически выискивали на европейском политическом горизонте любые возможности антигерманских союзов. Произошло то, что предсказывал Черчилль в 1937 г. По мнению Британии, Германия стала слишком сильна, и ее надо было снова разбить.

Однако что касается Франции, то в конце того же года казалось, что в вопросе германо-французского взаимопонимания сделан дальнейший шаг. В декабре 1938 г. я съездил в Париж и вместе с министром иностранных дел Боннэ подписал германо-французское заявление о ненападении, которое предполагало незаинтересованность Франции в своей системе восточных пактов. Заключение этого германо-французского соглашения я воспринял как высшую точку моих многолетних усилий по установлению взаимопонимания между нашими обеими странами.

Положение в Чехословакии после отделения Судетской области отнюдь не прояснилось и продолжало оставаться трудным. Другие проживающие в этом государстве национальности тоже стремились к автономии и, более того, к самостоятельности.

Д-р Тисо[101] уже 6 октября 1938 г. сформировал в Прессбурге [Братислава] автономное словацкое правительство, которое было признано пражским центральным правительством под непосредственным впечатлением Мюнхенского соглашения четырех держав. Вскоре автономное правительство, также признанное Прагой, было образовано и в Карпатской Украине.

В Мюнхенском соглашении содержалась статья, согласно которой целостность остаточной Чехословакии должна была гарантироваться лишь после решения вопроса о польском и венгерском национальных меньшинствах.

Хотя Польша непосредственно после Мюнхенского соглашения своим ультиматумом пражскому правительству сразу добилась отделения требуемых ею областей, между Чехословакией и Венгрией насчет тех областей, на которые претендовал Будапешт, договоренности достигнуто не было. Тем самым предусмотренное для Чехословакии заявление о гарантии задерживалось. В действительности же оно не было сделано и впоследствии, когда Венский арбитраж принял решение об отделении от Чехословакии тех ее областей, которые прежде принадлежали Венгрии и были оторваны от последней на основании Трианонского договора[102].

Положение в остаточной Чехословакии становилось тогда трудным не в последнюю очередь и потому, что уцелевшее государственное образование лишилось своих экономически важных частей, а также и потому, что Словакия энергично стремилась полностью избавиться от уз своей политической принадлежности к Праге. Уже в феврале 1939 г. лидер словаков профессор Тука — без участия в этом германской стороны — обратился к Адольфу Гитлеру и во время состоявшейся по его просьбе беседы заявил, что дальнейшая совместная жизнь словаков и чехов в одном государстве невозможна как экономически, так и морально. Тука сказал дословно следующее: «Я отдаю судьбу моего народа в ваши руки, мой фюрер; мой народ ожидает от вас своего полного освобождения».

Ведшиеся в последующие недели переговоры между Прагой и Братиславой протекали безрезультатно. 11 марта под влиянием Праги был назначен новый словацкий кабинет во главе с Сидором, встретивший неприятие и сопротивление у организованных в «Гвардию Глинки» словаков-националистов. Чехи бросили против демонстраций словаков, выступавших за автономию, пражские войска и моравскую полицию. Дело дошло до актов насилия и арестов.

Тем временем Тисо, являвшийся до тех пор премьер-министром и наиболее видным лидером словаков, вступил в контакт с германским имперским правительством. 13 марта он приехал в Берлин и был в моем присутствии принят Адольфом Гитлером для обмена мнениями. Моя тогдашняя адресованная Тисо реплика, что речь идет уже не о днях, а о часах, в течение которых Словакия должна принять решение, была вызвана поступившим во время беседы сообщением о перемещениях венгерских войск на словацкой границе и о предстоящем вступлении Венгрии в Карпатскую Украину, которое, как известно, последовало уже 14 марта. Необходимо было не допустить военного конфликта чехов и словаков с Венгрией. Когда Тисо вернулся в Братиславу, словацкий ландтаг в первой половине дня 14 марта провозгласил независимость Словакии. На следующий день, 15 марта, Тисо направил Гитлеру прошение взять Словацкое государство под свою защиту. Этот договор о защите был ратифицирован 23 марта.

Что же касается наших отношений с пражским правительством, то я со времени Мюнхена пытался придать связям с ним дружественный характер. В течение всех этих месяцев я неоднократно говорил с министром иностранных дел Хвалковским, и он (после того как в результате вступления Венгрии в Карпатскую Украину и провозглашения самостоятельности Словакии сложилось совершенно новое положение) через нашего поверенного в делах в Праге запрашивал меня, не пожелает ли фюрер предоставить президенту Гахе[103] возможность встретиться с ним для личной беседы. Адольф Гитлер был согласен и заявил мне, что хочет взять это дело в свои руки. В этом духе у меня состоялся обмен телеграммами с Прагой, и я дал нашему поверенному в делах указание вести себя сдержанно. Президент Гаха получил ответ, что фюрер желает его принять.

Вплоть до этого момента министерству иностранных дел и мне о военных приготовлениях с нашей стороны ничего известно не было. Незадолго до прибытия президента Гахи я спросил Гитлера, следует ли подготовить государственный договор. Он заявил мне, что хочет «идти гораздо дальше».

Я посетил Гаху сразу же после его приезда в Берлин и услышал от него: он убежден в том, что судьба Чехословакии — в руках фюрера, и верит, что в его руках она надежна. Затем Гаха уже ночью был принят в Имперской канцелярии, и Адольф Гитлер объяснил ему, что намерен занять Богемию и Моравию. Я имел продолжительную беседу с министром иностранных дел Хвалковским, который, учитывая сложившийся ход событий, присоединился к нашей точке зрения. Кроме того, Гаха еще до подписания соглашения заручился по телефону согласием своего правительства. Какого-либо протеста с чешской стороны выражено не было, и Гаха дал указание встретить германскую армию дружественным образом. Вступление германских войск и оккупация произошли затем без всяких инцидентов.

На следующий день я вместе с Гитлером выехал в Прагу и здесь по его поручению огласил переданную мне прокламацию, в которой земли Богемия и Моравия объявлялись имперским протекторатом.

Непосредственно после этого государственного акта я имел в Пражском Граде длительную и серьезную беседу с Адольфом Гитлером. Я указал ему на то, что оккупация Богемии и Моравии неизбежно вызовет значительное противодействие в англо-французском лагере. Со времени этого пражского разговора я постоянно подчеркивал ему свое убеждение, что с дальнейшими территориальными изменениями Англия, вооружение и политика союзов которой форсируются всеми способами, без войны уже не примирится. Вплоть до того дня, когда война разразилась, я придерживался своей точки зрения, противоречившей мнению фюрера.

Необходимость оккупации Богемии и Моравии Адольф Гитлер объяснял мне прежде всего стратегическими причинами. Он цитировал бывшего французского министра авиации Пьера Кота, который назвал Чехословакию «авиаматкой» против Германии, и приводил сообщения о том, что на чешские аэродромы прибыли русские летчики. Фюрер разъяснил мне, что не мог больше терпеть эту вражескую стрелу в теле Германии. С чехами можно хорошо уживаться, но необходимо, чтобы защиту этих областей Германия держала в своих руках. На мои возражения насчет возможной реакции в Англии Гитлер отвечал констатацией, что чешский вопрос для нее совершенно не важен, а для Германии имеет жизненное значение. Он не видит, почему этот факт должен мешать желаемому германо-английскому сотрудничеству. Англия владеет сотнями доминионов, протекторатов и колоний и должна понять, что такая жизненно важная для Германии проблема не может оставаться нерешенной. Я говорил фюреру тогда, что Англия рассматривает занятие Богемии и Моравии под углом зрения роста германской мощи и что у Чемберлена возникнут из-за этого трудности, но Гитлер упорствовал.

Первая английская реакция на пражские события, казалось, подтверждала его правоту: она могла рассматриваться с германской точки зрения как позитивная. Чемберлен заявил 15 марта в палате общин: с фактической стороны правильно, что никакого нарушения Мюнхенского соглашения здесь нет. Британское правительство больше не связано данным им Чехословакии обязательством, ибо «государство, границы которого мы намеревались гарантировать, развалилось изнутри и, таким образом, нашло свой конец». Эта позиция Чемберлена удовлетворяла нас. Однако в противоположность ей английский министр иностранных дел лорд Галифакс при нотификации Пражского соглашения германским послом фон Дирксеном априори занял позицию отрицательную.

Через два дня после своей речи в палате общин Чемберлен под влиянием оппозиции тоже отказался от первоначально выраженной спокойной и выжидательной позиции и полностью изменил свое поведение. Это нашло выражение в его известной речи в Бирмингеме.

Затем 18 марта британское и французское правительства заявили протест против «неправомерности германских действий», хотя еще три дня назад английский премьер-министр сам констатировал в палате общин, что никакого нарушения Мюнхенского соглашения не совершено! Имперское правительство протесты отклонило. Англия и Франция отозвали своих послов для доклада. Германское правительство ответило такими же шагами.

Решение фюрера от 14 марта оказало на наши отношения с западными державами, а особенно с Англией, именно то воздействие, которого я боялся и на которое указывал еще в Праге. Английским и французским протестами началась новая фаза развития европейской обстановки.

Одновременно шли и германо-польские переговоры. Разногласия и трения по вопросу о национальных меньшинствах существовали между Германией и Польшей еще с 1919 г. Даже державы-победительницы питали в Версале опасения насчет правильности принятого там начертания [германо-польской] границы. Тогдашний британский премьер-министр Ллойд Джордж в своем меморандуме от 25 марта 1919 г. предостерегал мирную конференцию, что не следует забирать из-под господства Германии большее число немцев, чем это совершенно необходимо. Сам Клемансо[104] указывал тогдашнему польскому премьер-министру Падеревскому на бремя в виде различных национальных групп, которое ложится на Польшу в результате произвольного определения границы в Версале. Передача Польше германских областей главными версальскими державами с самого начала была поставлена в зависимость от соблюдения договора о защите национальных меньшинств. Польша 28 июня 1919 г. этот договор приняла, но в последующем нарушала его систематическими мерами по дегерманизации. Под постоянным давлением Польши находился и Данциг.

Это положение не изменилось и после заключения германо-польского соглашения 1934 г. Вновь и вновь оправдывались слова Пилсудского[105], что «из тысячелетней вражды польского народа к германству проистекают огромные трудности для проведения желаемой политики взаимопонимания». Следует напомнить и о том, что на предварительных переговорах о германо-польском заявлении от января 1934 г. немецкой стороной была сделана категорическая оговорка: запланированное соглашение никоим образом не включает в себя признания Германией своих границ; напротив, тем самым должна быть создана основа для решения всех проблем, а значит, и территориальных.

Надежды, возлагавшиеся германской стороной на подписание соглашения от 26 января 1934 г., не оправдались. Влиятельные польские круги рассматривали его только как средство еще решительнее проводить политику дегерманизации. В сентябре 1934 г. Польша отказалась от сотрудничества с Лигой Наций в осуществлении договора о защите меньшинств. В ответ державы-гаранты Англия и Франция выразили лишь формальные возражения. Только в ноябре 1937 г. после длительных и неоднократно саботировавшихся Польшей переговоров удалось достигнуть совместного германо-польского заявления относительно договора о защите меньшинств. Но и связанные с ним ожидания тоже не сбылись.

Адольф Гитлер, желая окончательного выяснения отношений с Польшей, уже в октябре 1938 г. поручил мне вести с польским послом переговоры об урегулировании всех нерешенных вопросов между нею и Германией.

Я пригласил польского посла в Берхтесгаден, где у нас 24 октября 1938 г. состоялся первый обмен мнениями о Данциге и по всему комплексу коридора.

После того как Липский высказал некоторые желания своего правительства относительно Карпатской Украины, на изучение которых мною было дано согласие, я перешел к обсуждению крупной общей проблемы, ради которой и пригласил его в Берхтесгаден. Я сказал при этом польскому послу, что хочу затронуть нижеследующие вопросы совершенно конфиденциально, считая их предназначенными только для министра иностранных дел Бека[106], для него самого и для меня, а потому прошу его информировать министра обо всем устно, иначе возникнет опасность, что информация просочится в прессу. Липский согласился.

Я заявил польскому послу, что пришло время урегулировать все вопросы, по которым между Германией и Польшей имеются трения, и тем самым увенчать начатое маршалом Пилсудским и фюрером дело установления взаимопонимания. Я привел в пример наши отношения с Италией. В данном отношении фюрер, тоже исходя из глубокого осознания необходимости полного урегулирования, навсегда отказался от Южного Тироля. Подобная договоренность желательна нам и с Польшей и самой Польше, она отвечала бы направлению нашей политики, имеющей целью установление добрых отношений со всеми соседями. В этой связи я упомянул возможность более четких соглашений и с Францией за счет германского отказа от Эльзас-Лотарингии. (Мы стремились тогда к германо-французскому пакту о ненападении, который и был заключен в декабре в Париже.)

Затем я схематично обрисовал свои мысли насчет того, как я представляю себе решение в общих чертах:

1. Вольный город Данциг возвращается в германский рейх. Данциг — город немецкий, он всегда был и навсегда останется немецким.

2. Через коридор прокладывается принадлежащая Германии экстерриториальная имперская автострада и экстерриториальная многоколейная железная дорога.

3. Польша тоже получает в Данцигской области экстерриториальное шоссе или автостраду и железную дорогу, а также свободный порт.

4. Польша получает гарантию сбыта своих товаров в Данцигской области.

5. Обе нации признают свои общие границы; при необходимости можно договориться о гарантии территорий.

6. Германо-польский договор пролонгируется на 25 лет.

7. Обе страны включают в договор пункт о взаимных консультациях.

Липский вел себя сдержанно и отвечал, что, разумеется, должен сначала доложить сказанное г-ну Беку, но дал понять, что Данциг никоим образом не является, как, к примеру, Саарская область, продуктом Версаля. Чтобы занять правильную позицию в данном вопросе, следует проследить историю возникновения и существования Данцига.

Я попросил польского посла не давать мне сейчас ответа на мои инициативы, а лишь как можно скорее сообщить их г-ну Беку. Я указал Липскому на то, что и для фюрера тоже окончательный отказ от коридора является с внутриполитической точки зрения делом нелегким, здесь надо мыслить понятиями многовековой истории. Однако Данциг испокон веков являлся немецким, таковым он останется и впредь. В ходе беседы я пригласил министра иностранных дел встретиться; дата этой встречи еще подлежала определению.

17 ноября состоялась вторая беседа с польским послом, который тем временем побывал в Варшаве. Г-н Липский заявил мне, что проинформировал Бека о содержании нашей беседы в Берхтесгадене и теперь в состоянии сообщить мне позицию министра иностранных дел. Затем Липский зачитал по бумаге часть полученных нм инструкций: министр придерживается того взгляда, что германо-польские отношения в общем и целом выдержали свое испытание. Во время чехословацкого кризиса выявилось, что германо-польское соглашение построено на прочной основе. Бек считает, что польская политика при возвращении Судетской области оказалась полезной для Германии и значительно содействовала гладкому решению этого вопроса в германском духе. В эти критические дни польское правительство не вняло пению сирен с известной стороны. (Это было верно, ибо Польша имела по отношению к Чехословакии собственные притязания. Впрочем, проявить сдержанность Польшу побудила английская попытка привлечь к переговорам в Мюнхене Россию.)

Я ответил г-ну Липскому, что и на мой взгляд германо-польское соглашение показало себя непоколебимо крепким. Благодаря акции фюрера против Чехословакии Польша получила возможность приобрести область Заользья и удовлетворить ряд своих иных желаний по улучшению границы. Впрочем, вполне согласен с ним в том, что польская позиция тоже облегчила дело для Германии.

Затем Липский пустился в пространные рассуждения с целью доказать важность и значение Данцига для Польши в качестве вольного города. Согласиться на включение Данцига в рейх для министра иностранных дел трудно и по внутриполитическим соображениям. Тем не менее Бек размышлял над тем, как навсегда покончить с трениями, которые, возможно, возникали бы в будущем между Германией и Польшей из-за Данцига. Он подумал, что можно было бы заменить установленный Лигой Наций статут Данцига германо-польским договором, в котором бы решались все связанные с этим городом вопросы. В качестве основы такого договора Бек мыслит такое положение, при котором Данциг признавался бы чисто германским городом со всеми вытекающими отсюда правами, но, с другой стороны, Польше и польскому меньшинству гарантировались все экономические права и при этом сохранялись характер Данцига как вольного города и таможенный союз с Польшей.

В ответ я сказал г-ну Липскому, что сожалею о занятой министром иностранных дел Беком позиции. Пусть инициатива рассчитанного на века решения и впрямь принесет г-ну Беку внутриполитическое бремя, но при этом нельзя не признавать и того, что и фюреру нелегко будет отстаивать перед немецким народом гарантию польского коридора. В основе моей инициативы лежит намерение поставить германо-польские отношения на прочную базу и устранить все вообще мыслимые причины трений. У меня не было намерения вести малозначительный дипломатический разговор. Как Липский мог видеть из речей фюрера, тот постоянно рассматривает германо-польский вопрос исходя из высоких соображений. Совсем недавно я в его присутствии заявил представителям мировой прессы, что хорошие германо-польские отношения тоже лежат в фундаменте германской внешней политики.

Липский поблагодарил меня за мои высказывания и вернулся к предложению о двустороннем договоре относительно Данцига. Я заявил ему в заключение, что не могу занять сейчас определенную позицию, но предложение не кажется мне столь легкореализуемым, и со своей стороны спросил, как относится Бек к экстерриториальной автостраде и двухколейной железной дороге через коридор. Официальной позиции по этому вопросу Липский высказать не смог. Лично от себя он сказал, что такое желание, пожалуй, не должно упасть на неблагодатную почву и что, вероятно, в этом направлении могут найтись возможности решения.

После того как я кратко сказал еще и о недавно выпущенной почтовой марке, предназначенной для обращения в Данциге и определенным образом изображающей его как польский город, в заключение мною было заявлено следующее.

На мой взгляд, германские предложения по всему комплексу германо-польских отношений заслуживают серьезного обдумывания. Ведь обе стороны хотели создать нечто прочное и добиться действительной стабилизации. Само собой разумеется, достигнуть всего этого сразу нельзя. Если бы г-н Бек спокойно осмыслил наши инициативы, он, пожалуй, все-таки еще смог бы отнестись к ним позитивно.

Продолжение переговоров последовало во время визита польского министра иностранных дел Бека в Германию по моему приглашению в начале января 1939 г. 5 января состоялась продолжительная беседа Адольфа Гитлера с Беком в Берхтесгадене, а непосредственно после нее — и моя беседа с ним в Мюнхене. Результаты этих переговоров не особенно обнадеживали. Польский министр иностранных дел заявил мне, что проблема очень трудна, но он хочет воздействовать на членов своего правительства с целью найти решение. Таким образом, нить переговоров не была оборвана, и я получил от Бека приглашение посетить Варшаву: мой визит состоялся через несколько недель, 25 января 1939 г. Но и во время этой встречи в Варшаве переговоры по-настоящему вперед не продвинулись: Бек ограничился тем, что снова стал разъяснять мне имеющиеся у него трудности. Я еще раз указал на нетерпимое далее положение немецкой народной группы в Польше и на унизительное для Германии состояние коридора. Бек пообещал отнестись к вопросу о немецкой народности с пониманием и пожелал подвергнуть «дальнейшему анализу» другие темы.

В завершение нашей варшавской встречи я пригласил польского министра иностранных дел нанести официальный визит в Берлин. 21 марта я повторно передал это приглашение послу Липскому и при этом дал ему снова понять, что фюрер готов после урегулирования вопроса о Данциге и об автостраде дать Польше гарантию ее границ. Я подчеркнул, что ни одно ранее существовавшее германское правительство такой гарантии предложить было не в состоянии[108]. Но Бек поехал не в Берлин, а в Лондон…

Британское правительство предложило тогда 21 марта в Варшаве, а также в Париже и Москве, чтобы английское, французское, русское и польское правительства выступили с «официальной декларацией», в которой бы провозглашалось начало немедленных переговоров о совместных мерах сопротивления любой угрозе независимости какого-либо европейского государства. Сразу же после опубликования этого заявления подписавшие его державы приступили бы «к изучению любого предложения, которое потребовало бы такого изучения, а также к определению характера подлежащих принятию мер».

Английское предложение натолкнулось в Польше на сопротивление. Польское правительство никоим образом не было согласно с этим британским договором о консультациях, а потребовало от Англии конкретного обязательства в отношении Польши. Поэтому Чемберлен в ответ на запрос заявил 23 марта: «Пока я еще не в состоянии дать отчет о тех консультациях, которые состоялись с другими правительствами в результате недавних событий».

Тем временем Бек поручил польскому послу в Лондоне передать британскому правительству предложение об англо-польском пакте. Это предложение было представлено британскому министру иностранных дел 24 марта. Галифакс, вне всякого сомнения, дал польскому послу обещание англичан поддержать указанное предложение.

Даже если это обещание в тот день и не имело формы категорического заявления Англии о гарантии Польше, оно все же дало Беку повод поручить своему берлинскому послу Липскому по всей форме отклонить те германские предложения, по которым вот уже целые месяцы велись переговоры.

Бели Чемберлен позднее заявлял в палате общин, что гарантия Польше была дана Англией только 31 марта, после того как варшавское правительство уже 26 марта отвергло германские требования, то это утверждение однозначно опровергнуто документами, найденными осенью 1939 г. при взятии Варшавы. Среди них находилось донесение польского посла в Лондоне Рацынского польскому министру иностранных дел от 29 марта 1939 г., из которого, несомненно, явствует, что британское обещание поддержки было дано ему, по меньшей мере в устной форме, уже 24 марта.

Для меня явилось полной неожиданностью, когда 26 марта посол Липский вручил мне (что характерно, не допущенный в Нюрнберге в качестве документа защиты) меморандум польского правительства, в котором в бесцеремонной форме отклонялись германские предложения относительно возвращения Данцига и экстерриториальных транспортных путей через коридор. Липский придал ситуации еще более острый характер тем, что в ответ на мою возобновленную попытку разъяснить необходимость возвращения Данцига в рейх заявил: «Любое дальнейшее преследование цели осуществления этих германских планов, а особенно касающихся возвращения Данцига рейху, означает вой ну с Польшей»[109].

Это заявление (если не сказать эта угроза) Липского, полностью противоречившее договору 1934 г., фюрер, когда я доложил ему о нем, воспринял спокойно. Однако он поручил мне сообщить польскому послу: если в заявлении говорится о войне, то решение, разумеется, найдено не будет.

6 апреля Бек заключил в Лондоне временное соглашение Польши, Англии и Франции относительно обязательств о взаимной пдмощи. Эта временная договоренность подлежала в дальнейшем (так говорилось в коммюнике) замене долгосрочным соглашением.

В ответ на польско-английские действия Германия 28 апреля 1939 г. своим меморандумом, который я вручил послу Липскому, расторгла германо-польское соглашение 1934 г. В меморандуме указывалось на то, что, заключая англо-польский договор, Польша связывает себя политическими обязательствами в отношении третьей державы и отвергает предложенное ей Германией урегулирование данцигского вопроса, а также отказывается от укрепления дружественных соседских отношений с последней. Англопольский договор — вопиющее нарушение германо-польского заявления от 26.1.1934 г., которое Польша таким образом сама лишила силы. Пакт о взаимопомощи между Англией и Польшей — это не просто разрыв пакта о ненападении и договора о дружбе 1934 г., который исключал конфликт с применением силы между Германией и Польшей. Более того, теперь Польша в случае вооруженного столкновения между Англией и Германией даже была бы обязана напасть на нас!

Еще важнее было то, что англо-польский пакт резко противоречил составленному самим Чемберленом проекту дополнительного заявления к Мюнхенскому соглашению, который категорически предусматривал, что Англия и Германия не могут, что бы ни случилось, брать на себя никаких политических обязательств без предварительных консультаций друг с другом.

Политика Англии получила поддержку в виде послания, которое американский президент Рузвельт 14 апреля 1939 г. направил Адольфу Гитлеру и Муссолини и в котором он требовал от Германии и Италии, но отнюдь не от западных держав заверения, что их вооруженные силы не нападут ни на территорию, ни на владения более чем тридцати поименно перечисленных европейских и неевропейских государств.

Отношения между Германией и США после жестокого разочарования в тех надеждах, которые немецкий народ связывал с 14 пунктами Вильсона, вскоре снова стали удовлетворительными. Это в особенности имело место при президенте Герберте Гувере[110], личное участливое отношение которого к голодающим массам Германии сразу после первой мировой войны у нас не было забыто{25}.

Однако вскоре после вступления Рузвельта на президентский пост в январе 1933 г. в этих отношениях произошло изменение. Первыми признаками его явилось то, что Америка полностью примкнула к неприемлемой для Германии французской точке зрения по вопросу о разоружении, а также направила послом в Берлин недружественно настроенного к нам мистера Уильяма Додда. После нескольких лет, в течение которых Рузвельт больше занимался внутренней политикой, он в 1937 г. интенсивно принялся за политику внешнюю, чтобы таким образом отвлечь американскую общественность от трудностей внутри страны.

В своей известной «карантинной речи» в Чикаго 5 октября 1937 г. Рузвельт в первую очередь выступил против Японии; точно так же он охарактеризовал как агрессора Италию за ее войну против Абиссинии [Эфиопии] и без всяких на то оснований обвинил и Германию. Примечательно, что при этом он тоталитарную Россию не упомянул.

В начале 1938 г. Рузвельт представил конгрессу огромную программу вооружения. Тем временем американская пресса развернула против Германии острую войну под идеологическим знаком. Поэтому при вступлении на свой пост министра иностранных дел я обнаружил напряженное положение в отношениях между обеими странами и, несмотря на все трудности, прилагал силы для их улучшения.

После аншлюса Австрии и Мюнхенского соглашения позиция американского президента в отношении Германии стала еще более резкой. В середине ноября 1938 г. Рузвельт, одновременно отозвав американского посла из Берлина, заявил, что Соединенные Штаты возобновлять нормальные дипломатические отношения с Германией не намерены.

Воинственные происки тогдашних американских послов в Париже и Лондоне, пользовавшихся особым доверием Рузвельта, были разоблачены найденными в Варшаве, а затем и во Франции документами.

Этим американским влиянием, пожалуй, объясняется двойственная позиция британского правительства в тот имевший решающее значение период. В США действовали крупные и могущественные силы, которые издавна стремились к войне против Германии.

О позиции Рузвельта сообщал своему правительству в Варшаву весьма наглядные и показательные подробности такой, разумеется стоящий вне подозрений, свидетель, как польский посол в Вашингтоне граф Ежи Потоцкий. Из его сообщений ясно видно, что приготовления президента Рузвельта к предстоящему участию США в войне далеко продвинулись уже весной 1939 г. Они дают представление о решении Рузвельта не участвовать в будущей войне с самого начала, а завершить ее.

Посол США в Париже У. Буллит[111], с которым Потоцкий беседовал в Вашингтоне перед отъездом того во Францию, на вопрос польского посла, будут ли Соединенные Штаты участвовать в войне против Германии, ответил: «Вне всякого сомнения, да, но только после того как Франция и Англия нанесут удар первыми». Заслуживает внимания, что сам граф Потоцкий не обнаружил тогда отправной точки такого хода развития, ибо «Германия предположительно первой на Англию и Францию не нападет».

Во второй найденной нами телеграмме Потоцкий сообщает о целом чемодане «инструкций», который Буллит захватил с собой в Париж, чтобы воздействовать на Кэ д’Орсе. Об этих «директивах» Потоцкий смог сообщить, в частности, что, по мнению Рузвельта, «Франция и Англия должны положить конец всякой политике компромисса с тоталитарными государствами».

В феврале 1939 г. польский посол в Париже Лукасевич дополнительно сообщает: «Соединенные Штаты располагают различными и чрезвычайно эффективными средствами принуждения в отношении Англии», которые должны быть пущены в ход, чтобы ослабить какие-либо имеющиеся в Англии тенденции к компромиссу. При этом Буллит категорически заявил Лукасевичу, что «позиция Вашингтона определяется прежде всего реальными интересами Соединенных Штатов, а не идеологическими проблемами».

Донесения Потоцкого и Лукасевича в качестве доказательств, опровергающих предъявленное мне в Нюрнберге обвинение в «преступлении против мира», к рассмотрению судом допущены не были[112].

Обнаруженные в Варшаве материалы подтверждают, далее, что в конце марта 1939 г. Англия первоначально предложила польскому правительству принять участие в конференции, которая должна была обсудить, а затем и осуществить определенные меры безопасности по отношению к агрессору. Но Польша не ожидала от реализации этого предложения достаточной безопасности для себя. В нем поляки совершенно верно усматривали, что если сама Польша станет объектом нападения, помощь со стороны такого объединения союзников пришла бы слишком поздно. Поэтому варшавское правительство, как уже упоминалось, предложило заключение двустороннего договора. До тех пор Англия постоянно демонстрировала свою незаинтересованность в восточноевропейских вопросах. В своей речи в палате общин 3 апреля 1939 г. Чемберлен весьма четко подчеркнул изменение английской внешней политики, произошедшее в результате согласия предоставить Польше гарантии. Чемберлен заявил:

«Это представляет собой новый момент, я хотел бы сказать, новую эпоху, в проведении нашей внешней политики… Такое сильное отклонение в данном отношении от нашей традиционной идеи… действительно является столь важной вехой в британской политике, что, я считаю, с уверенностью могу сказать: это решение составит целую главу в книгах по истории, если однажды настанет время их писать».

Если британское правительство столь демонстративно отошло от своей прежней политики и решилось пойти на риск бланкетной гарантии Польше, то для этого Англия должна была иметь какие-то совершенно особые гарантии для самой себя. Я утверждаю (и не только бумаги Потоцкого указывают на то): эти особые гарантии для Англии заключались в обещании Рузвельта, что Соединенные Штаты примут участие в будущей войне, если Англия и Франция выступят первыми.

Сама по себе, без предлога, который был бы понят английским народом, Англия войну против Германии начать не могла. Такой причиной, могущей послужить оправданием для объявления войны Германии, было, несомненно, выполнение носящего характер обязательства обещания Польше в случае нападения на нее оказать ей помощь. На первый план выдвигались честь Англии и сохранение этой чести.

Поворот в британской политике был столь значителен, что Англия ставить ее в зависимость от неясной позиции Польши не могла. Поэтому британское правительство, вне всякого сомнения, проявило готовность к желаемому Польшей союзу лишь после того, как польский министр иностранных дел сделал обязывающее заявление о том, что Польша окажет германским требованиям вооруженное сопротивление.

Это польское заявление послужило предпосылкой для предоставления гарантии Англией, которая со своей стороны опять же опиралась на США. Но польское «нет» в ответ на требования Германии стало следствием британского карт-бланша Польше.

Из этой взаимосвязи ясно видно, что в конечном счете польское «нет» было вызвано политикой американского президента Рузвельта и тем самым привело к европейскому конфликту[113].

Особенно интересно констатировать, что статья 1-я британопольского пакта о взаимопомощи при осуществленном 18 сентября 1939 г. русском вступлении в Польшу применена не была. Помощник английского государственного секретаря Остин Батлер обосновал это 19 октября 1939 г. следующим заявлением: «Во время переговоров, приведших к подписанию соглашения, польское правительство и правительство его величества договорились, что соглашение это должно давать гарантию только на случай нападения со стороны Германии». Этот важный факт показывает, что защита Польши не была действительной причиной английского заявления о гарантии.

Англия, несмотря на то что Данциг и коридор вопреки сформулированному в 14 пунктах Вильсона праву народов на самоопределение были противоправно отделены от Германии, а также на то что крупные специалисты по международному праву и влиятельные английские государственные деятели провозгласили неизбежным пересмотр этого несправедливого решения, заключила с Польшей явно направленный против Германии военный союз. Британское правительство сделало это, хотя Чемберлен и Гитлер в Мюнхенском заявлении взяли на себя обязательство никогда больше не допустить германо-английской войны и хотя оно знало, что германское правительство вот уже несколько месяцев ведет с польским правительством переговоры о разумном и исключительно благоприятном для Польши решении проблемы Данцига и коридора.

Не подлежит никакому сомнению, что вопрос о Данциге и о коридоре затрагивал жизненные интересы Германии, а отнюдь не такие же интересы Англии. Проведем следующую параллель. Допустим, Англия ведет спор с Ирландией за коммуникации и британское правительство предлагает ирландскому великодушное решение. В ответ на это Ирландия обращается к германскому правительству и заключает с ним союз против Англии. Разве не была бы Германия в таком случае по справедливости обвинена во вмешательстве в их дела и в разжигании войны?

Точно так же обстояло дело и в польском вопросе. Откуда же взяла себе Англия это право в Восточной Европе? Об обычном праве здесь речь идти не может, ибо Англия еще никогда в своей истории не давала ни одному государству Восточной Европы автоматической гарантии. Следствием явилось то, что Польша уже больше не желала никакого соглашения с Германией, а стала еще резче действовать против германского меньшинства[114].

Таким образом, весна 1939 г. проходила под знаком усиливающегося обострения положения в Европе. Влиятельные польские политики уже в мае 1939 г. говорили о предстоящем марше на Берлин. Стремления Англии привлечь как можно больше государств к участию в гарантии и тем самым создать кольцо вокруг Германии становились все более широкими. Франция встала на сторону Англии. Политика создания обоими государствами коалиции против Германии была в середине апреля дополнена британо-французским заявлением о предоставлении гарантий Румынии и Греции, а в мае 1939 г. — англо-франко-турецким договором. Были начаты переговоры с Москвой, чтобы побудить и Советский Союз вступить в военный союз против Германии{26}. Эта английская политика окружения наполняла меня растущей тревогой. Тревога эта — Бисмарк назвал ее cauchemar des coalitions[115] — стоила мне бессонных ночей.

Учитывая такой ход развития, мы 22 мая 1939 г. заключили германо-итальянский пакт о дружбе и союзе. Кроме того, я уже после неудачи поездки в Варшаву советовал фюреру завязать переговоры с Россией, чтобы не допустить окончательного окружения Германии.