Между Лондоном и Москвой: Воспоминания и последние записи

ЛОНДОН

Нам пришлось провести в Байройте еще один день, занимаясь всевозможными делами, в частности надо было разослать приглашения на прием в саду под открытым небом, который я хотел устроить у себя в Далеме в связи с начинающимися 1 августа в Берлине Олимпийскими играми. Из одного только Лондона я ожидал чуть ли не нашествия друзей. Дал согласие прибыть лорд Монселл, с которым мы заключали военно-морское соглашение. Пожелали присутствовать лорд Ротермир, лорд Бивербрук[70] и другие видные деятели английской прессы; были приглашены все мои друзья, ожидал я и личных гостей из Парижа, Италии, из всех европейских стран, а также из Америки. Спортивные соревнования служили весьма благоприятным поводом для установления контактов с влиятельными личностями из самых различных лагерей. К радости моей, приняли приглашение и сэр Роберт Ванситтарт с супругой.

Поскольку наш не слишком вместительный дом в Далеме для такого наплыва гостей оказался тесен, талантом Аннелиз небольшой сад был превращен в праздничный луг. Над газоном и теннисным кортом был натянут тент, и при вечернем освещении все это выглядело весьма эффектно: прекрасная трава, которой мы всегда гордились, усеянный кувшинками плавательный бассейн, великолепные рододендроны и празднично накрытые столы. Моя жена превзошла самое себя. Столь торжественно украшенным мы видели наш дом еще только один раз — в мае 1939 г., когда был заключен союз с Италией и мы давали прием в честь графа Чиано.

На приеме по случаю открытия Олимпийских игр на ужин в нашем доме собралось около 600 гостей. С немецкой стороны присутствовали в числе других Геринг и Гесс со своими женами. Почетными гостями наряду с иностранными были члены Олимпийского комитета и дипломатический корпус. Однако не обошлось и без небольшого недоразумения: в течение нескольких минут пришлось полностью изменить размещение за столом нескольких сотен гостей. Дело в том, что президент Олимпийского комитета граф Байе-Латур совершенно неожиданно появился не одни, а с супругой, между тем как наш протокольный отдел ошибочно посчитал, что графини в эти дни нет в Берлине. Тот, кто разбирается в протокольных вопросах на приемах, знает, что означает такое изменение в самый последний момент. После ужина публика танцевала на покрытом кокосовыми матами теннисном корте под звуки скрипки любимого ею венгерского скрипача Барнабаса фон Гежи.

До серьезных разговоров дело на таком вечере, конечно, не дошло, но зато было очень весело. Праздник продолжался до раннего утра. Среди наиболее поздно удалившихся гостей находились и сэр Роберт Ванситтарт с женой, они много танцевали и по виду были очень довольны. Было ли это добрым предзнаменованием? Не перестал ли сэр Роберт считать Берлин таким уж вызывающим отвращение городом? В тот вечер я был словно в розовых очках, во всяком случае хотел видеть все в розовом свете. К сожалению, все пошло по-другому.

Поскольку в первой половине этого дня было объявлено о моем назначении послом в Лондоне, это заранее придало вечеру определенное германо-английское звучание, и сэр Роберт особенно дружески поздравлял меня. Прощаясь, я пригласил его на завтрак a deux[71], а также сказал ему, что фюрер охотно познакомился бы с ним. Сэр Роберт принял приглашение с благодарностью. Мы расстались, когда уже настало утро.

На следующий день печально выглядел только наш старый садовник Бонхауз. Я до сих пор вижу, как он, качая головой, с огорчением обходит свой теперь, как он считает, безнадежно вытоптанный газон, за которым так заботливо ухаживал более десяти лет. Но добряк счел делом своей чести как можно скорее устранить последствия того вечера. Где теперь этот преданный человек? Он служил моей семье несколько десятилетий. Мысль о таких верных людях сегодня гнетет мое сердце сильнее, чем все другое.

Когда я встретился с Ванситтартом в отеле «Кайзерхоф» за ланчем, о котором мы с ним договорились заранее, мне пришлось нажать на все регистры моего искусства убеждать. Я старался как можно проникновеннее втолковать сэру Роберту, что личность фюрера, который может решать единолично и суверенно, дает уникальную возможность надолго свести Германию и Англию вместе и на пользу обеим создать солидную базу доверия и общих интересов. Фюрер готов к искренней договоренности на паритетной основе.

К сожалению, говорил преимущественно я, и у меня с самого начала было такое ощущение, словно передо мной стена. Ванситтарт слушал спокойно, оставаясь наглухо застегнутым на все пуговицы и уклоняясь от любой моей попытки перейти к открытому обмену мнениями. За свою жизнь я вел разговоры на эту тему с сотнями англичан, но никогда ни одна беседа не оказывалась столь бесплодной, не вызывающей никакого резонанса у партнера и характерной отсутствием у него даже малейшего желания подойти к сути дела. Я просил сэра Роберта выразить свое мнение по определенным пунктам, спокойно и открыто подвергнуть мои высказывания критике или же объяснить мне, в чем мы принципиально или в деталях расходимся во взглядах, но в ответ не услышал ровным счетом ничего, кроме словесных выкрутасов. В последующие годы я часто думал об этом разговоре.

Одно было ясно и не вызывало ни малейшего сомнения: с Ванситтартом германо-английского взаимопонимания не достигнуть. Лишь позднее я однажды испытал после беседы подобное же чувство. Это было после разговора с Черчиллем в 1937 г., во время моего пребывания послом в Лондоне. Разница состояла только в том, что Ванситтарт вообще не давал распознать свою точку зрения, между тем как Черчилль был куда откровеннее.

В лице Ванситтарта — и я чувствовал это — я имел перед собой человека предубежденного, с заранее сформулированным мнением, человека Форин офиса, который не только отстаивал тезис balance of power[72], но и, более того, воплощал принцип сэра Эйра Кроу: «Что бы там ни было, никогда не идти на пакт с Германией[72]. Этот человек не сделает даже никакой попытки к сближению — такое впечатление вполне определенно сложилось у меня. Говорить с ним бесполезно. Позднее фюрер утверждал, что в поведении Ванситтарта, должно быть, играли свою роль и другие причины, влияния идеологического порядка. Я этого не знаю и в это не верю, но выяснить это мне уже никогда не удастся. Однако, каково бы ни было это влияние, главным принципом для него являлось: «Никогда не идти вместе с Германией!»

Когда утверждают, что ванситтартизм и вся содержащаяся в этом слове ненависть к Германии — следствие политики Гитлера, я вопреки этому (и, как считаю, с большим правом) заявляю: гитлеровская политика явилась следствием политики Ванситтарта в 1936 г.{15}

Адольф Гитлер провозгласил совместные с Англией действия как свой политический принцип еще с 20-х годов и в течение всей войны и даже незадолго до своей смерти в 1945 г. постоянно говорил мне об этом. Так разве не имел права политик, с 1926 г. более пятнадцати Лет отстаивавший этот тезис, ожидать, что будет по крайней мере Предпринята попытка достигнуть широкого взаимопонимания, дабы подвергнуть проверке его стремление и подлинные намерения?

Сегодня, осенью 1946 г., когда я пишу эти строки в своей тюремной камере за восемь дней до вынесения приговора на Нюрнбергском процессе, я по-прежнему непоколебимо верю: Адольф Гитлер при всех условиях соблюдал бы заключенный с Англией союз.

Только растущая антигерманская позиция Лондона и вечное английское стремление играть роль гувернера, как это называл Гитлер, толкнули его на путь, по которому он, по моему мнению, совсем идти не хотел, но по которому ему потом все же пришлось пойти, как он считал, в интересах своего народа.

Когда сегодня, в 1946 г., Ванситтарт смотрит на карту Европы и Азии и видит советскую звезду над огромной территорией от Везера, включая Тюрингию и Вену, до самой Атлантики с компактной массой населения в триста пятьдесят миллионов человек и противостоящую ей до смешного малую полоску земли, на которой слабые режимы пока еще судорожно цепляются за жизнь, не вспоминается ли ему 1936 год и наша беседа в Берлине?

В аффидэвите[73], который мой защитник на Нюрнбергском процессе запросил от лорда Ванситгарта для выяснения некоторых пунктов, заслуживает внимания именно то, что он подтверждает: в этой беседе «Naturally, I was reserved»[74]. Но я спрашиваю: почему — ради Бога! — он был таким? Почему он не дал мне, постоянно ратовавшему за германо-английскую дружбу и открыто и прямо высказывавшему ему свою позицию, узнать его собственное мнение? Крупные политические вопросы зачастую рассматриваются только с абсолютной, а порой и жестокой откровенностью. Почему же он не сделал этого? Ответ на этот вопрос дает последняя фраза его аффидэвнта. Она характерна для той генеральной антигерманской позиции Ванситтарта, которая не ограничивалась его враждебностью к Адольфу Гитлеру: «Я никогда не одобрял договоров с Германией, поскольку немцы их редко соблюдают».

Я убежден: если он тогда удалось достигнуть германо-английского взаимопонимания, весь остаток своей жизни Адольф Гитлер отдал бы мирному построению социального государства. Как часто в военные годы он говорил, что просто не может дождаться конца войны, чтобы посвятить себя внутригерманским планам. И если сегодня лорд Ванситтарт цинично пишет в своем аффидэвите, что был сдержанным потому, что не мог доверять германским заверениям, то я спрашиваю: а по какому праву? Потому, что Германия не хотела увековечить Версальский договор, ведший ее к гибели! Но разве не сама Англия вместе с нами заключением военно-морского соглашения разрушила версальскую систему и разве Локарнский договор не потерял свою силу в результате русско-французского военного союза? Адольф Гитлер обеспечил этот пересмотр договоров в пользу Германии, но в остальном он все эти годы делал не что иное, как неизменно предлагал Англии свою дружбу.

Мне пришлось тогда констатировать, что 1935–1936 гг., вне всякого сомнения, были уже теми решающими годами, когда политические пути Германии и Англии начали расходиться. И я видел, какая трудная задача ждала меня в Лондоне.

Осенью 1936 г. мы с женой собирали наши чемоданы для отъезда в Лондон. Поскольку здание германского посольства должно было перестраиваться, мы сняли небольшой частный дом будущего премьер-министра Чемберлена в Итон-сквере. В Лондоне мы были встречены германской колонией и множеством наших друзей.

Вскоре после моего прибытия меня принял в Букингемском дворце король Эдуард VIII для вручения верительных грамот.

При вручении моих верительных грамот король Эдуард VIII, одетый в адмиральский мундир и сопровождаемый министром иностранных дел Иденом, был исключительно любезен. Он расспрашивал меня о фюрере и в ясной форме повторил свое желание иметь хорошие германо-английские отношения. Это желание он высказал мне еще раньше, на одном приеме по случаю моего предыдущего визита в Лондон. Никто из нас не предчувствовал тогда, что этот столь популярный монарх вскоре отречется от трона. Правда, до нас дошло однажды, что своей речью, произнесенной перед рабочими Уэльса, он вызвал возмущение влиятельных английских кругов и что ему ставили в упрек его симпатию к Германии. Тем не менее считалось, что он пользуется огромной любовно английского народа.

Здесь я должен упомянуть о том, что Эдуард VIII к тому времени уже не раз показывал свое весьма дружественное расположение к Германии. Так, он тепло поддержал подготовленную мной встречу руководителей германской и английской организаций солдат-фронтовиков [первой мировой войны). По этому случаю он произнес речь, в которой высказал мысль: никто не способен содействовать развитию добрых отношений между Англией и Германией сильнее, чем люди, которые когда-то находились в окопах друг против друга. Речь эта привлекла к себе тогда большое внимание, тем более что английский монарх, как известно, с речами вообще-то выступает редко.

За этим поступком короля последовали тогда и дальнейшие взаимные поездки ветеранов первой мировой войны, несколько крупных митингов, на которых выступали руководители этих организаций в обеих странах, а также речь Рудольфа Гесса в Кёнигсберге. Эдуард VIII принял немецких ветеранов, а Адольф Гитлер — английских. Таким образом, это стало одной из актуальных тем тех лет. Двусторонние визиты ветеранов, а также основанное мной Германо-английское общество в Берлине с его многочисленными филиалами, и Anglo-German-Fellowship[76] в Лондоне, поставившие своей задачей заботу о развитии германо-английской дружбы, стали оказывать гораздо более широкое воздействие.

В том же духе в 1934–1938 гг. работало так называемое Бюро Риббентропа. В 1934–1936 гг. было положено и начало сотрудничеству с французскими союзами ветеранов первой мировой войны, проведено несколько встреч с ними. Французские бывшие фронтовики приезжали в Германию, а немецкие побывали в Париже, Вердене и других городах. Вместе с моим сотрудником Абецем был основан Франко-германский комитет, чтобы культивировать официозные и приватные отношения между обеими странами. По моей инициативе Германию посетили многие французские писатели, политики, ученые, представители финансового мира и военные. Абец двинул вперед и сотрудничество немецкой и французской молодежи. Бюро Риббентропа продолжало существовать в течение всего моего пребывания послом в Лондоне и сделало многое для того, чтобы сблизить общественное мнение обеих стран. Так, хорошо известный мне сэр Томас Бичем из Ковент-Гардена по инициативе любезной леди Канард дал концерт в Берлинской филармонии, на котором присутствовал фюрер. Затем Дрезденская опера гастролировала в Ковент-Гардене. Состоялись и выступления деятелей искусства в обеих столицах. Бюро Риббентропа, насчитывавшее всего нескольких сотрудников, действительно никогда не занималось ничем иным, как всеми мыслимыми путями культивировало «good will» («добрую волю») к сближению с народами Англии и Франции.

За несколько недель до отречения Эдуарда VIII от престола никакого особенного контакта с ним я установить не смог. Это не зависело ни от короля, ни от меня, события развивались слишком стремительно. Несколько раз я встречался с Эдуардом в обществе, но это происходило в довольно широком кругу, а потому беседы были весьма краткими. Доверительная беседа с королем, которую хотели устроить мои друзья, так и не состоялась. Каждый раз этому мешало что-нибудь непредвиденное.

Однажды я услышал от авторитетных лиц, что король заявил: коронация возможна для него только вместе с (американкой] миссис Симпсон. Из тех же кругов я узнал: если король будет упорствовать в своем желании, неминуемо возникнет кризис королевской власти. Я был весьма озадачен таким ходом событий, ибо знал, сколь своенравен Эдуард VIII, и боялся, что его намерение серьезно. Но влиятельные английские круги, считал я, всеми средствами воспротивятся этому — именно этого следовало ожидать, судя по всему, что доводилось мне слышать из самых различных лагерей. Чем же все это кончится? Начавшись в Канаде, в прессе возникла кампания против матримониальных намерений кораля. Говорилось, что доминионы не могут одобрить подобный брак. Публикуя такие сообщения, английская пресса сама быстро вела кризис к кульминации. Теперь уже сомнения больше быть не могло: судьба Эдуарда VIII как короля решена.

Удрученный этим, я сидел в небольшом рабочем кабинете в доме Чемберлена на Итон-сквер, где мы продолжали пока жить, и ломал голову над тем, нельзя ли еще что-нибудь сделать с целью повлиять на ход событий. Эдуард VIII показал себя возможным поборником германо-английского взаимопонимания. Поэтому, естественно, в наших интересах было, чтобы он остался королем. Но что тут мог поделать иностранный посол? И все же я считал важным, чтобы немецкая пресса не заимствовала из английской сенсационные сообщения и ее порой весьма язвительные комментарии против короля. Я по телефону попросил фюрера дать соответствующее указание; так и было сделано.

Через одного дружественного посредника я обратился в Букингемский дворец с просьбой об аудиенции, но получил ответ: король отсутствует. Никакой возможности установить с ним контакт и услышать что-либо достоверное больше не имелось. Позже было сказано, что король находится в Белфоре. Он, несомненно, ставил собственные планы слишком высоко и переоценивал свою власть. Не думаю, чтобы Эдуард VIII с самого начала предполагал, что ему придется уйти. Для этого он был слишком самоуверенным сюзереном. Но когда затем в результате его своеволия против него выступили крупные силы политики и церкви, стали видны пределы британской королевской власти. И вскоре мы услышали по радио усталый голос покорившегося судьбе короля: Эдуард VIII возвестил британскому народу и всему миру о своем отречении от престола.

С отречением Эдуарда VIII дело германо-английского сближения лишилось одного из шансов на успех. Что касается английской стороны, то здесь оно потеряло один из тех факторов, который в числе других послужил причиной для фюрера послать меня в Лондон. Позже я узнал подробности этой печальной королевской истории. Эдуард VIII, ставший герцогом Виндзорским, сказал мне в Берлине при посещении Гитлера, что миссис Симпсон делала все от нее зависящее, чтобы побудить его отказаться от этого брака.

Наряду с множеством визитов членам королевского двора и дипломатического корпуса, а также личным друзьям, которые мне надлежало нанести и которые длились много недель, началась и моя работа в Комитете по невмешательству в Гражданскую войну в Испании.

Этот комитет было бы правильнее назвать «комитетом по вмешательству», ибо вся деятельность его членов заключалась в том, как с большей или меньшей ловкостью оправдать или затушевать вмешательство своей страны в испанские дела{16}. Это была в высшей степени безотрадная работа, а для меня она являлась таковой вдвойне, поскольку Англия зачастую склонялась на сторону красных в Испании и мне постоянно приходилось выступать против этого. Возникавшие трения все больше и больше отодвигали на задний план мою основную работу по развитию германо-английских отношений и мешали ей. Мне часто хотелось послать к черту эту злополучную Гражданскую войну, из-за которой мне приходилось вступать в конфликты с английским правительством. Поскольку мы уже связали себя с Испанией, дело не могло обходиться без инцидентов. И они действительно происходили. Обстрел Альмерии после бомбардировки крейсера «Дойчланд», инцидент с торпедированным «Лейпцигом» и другие события гораздо больше отягощали германо-английские отношения, нежели шли на пользу Франко.

Не лучше становились и отношения с Францией, от имени которой мой коллега французский посол в Лондоне Корбэн по приказу французского правительства Народного фронта (правда, зачастую вопреки своему личному желанию) должен был выступать за красную Испанию. Настоящая же борьба шла против сильного вмешательства Советов и их представителя Майского[77]. Ее я вел по большей части в союзе со своим итальянским коллегой Дино Гранди[78]. Сотрудничать с этим фашистским коллегой было не всегда легко. Гранди, который в 1943 г. сыграл главную роль в отпадении Италии от Германии и предал Муссолини, по своей натуре был ярко выраженным интриганом. Опубликованные им во время войны статьи о нашей совместной деятельности в Лондоне и о якобы принадлежащих мне от начала до конца вымышленных высказываниях об Англии, при помощи которых он хотел стать любимцем британцев, были расценены как неправдоподобные даже самой английской прессой. Если эти строки когда-нибудь попадут на глаза Гранди, пусть он знает: я еще в Лондоне распознал его! Уничтожающую оценку его фальшивой сущности дал Муссолини.

Учитывая многие трудности, я был бесконечно рад, когда Франко — хотя и медленно — одержал верх и тем самым испанская проблема исчезла с поля дипломатической борьбы. Она давила на меня почти весь период моей деятельности в Лондоне в качестве посла.

В течение всей зимы 1936/37 г., вплоть до самой весны, продолжалась перестройка здания германского посольства в Лондоне. Его предполагалось торжественно открыть большим приемом по случаю коронации Георга VI, что и было сделано.

На наше первое торжество прибыло 1400 гостей. Мне бы хотелось, чтобы их было вполовину меньше, но к тому времени у нас возникло столько обязательств, что более скромным числом приглашенных обойтись не удалось. О таких грандиозных мероприятиях каждый волен думать что ему угодно. Я их не любил. Однако в Лондоне подобная party[79] может иметь успех только в том случае, когда между гостями не протиснуться. Если придерживаться такого взгляда, то прием в германском посольстве на второй день торжеств по случаю коронации Георга VI означал, вне всякого сомнения, полный успех, ибо в обоих зданиях на Карлтон-хауз-террас, как говорится, яблоку негде было упасть. В качестве почетного гостя с английской стороны пожаловал позже пострадавший на войне брат короля герцог Кентский с супругой, красавицей гречанкой; затем присутствовали делегации различных стран вместе с дипломатическим корпусом, а также знакомые или дружественные нам представители английского общества. Пели Фрида Ляйдер и Боккельман, снова играл знаменитый скрипач Барнабас фон Гежи, танцы длились до утра. Если верить начальнику французского генерального штаба генералу Гамелену[80], то праздник удался на славу, ибо я случайно слышал, как он, прощаясь, сказал: «Этот вечер был чересчур прекрасен, чтобы понравиться мне».

Коронационная процессия, которую мы вместе с многими приглашенными гостями наблюдали из посольства и которая двигалась от Букингемского дворца к Мэлл-стрит, была грандиозным спектаклем. Еще великолепнее была коронация в Вестминстерском аббатстве, где рядом с главами делегаций привилегированные места занимали и мы, дипломаты. Когда под мощные звуки органа королевская чета, сопровождаемая прелестной герцогиней Норткумберлендской и обеими малышками-принцессами, подошла к алтарю, где ее ожидал для возложения короны архиепископ Кентерберийский, всех присутствующих охватило глубокое волнение. Я видел, как на глазах сидевшего напротив меня министра иностранных дел Идена показались слезы. Перед алтарем выстроились паладины империи в своих пурпурных и украшенных соболями мантиях и коронах, по величине и форме которых можно было определить их ранг. Все это в целом являло импозантную картину могущества и традиции и как-то странно не соответствовало обычно столь трезвой лондонской будничной повседневности! Этот контраст стал еще нагляднее к концу празднества, когда начался проливной дождь н аристократическая элита Британской империи внезапно снова превратилась в скромных «деловых людей», которые со своими сложенными пурпурными мантиями под мышкой, в уличных костюмах бросились к автомашинам или же, раскрыв зонты, пешком отправились восвояси.

В качестве представителя фюрера на коронацию был прислан фельдмаршал фон Бломберг, он жил у нас в посольстве.

За оба дня коронации я дал в честь Бломберга два завтрака: первый — с уходящим премьер-министром Болдуином (его кабинет подал в отставку), архиепископом Кентерберийским, министром иностранных дел и несколькими другими членами правительства, а второй — с мистером Невиллом Чемберленом и отдельными членами нового кабинета. Мне было важно, чтобы Бломберг установил контакт с этими влиятельными в британской политике лицами и смог доложить об этом Гитлеру.

В лице архиепископа Кентерберийского, д-ра Ланга, Бломберг познакомился с особенно влиятельным в Англии человеком. Я неоднократно встречался с д-ром Лангом в Лембетском дворце, традиционной резиденции архиепископов Кентерберийских, этих высших князей англиканской церкви, будь то встреча для обмена мнениями или же приглашение на ланч или чай. Архиепископ был человеком очень умным, сановником церкви и государственным мужем в одно и то же время.

Беседы с ним углубили мое представление о политическом значении церкви в Англии, которая, далеко выходя за рамки лишь заботы о спасении душ паствы, является одним из политических краеугольных камней Британской империи. Мы вели много бесед и об отношениях с церквами в Германии, и я (несмотря на известные разногласия в евангелической церкви) старался посредничать в установлении между ними дальнейших связей. У меня уже давно имелись контакты с епископом Чичестерским, который в первую очередь занимался германскими проблемами, и мы еще во время войны пытались через Швецию установить контакт с этими кругами.

На период моей деятельности в качестве посла в Лондоне приходится и заключение так называемого Антикоминтерновского пакта с Японией, на подписание которого я в ноябре 1936 г. летал в Берлин. Годом позже, в ноябре 1937 г., к этому пакту присоединилась и Италия. Формально не закрепленная связь Германии, Японии и Италии существовала уже довольно длительное время. Адольф Гитлер рассматривал противоречие между национал-социализмом и коммунизмом как один из решающих факторов своей политики. Поэтому следовало проверить, каким способом можно найти путь к тому, чтобы привлечь и другие страны к противодействию коммунистическим стремлениям. Таким образом, речь шла о вопросе мировоззрения{17}.

Еще несколькими годами ранее Адольф Гитлер говорил со мной о том, нельзя ли в какой-либо форме завязать с Японией более тесные отношения. Я отвечал ему, что у меня самого есть кое-какие связи с японцами и что я установлю с ними необходимый контакт. При этом выявилось, что японское правительство занимает такую же антикоммунистическую позицию, как и германское. Из этих бесед, имевших место в 1934–1935 гг., выкристаллизовалась идея сделать одинаково направленные стремления предметом переговоров.

Один из моих сотрудников, господин фон Раумер, сформулировал затем эту идею как заключение Антикоминтерновского пакта. Я доложил тогда (еще до моего отъезда в Лондон) этот план Гитлеру, который с ним согласился. Фюрер пожелал, чтобы подготовка к осуществлению данного плана велась не по линии германской официальной политики, поскольку здесь речь идет о мировоззренческом вопросе. Поэтому он поручил мне подготовить указанный пакт, который и был в 1936 г. заключен при посредничестве Бюро Риббентропа. По этим причинам под договором стоят и моя подпись. Смыслом и целью пакта были совместные меры по отражению коммунизма. Пакт должен был воспрепятствовать разлагающим стремлениям Коминтерна в разных странах. Это недвусмысленно вытекает из преамбулы соглашения с Италией, в которой говорится:

«Исходя из того что Коммунистический Интернационал постоянно угрожает цивилизованному миру на Востоке и Западе, нарушает и разрушает их мирное состояние и их строй; будучи убежденной, что только тесное сотрудничество всех заинтересованных в сохранении мира и порядка государств может уменьшить и устранить эту опасность; принимая во внимание то, что она с несгибаемой решимостью борется против указанной опасности и готова рука об руку с Германией и Японией, которые, со своей стороны, вдохновляются таким же стремлением, дать отпор Коммунистическому Интернационалу и бороться против общего врага, Италия присоединяется к соглашению против Коммунистического Интернационала, заключенному 25 ноября 1936 г. между Германией и Японией».

Пакт возник из сознания, что только созданный на длительный срок общий оборонительный фронт всех здоровых государств мог положить конец угрожающей всему миру опасности. Поэтому я выражал тогда надежду на то, что остальные культурные государства тоже осознают необходимость своего объединения против деятельности Коммунистического Интернационала и пожелают присоединиться к данному соглашению. Эта надежда оправдалась хотя бы потому, что вскоре к соглашению присоединилась на основании своего опыта Гражданской войны Испания, а затем с течением времени и еще семь других государств.

На Нюрнбергском процессе эти не имевшие жесткой формы связи по Антикомиитерновскому пакту изображались таким образом, будто я сплочением так называемых держав оси вместе с Японией и Италией планомерно подготовил вторую мировую войну, чтобы обеспечить этим державам мировое господство. Это утверждение столь же фантастично, сколь и исторически неверно. Начальник американского генерального штаба Маршалл прав, говоря: «На самом деле ось существовала только на бумаге». Решившейся на войну и планомерно подготовлявшей ее группы трех держав действительно не существовало; германской стороной ничего подобного не планировалось и ведущих к тому действий не предпринималось.

В намерения Гитлера входило подтолкнуть к участию в антикоммунистическом фронте также и Британскую империю. Именно данная мысль не в последнюю очередь побудила его поручить мне, тогдапп;му германскому послу в Лондоне, дипломатическое формирование этого блока стран, выступающих за сохранение существующего мирового порядка.

Когда я в ноябре 1937 г., после подписания Италией Антикоминтерновского пакта, вернулся из Рима в Лондон, у меня состоялась беседа по этому поводу с английским министром иностранных дел Иденом. Я хотел доказать ему значение этого идеологического сплочения для всего культурного мира. Когда Иден заявил мне, что в Англии подписание Аитикоминтерновского пакта германским послом в Лондоне воспринято с неудовольствием, я со всей откровенностью растолковал ему смысл и цель пакта и его значение для всего некоммунистического мира, а тем самым и для Британской империи. Я указал на то, что этот пакт не направлен ни против кого другого, кроме мирового коммунизма, и что он открыт для вступления в него и Британии. Но я натолкнулся на полное непонимание со стороны Идена, и даже позже мне никогда не доводилось услышать от английского правительства хоть что-то насчет этой инициативы. В Англии не хотели видеть коммунистической опасности.

Это было в 1937 г., а сегодня, в 1946 г., когда я пишу эти строки в своей нюрнбергской камере, мои усилия по созданию блока стран порядка против большевизма хотят изобразить как заговор, направленный на развязывание агрессивной войны с целью «завоевания всего мира»!

Разумеется, Антикоминтерновский пакт скрывал в себе и политический момент, причем момент этот был антирусским, потому что носителем идеи Коминтерна являлась Москва. Гитлер и я надеялись Антикомиитерновским пактом создать определенный противовес России, ибо между Советским Союзом и Германией имелось тогда и политическое противоречие.

Да и в том, что касалось Англии, у нас не было иного пути, кроме как продолжать и далее нашу антикоминтерновскую политику. Только в качестве наивозможно сильного партнера могли мы помочь приобрести решающее влияние тем кругам в Англии, которые видели наилучшую гарантию будущего своей страны в совместных действиях с Германией. Была избрана наименее жесткая форма Антикоминтерновского пакта, а на первый план выдвинута мировоззренческая сторона, для того чтобы и в дальнейшем оставить себе дипломатическую свободу рук для эвентуального альянса с Англией.

Целью германской внешней политики было убедить Англию в том, что при выборе между возможной расстановкой сил в виде союза против Великобритании и германо-английским союзом следовало предпочесть именно последний.

Еще несколько слов насчет моих донесений фюреру об Англии.

Пробыв несколько месяцев в Лондоне, я направил ему подробный отчет о моих впечатлениях. В этом отчете я выразил свое убеждение в том, что Англия сильна, ее руководящий слой — героический, а главным направлением британской внешней политики, как и прежде, является balance of power в Европе. Эти факты лежали в основе и всех последующих донесений Адольфу Гитлеру, написанных за период моего пребывания послом в Лондоне. Представленная обвинением в Нюрнберге моя памятная записка от 2 января 1938 г. обобщает эти сообщения и подтверждает их. Само собой разумеется, долг посла, поставленного на такой важный пост, как Лондон, в затребованном главой государства донесении о позиции Англии на будущее — принимать в расчет все возможности; извлекать же отсюда выводы — дело фюрера.

Я упоминаю об этом ввиду той пропаганды, которая велась против меня во время, а также и после войны как в Германии, так и за границей. Утверждалось, будто я неправильно информировал фюрера о силе и позиции Англии. В частности, мне говорят, что бывший имперский министр финансов граф Шверин фон Крозиг написал записки, в которых можно прочесть, будто я неправдиво, неверно и неполно ставил фюрера в известность о происходившем в Англии. На самом же деле все было совсем наоборот, и я еще более удивлен высказываниями графа Шверина, потому что именно ему я тоже не раз заявлял, что, по моему убеждению, Англия будет сражаться. Именно в таком духе я и информировал фюрера из Лондона.

Такие утверждения, продиктованные дешевым приспособленчеством, опровергнуты самим Нюрнбергским процессом.

По мере осознания того, что Германия не желает связывать себя сохранением status quo в Центральной Европе и рано или поздно возможно военное столкновение в Европе, надежда на понимание со стороны дружественных ей английских политиков (если только они в настоящее время не играют всего лишь предназначенную им роль) постепенно исчезает. Тем самым поставлен судьбоносный вопрос: не окажутся ли Англия и Германия в конечном счете поневоле в разных лагерях и не придется ли им однажды снова выступить друг против друга? Для ответа на этот вопрос необходимо принимать в расчет следующее.

Изменение status quo на Востоке в германском понимании осуществимо лишь насильственным путем. До тех пор пока Франция знает, что Англия, так сказать, взяла на себя ответственность за предотвращение опасности, грозящей Франции со стороны Германии, и стоит за ней, выступление Франции на стороне своих восточных союзников (а тем самым германо-английская война) является вероятным и во всяком случае всегда возможным. Это верно даже в том случае, если сама Англия войны не хочет. Англия, считающая, что она должна защищать свои интересы на Рейне, просто-напросто будет автоматически втянута в нее Францией. Таким образом, форсирование германо-английской войны путем германо-французского конфликта практически находится в руках Франции. Отсюда следует далее, что война между Англией и Германией из-за Франции может быть предотвращена только в том случае, если последняя заранее знает, что сил Англии для обеспечения совместной победы не хватит.

Такая ситуация могла бы заставить Англию, а тем самым и Францию в силу необходимости примириться с некоторыми такими вещами, которые сильная англо-французская коалиция никогда бы не потерпела. Такой случай мог бы, к примеру, возникнуть, если бы Англия ввиду ее недостаточного вооружения или вследствие угрозы своей империи со стороны превосходящей группировки держав (например, Германии, Италии, Японии), а тем самым сковывания ее сил в других местах оказалась неспособной обеспечить Франции достаточную поддержку в Европе.

Что же касается вопроса о расстановке держав в виде различных группировок, то она зависит от дальнейшего хода развития, от нашей политики союзов, а также и от характера последующего формирования отношений Англии с Америкой.

Неблагоприятным для Англии явилось бы, если бы ей пришлось одной, будучи еще недостаточно вооруженной, противостоять указанной коалиции. Однако эта расстановка сил должна быть прочной, и у Англии, как и у Франции, не должно существовать никакого сомнения насчет того, что Италия и Япония твердо стоят на нашей стороне и в надлежащем случае совместные силы данной группировки будут незамедлительно введены в бой. Италия и Япония столь же серьезно заинтересованы в сильной Германии, как и мы — в сильной Италии и сильной Японии.

Существование новой Германии стало в последние годы большим преимуществом для экспансионистских стремлений обеих стран{18}. Если мы будет указывать на это, а также на те цели, которых нам следует в будущем совместно добиться, нам удастся обеспечить, чтобы в соответствующий момент обе эти державы заявили о своей солидарности с нами. В такой ситуации было бы возможно, что Англия в случае конфликта Германии с одним из восточных союзников Франции удержала бы последнюю от вмешательства в этот конфликт, дабы он остался локализованным, а самой Англии в результате французского вмешательства в него не пришлось бы в неблагоприятных условиях сражаться за свою мировую империю эвентуально в трех местах: в Восточной Азии, на Средиземном море и в Европе. Ради локальной центральноевропейской проблемы Англия, даже если бы она стала значительно сильнее Германии, по моему мнению, пойти на борьбу не на жизнь, а на смерть за свою мировую империю не рискнет. Франция же в таком случае едва ли решилась бы одна, без Англии, устремиться на германские укрепления на Западе.

Решающим обстоятельством кажется мне в данной связи та быстрота, с какой центральноевропейский конфликт будет победоносно завершен. При молниеносном успехе, я уверен, Запад не выступит. Затяжка же его могла бы вызвать у вражеских государств впечатление, будто они все-таки переоценили силы Германии, и, таким образом, момент вмешательства западных держав приблизился бы.

По этим причинам, как я полагаю, мы и впредь заинтересованы в укреплении оси Берлин — Рим и треугольника Берлин — Рим — Токио, а также во вступлении других государств в эту группировку. Чем сильнее дружественная нам группировка, тем легче было бы в предполагаемом конфликте Германии в Центральной Европе удержать в стороне от него Англию, а тем самым и Францию, обеспечить к нашей пользе его локализацию. Я даже считаю, что мы должны постоянно крепить эту дружбу и устанавливать дружеские отношения со все новыми странами.

Бывший французский премьер-министр Флацден в одной статье о коалиции Германия, Италия и Япония и обеих демократий Англия и Франция плюс Россия писал недавно, что каждая из них сама по себе стремится привлечь как можно больше стран на сторону своих воззрений. При рассмотрении успешных усилий Англии в этом смысле (упомяну, к примеру, Португалию, которая вновь быстро сближается с нею и куда не так давно прибыл бывший личный секретарь Остина Чемберлена [Селби], а также Турцию, на которую сильное проанглийское влияние оказал сэр Перси Лоррейн, один из лучших английских дипломатов) создается впечатление, что эта информация Фландена исходит от его английских друзей. Но в первую очередь Англия и в будущем будет стараться ослабить ось Берлин — Рим, а также расчленить треугольник Берлин — Рим — Токио. Влиятельные круги в Англии постоянно ведут работу, направленную на достижение взаимопонимания с Италией, а также Японией. Так, в Японию Форин офис послал летом своего лучшего сотрудника сэра Роберта Крэйджи. Ради того, чтобы иметь возможность защитить сердце Британской империи, Англия, на мой взгляд, в данный момент будет делать все, дабы даже эвентуально с большими жертвами для себя вновь установить хорошие отношения с Италией и Японией, т. е. нанести ущерб Германии. По моему разумению, Германия, Италия и Япония должны, напротив, крепко держаться друг за друга, ибо именно в этом и состоит сила их позиции на мировой арене. Мне кажется, следует порекомендовать всем этим трем государствам стремиться к дружбе с любым, даже самым малым государством в сфере своей досягаемости. Это принесет пользу также с точки зрения разведки и пропаганды, а в случае серьезного конфликта, как я полагаю, чем больше будет таких друзей, тем лучше. Опасно было бы из-за неопределенной английской дружбы не сделать выбора в пользу других стран и отказываться от надежных дружественных отношений с ними. В результате можно оказаться сидящими между стульями. Вопрос о том, должна ли та или иная дружба поначалу предпочтительнее устанавливаться или поддерживаться в нежесткой форме или же было бы лучше, чтобы она сразу заключалась в какой-либо определенной форме (например, антикоминтерновского движения), должен, по моему мнению, в каждом отдельном случае решаться особо.

Что касается Англии, то наша политика, как я считаю, должна и далее быть направлена на компромисс при полном соблюдении интересов наших друзей. Нам следует и впредь укреплять у Англии понимание того, что компромисс и взаимопонимание между Германией и ею в конечном счете все же возможны. Эта перспектива смогла бы, например, в случае локального конфликта в Центральной Европе, не затрагивающего жизненные интересы Англии, оказать сдерживающее воздействие на возможные намерения правительства последней вмешаться в данный конфликт.

Все же было бы лучше, если бы наша вырисовывающаяся расстановка сил в настоящее время выглядела для внешнего мира по форме еще не вполне закрепленной. Однако в долгосрочной перспективе это никоим образом не меняет того факта, что образование двух противостоящих друг другу фронтов со временем будет поневоле становиться все более явным.

На вопрос, сможет ли быть тогда вообще еще найден германо-английский компромисс, на мой взгляд, следует ответить таким образом: если Англия с ее союзами окажется сильнее, чем Германия и ее друзья, она, по моему разумению, рано или поздно удар нанесет. Если, напротив, Германии удастся осуществить свою политику союзов так, что германская группировка будет сильнее или равноценна английской, Англия, возможно, все же попыталась бы еще достигнуть компромисса. Однако при застывших фронтах внезапный компромисс между ними при наличии весьма разноречивых интересов кажется мне немыслимым.

Попытка достижения его могла бы быть предпринята только двумя противостоящими друг другу государствами, причем за счет своих партнеров по группировке. Следуя этому ходу мыслей, можно было бы, например, представить себе теоретически, что Англия, оказавшись перед лицом превосходящей группировки, вдруг предложила бы Германии далеко идущий компромисс. Такой поворот политики на 180 градусов довольно часто происходил в истории ранее, когда войны являлись личным делом монархов, а народы зачастую даже не знали, за что они сражаются. В нашем нынешнем, современном, политизированном мире он едва ли мыслим, а уж в странах демократии наверняка неосуществим. Германский же вклад в такой компромисс мог бы быть произведен только за счет наших друзей. Такого рода политика, на мой взгляд, для Германии невозможна. Не говоря о других причинах, такая политика шатаний из стороны в сторону таила бы в себе чудовищный риск, а именно риск изоляции, ибо какую гарантию смогла бы получить Германия от Англии, что та будет действительно соблюдать такую вынужденную крайней необходимостью договоренность? Лично мне кажется, что такой гарантии вообще не существует.

Поэтому на вопрос, возможно ли еще германо-английское взаимопонимание, следует ответить: пока фронты еще не застыли, такое соглашение само по себе еще мыслимо. Однако, как видно из прилагаемого донесения и из данной записки, это дело весьма трудное, ибо Германия желает формировать свое будущее иначе, чем, по всей видимости, готова дозволить нам Англия в случае совместной политики (см., в частности, прилагаемое письмо лорда Лондондерри).

Только энергичные действия английского премьер-министра в нашем духе и против вышеупомянутых крупных актов сопротивления, возможно, еще смогли бы повернуть ход событий. Можно было бы представить себе, что английский премьер-министр (если только он не поддастся психозу германской силы и германского стремления к могуществу, а принципиально верит в возможность германо-английской дружбы) все еще охотно будет искать такой широкий, трезвый компромисс, не ставя при этом под угрозу жизненные чисто английские интересы. Это тот самый тезис, который столь подчеркнуто отстаивает в последние месяцы в «Обсервер» Гарвин. Когда я недавно спросил Чемберлена, каково его мнение насчет этих последних статей Гарвина, в ответ он лишь произнес: «Слишком длинны, а потому я их не читаю».

Очищающее атмосферу в Европе воздействие могла бы оказать четкая английская уступка в желаемом нами духе по австро-чехословацкому вопросу. Но, насколько я могу судить по имевшемуся у меня до сих пор опыту, такой поворот невероятен, и полагаю, что в лучшем случае Англия однажды будет силой обстоятельств вынуждена терпимо отнестись к такому решению. Мое суждение, что официальными переговорами с Англией эта проблема решена быть не может, подкрепляется тем фактом, что Чемберлен и в области внутренней и в области внешней политики увяз (вместе с Францией) в такой системе, которая делает принятие крупных решений бесконечно трудным.

Если же фронты однажды застынут, то тогда лишь аномальные перемещения центров власти или же события в Европе либо во всем мире (большевизация Франции, крах России, серьезные изменения у наших партнеров) смогут толкнуть политическое развитие в другом направлении. Но строить политику на таких возможностях нельзя. Поэтому, на мой взгляд, правильным является продолжать нашу внешнюю политику по избранной линии.

В заключение хотел бы обобщить мои взгляды в виде следующих ключевых тезисов:

1. Англия в своем вооружении отстает, поэтому делает ставку на выигрыш времени.

2. Она верит, что в гонке с Германией время работает на Англию. Использование своих превосходящих экономических возможностей для вооружения. Время для расширения своих союзов (например, с Америкой).

3. Визит Галифакса[81] следует поэтому рассматривать как разведывательный и перестраховочный маневр. Друзья Германии и Англии тоже во многом играют предуказанную им роль.

4. Англия и ее премьер-министр, как я полагаю, после визита Галифакса не видят представляющейся им возможной базы для договоренности с Германией. Они считают национал-социалистическую Германию способной на все что угодно, как и мы — англичан. Поэтому они боятся, как бы сильная Германия однажды не заставила их пойти на неприемлемые для них решения. Дабы воспрепятствовать этому, Англия на всякий случай в своих военных и политических мерах ориентируется на конфликт с Германией.

5. Выводы, которые нам надлежит сделать отсюда:

1) Во внешней политике — продолжение курса на взаимопонимание с Англией при соблюдении интересов наших друзей.

2) Упорное создание в условиях полной секретности, без какой-либо огласки, союзнической группировки держав против Англии, т. е. практически укрепление нашей дружбы с Италией и Японией. Далее, привлечение на нашу сторону всех тех государств, интересы которых прямо или косвенно согласуются с нашими. Тесное и конфиденциальное сотрудничество с этой целью дипломатов трех великих держав.

Только таким образом мы сможем противодействовать Англии, дойдет ли дело однажды до компромисса или же до конфликта. В этой дипломатической игре Англия будет противником твердым и резким.

6. Решение особого вопроса о том, должны ли в случае конфликта Германии в Центральной Европе вмешаться в него Франция, а тем самым Англия, зависит от обстоятельств и момента возникновения и окончания этого конфликта, а также от военных соображений, которые здесь рассмотрению не подлежат. Некоторые свои взгляды на сей счет я хотел бы доложить фюреру устно.

Таково мое восприятие положения, возникшее после тщательного изучения всех обстоятельств. Вот уже ряд лет я тружусь с целью установления дружбы с Англией, и для меня не было бы ничего более радостного, чем если бы она оказалась возможной. Когда я попросил фюрера послать меня в Лондон, мысль об удаче этого дела вызывала у меня скептицизм, но, принимая во внимание позицию Эдуарда VIII, казалось необходимым предпринять последнюю попытку. Сегодня я во взаимопонимание с Англией больше не верю. Англия не желает иметь V себя под боком сверхмощную Германию, которая представляла бы собою постоянную угрозу ее островам. Ради этого она будет воевать. Но от национал-социализма ждут гигантских свершений. Это осознал уже Болдуин, а Эдуарду VIII пришлось отречься от престола, ибо не было никакой уверенности, что пои своей установке он будет соучаствовать в проведении враждебной Германии политики. Чемберлен поставил Ванситтарта, этого наиболее значительного и упорного нашего противника, на такой пост, который дает ему возможность играть решающую роль в дипломатической игре против Германии. Любой день, когда в дальнейшем (совершенно независимо от того, какие тактические интермедии взаимопонимания ни пытались бы с нами разыгрывать) наши политические соображения не определялись бы в принципе мыслью об Англии как о нашем наиопаснейшем противнике, явился бы выигрышем для наших врагов.